За краем зеркала

Фамилия Усмешки — Дуалов, имя у него тоже было, но все звали только по фамилии. Его перевели к нам в отдел всего месяц назад. Усмешка Дуалов быстро получил приз зрительских симпатий, природный балабол. С одними людьми мы готовы делить горести и радости, с другими месячную отчетность, сводный анализ, диаграммы оборотов. Как-то во время перерыва на обед он занял место напротив меня. Я предпочитал всегда обедать в одиночестве. Он попросил пожить у меня пару недель. Он говорит: — У тебя такой вид, что даже золотая рыбка с тобой жить не станет, досрочно сольётся с вечностью, — лицо оскалила широченная улыбка. Он был не совсем прав, по каким-то причинам даже мухи не залетали в окно моей квартиры. Он говорит: — Только никаких разговоров на личные темы. В общем-то, ещё и поэтому я решил переехать именно к тебе — ты не станешь задавать глупых вопросов. Усмешка считал разговоры на тему «где родился, как учился» чем-то вроде бесполезной болтовни. Он говорит: — Если нам есть, что обсудить и что сделать, то какое значение имеет родословная. Люди прибегают к этой теме, когда точки соприкосновения облизаны со всех сторон, а разговор поддержать надо. Разговор ради разговора не более чем этикет, рулон туалетной бумаги. Как-то за кружкой пива он подшутил надо мной: — Ты так крепко вцепился в работу, потому что без нее тебя не существует, неужели работа — это единственное, что делает тебя живым? И я ляпнул в протест, что давно хочу написать книгу, но времени и материалов пока нет. — И как же ты собирался писать? — Недоумевал Усмешка. Мне стало не по себе, я ответил: — Хватит, я немного перебрал и наговорил лишнего. Да, была потребность. К чему она? Мне даже не заплатят. Тем более квартальные отчеты на носу. Неизвестно, что выглядит смешнее: неуклюжие оправдания или сам оправдывающийся. Дуалов смеялся, закрыв лицо ладонями, потом посмотрел на меня холодным и прямым взглядом. Он говорит: — Заткнись, объясню тебе одну вещь. Ты — ходячий покойник, как все твои коллеги, только ты не прикидываешься. Если не напишешь книгу, то через десять лет три месяца и одиннадцать дней, ты спрыгнешь с крыши бизнес центра. Закончишь жизнь брызгами на асфальте, красной кучей месива из внутренних органов. Вместо фанатов твоего творчества, которые устроят драку из-за сувенирных кусочков мозга, будет группа полицейских, спешно собирающих органический мусор. Ты давно готов родить бунт, а я буду принимать у тебя роды. У меня отвисла челюсть, никогда не видел его настолько серьезным и осмысленным. Усмешка закатился еще большим смехом, так же моментально успокоился и добавил: — Я не шучу, единственное, дата может не совпадать. Позже или раньше, неважно. В этом он был тоже не совсем прав. Прежде, чем «раньше» и «позже» станут самыми обычными, дистиллированными и обезличенными промежутками времени. До этого разговора, до этой встречи. Сначала тебе будет двадцать лет. А когда тебе двадцать, ты с радостью берешься за любую работу. Тебя подкупает эта магия обмена свободного времени на деньги. Потом с таким же энтузиазмом ты берешься за построение отношений. По мнению психологов один из самых распространенных страхов среди людей — это страх одиночества. Это еще одно оправдание. Отражение поговорки: «От себя не убежишь». Потому что, если убегать, все пойдет к чертям. Карие распахнутые настежь глаза, большие и блестящие. Большие, что чуть ли не в полный рост он может видеть в них своё отражение. Блестящие мелким женским плутовством и сплетничанием. В его мозге в несколько раз меньше белка foxp2, и он молчит, в её мозге зона речи в несколько раз шире и она говорит: — Твоя мама сказала, что твой брат поправился. — Она улыбается, и продолжает: — Твоя мама сказала, что у него растёт пузо. — Улыбка растягивается ещё шире. И он отвечает: — Лучше бы в нем пролетарская ненависть росла. Легкая усмешка дергает уголки его губ вверх. В комнате пахнет шоколадным шампунем и ее остроумием. Если хочется заполнить интерьер квартиры чем-нибудь веселым, заполните его женщиной. И она говорит: — Скоро у тебя на портрет Сталина только и будет вставать. Она смеётся. Он протягивает руку, подставляет указательный палец ей под нос, будто примеряя накладные усы, и говорит: — Прикажи меня расстрелять, только с акцентом. Ее улыбка стекает в обиду. Он стекает на пол, растягивается и говорит: — Ты знаешь, что такое экзистенциальный бунт? Так вот, кажется я им беременен. Усмешка не сходит с его лица. В комнате погас свет. Заглушенный синтепоном одеяла недовольный голос бормочет: — Ложись уже спать. Это особый сорт тревоги, не имеющий ничего общего с инстинктами. Ты перестаёшь трахаться ради удовольствия. Секс становится механической функцией размножения. Дело вовсе не в количестве партнеров, изощренности техник, функциональности девайсов. Быть человеком становится мало. Ты разучаешься досугу в общепринятом значении этого слова. Ты разучаешься ничего не делать. Тебе непременно нужно разъебаться. Только тогда на следующее утро сможешь проснуться белым и нейтральным, как лакмусовая бумажка, готовая к погружению в тестируемую субстанцию. Тебе тесно быть человеком. Водоворот короткометражных образов и воспоминаний может затянуть на долгие часы. Контраст неба изменяется от чёрного к темно-синему. Вся фишка в том, что экзистенция уже давно из усталой бытовой прозы превратилась в ежедневный и, хуже всего, добровольный аборт. Контраст неба изменяется от синего к голубому. Вся беда в том, что не каждый сможет, родит бунт. Потому что, если оставаться молчаливым свидетелем, даже остроумие идет к чертям.