Looking Glass

      Вопреки общепринятому мнению, Бакуго вполне имел представление о том, что его поведение вряд ли достойно героя большую часть времени. Это осознание обычно приходило в тишине, в смысле, уже после того, как он вдоволь наорётся, в порыве ярости прибегнув к насилию как к верному средству достижения целей. Бакуго не сдерживался: если он был зол — бешенство не прикрыто, если счастлив — это было всё равно, что пытаться спрятать сверхновую в кармане. Не получалось, несмотря на все старания.       Когда ему грустно? Когда он напуган? Ну, это он тоже не особо скрывал. Характер у него был взрывоопасным во всех смыслах.       Мама Катсуки очень рано обнаружила, что её ребенок несчастен. И это облегчило общение между ними, потому что очевидные вещи не было особого смысла скрывать. Так что Катсуки не сильно прятался, относительно легко совершая переход к своему Истинному Я (и боже, он ненавидел этот дерьмовый, заезженный термин для всего этого). Бакуго появился на свет несчастной маленькой девочкой, а к четырем годам стал более злобным, но в то же время и более счастливым маленьким мальчиком для всех своих сверстников и соседей. И в каком-то смысле всё это вышло настолько просто, что Катсуки втайне подозревал, что случившееся с Деку было своеобразным наказанием от Вселенной.       Твоя гордость, твоё оружие, которое ты используешь, чтобы причинять боль другим… в итоге оно забёрет того человека, которого ты мучил, а ты будешь жить дальше с сожалением о том, что делал с ним, до конца своей жалкой самовлюбленной жизни.       Мидория Изуку исчез, когда Катсуки было всего шесть. Самый обычный день, он и другие дети игрались возле качелей. Они ненадолго бросили Изуку одного (он снова плакал), а когда вернулись, его уже не было. Если бы Катсуки напрягся, он наверное бы вспомнил, что почувствовал, обнаружив пустую песочницу. Сначала недоверие, потом гнев, позже — растерянность. Куда делось это ничтожество? Он подумал тогда, что Изуку просто спрятался или побежал плакаться матери о произошедшем, но ни на секунду не задумался, что его друг, а иногда и жертва издевательств, по-настоящему исчез. Только не в их размеренно-ленивом спальном районе. Такие вещи мелькали иногда в новостях, но выливались лишь в наставления матери не разговаривать с незнакомцами.       Он пошёл и рассказал всё родителям, в свою очередь позвонившим Инко Мидории. Поначалу вялые поиски к вечеру развернулись в полноценную поисковую операцию, так как никаких следов Изуку за день так и не нашли. Он словно растворился в воздухе, подхваченный какой-нибудь крылатой тварью из сказок. Дни перетекали в недели, и постепенно гнев Катсуки на друга перерос в раскаленную добела ярость. Потом ярость утихла, уступив смятению, а позже и страху с печалью.       Этого не должно было произойти. Он никогда не хотел, чтобы Изуку исчез, по крайней мере, по-настоящему. Он пытался внушить это себе, оправдываясь. Он просто хотел немного ожесточить Изуку, сделать круче. Как он собирается стать похожим на Всемогущего, если хнычет от царапин на коленках? Он не хотел, он не-       Неважно, чего он хотел.       Тоненький, коварный голосок шептал ему в затылок: «Всё из-за тебя. Его нет, и его последним воспоминанием о тебе будет то, как ты ненавидел его, как ты хотел, чтобы его не стало».       Недели перетекали в месяцы, и Катсуки остался один на один со своей печалью, винить в которой он мог только самого себя.

***

— Это следы от твоей причуды?       Киришима был первым, кому хватило храбрости спросить, может быть потому, что он в принципе был первым, кто смог увидеть. У себя дома Катсуки часто расхаживал без повязок или рукавов. Он чувствовал себя комфортно в компании Киришимы, возможно, даже слишком комфортно. По неосторожности Катсуки пригласил его к себе позаниматься, и теперь сидел в футболке и трениках, решая домашку на полу своей спальни.       От вопроса по спине Катсуки пробежал холодок — звоночек из времён, когда ему было что скрывать. Он с трудом подавил желание вжать запястья в ковёр, скрывая белёсые шрамы-заплатки, покрывающие почти всю кожу до локтей. Его голос был резким, хотя он был таким вне зависимости от вопроса. — Что ты, блять, сейчас спросил?       Лицо Киришимы приняло оттенок его волос, когда он понял, что задал вопрос слишком внезапно и прямо. Юноша приподнял руки в извиняющемся жесте. — Сорян, бро, не фильтрую, что говорю.       Это была отличная возможность закрыть тему, но Катсуки всё ещё видел искры любопытства в глазах его друга. Он попытался задавить раздраженный вздох, но удалось лишь отчасти. Чёрт возьми, Киришима ведь не оставит это просто так. — Да, — бросил он, потому что частично так и было. Иногда он оставлял на себе следы причудой, ещё одним способом поранить себя.       Киришима, казалось, почувствовал, что в этой истории кроется что-то ещё; брови нахмурились в замешательстве. Катсуки отказывался встретиться с ним взглядом — его одолевало какое-то странное сочетание смущения и раздражения одновременно. — Но разве тело человека не должно быть устойчиво к собственной причуде? — удивился Киришима, задумчиво потерев пальцами подбородок. Катсуки изо всех сил старался не чувствовать себя, как на допросе. Он напомнил себе, что Киришима его друг, и попробовал выполнить парочку из тех уебанских дыхательных упражнений, которым его учили на терапии. — Да, — повторил он сквозь стиснутые зубы. Дерьмоволосый же не совсем тупой, правильно?       Медленно Киришима приходил к верному выводу. Выражение его лица из замешательства преобразилось в ужас и печаль. Катсуки приготовился к чему-нибудь отвратительному вроде жалости. Повисла неловкая пауза. Он подумал, может ли человек реально сдохнуть от стыда и позора?       Тогда Киришима сказал кое-что неожиданное и крайне наблюдательное, учитывая впечатление, которое он обычно производил. — Я рад, что тебе постепенно становится лучше. — Чего? — ещё одна волна паники. Он уставился на Киришиму, словно у того выросла вторая голова. — Ну, они старые, верно? — Киришима указал на шрамы, выдавив нервную, но широкую улыбку, которая, как ему, видимо, казалось, должна была успокаивать. — Я имею в виду, что, судя по их состоянию, сейчас дела у тебя идут… лучше, чем тогда. Я очень рад, — он кинул на Катсуки слегка обеспокоенный взгляд, словно обдумывая следующие слова. — Эм… Если это так, конечно. В ином случае я беспокоюсь за тебя и считаю, что нам стоит, типа, поговорить- — Мне лучше, — выпалил Катсуки, потому что смотреть, как Киришима пытается не сесть в словесную лужу, было неловко для них обоих. Он бы предпочел убиться о кирпичную стенку, чем начать обсуждать своё детство, будто на приёме у психолога. Было сложно подобрать верные слова даже перед специалистом, не говоря уже о друге. Здесь нельзя было равнодушно рассказывать, словно это тебя совсем не парит.       Киришима вздохнул с облегчением. Он провел рукой по спутанным волосам, уже куда искреннее улыбнувшись Бакуго. — Здорово! Это здорово, — он повертел ручку в пальцах. Если бы Катсуки смотрел на него, а не на стену, он бы заметил легкий румянец, который пополз по шее Киришимы, когда тот добавил: — Я бы не хотел, чтобы самый храбрый мужик, которого я знаю, страдал.       Откладывая папку с домашкой до утра, Катсуки словил себя на мысли, что Киришима не колебался, назвав его «мужиком» (не все удостаивались этого звания). Он попытался скрыть довольный румянец, разливающийся по его лицу, но с треском провалился и уткнулся лицом в покрывало на кровати. — Что ты вообще несёшь? — пророкотал Бакуго, чувствуя на себе взгляд Киришимы и слыша весёлые нотки в его голосе: — Бро, ты покраснел? — Заткнись нахуй, пока я не засунул твою голову тебе в зад, — отрезал Катсуки. Друг рассмеялся, и этот звук отозвался в сердце чем-то странным и тягучим, словно тёплой, сладкой карамелью.       К счастью, Киришима был слишком покладистым (или просто опасался, что терпение Катсуки на пределе), чтобы добавить что-то ещё.

***

      Итак, Катсуки открылся Киришиме. Бывали моменты, когда он был уверен, что пожалеет об этом, но старался не зацикливаться, чтобы не беспокоиться лишний раз. Киришима вечно крутился вокруг него, словно гиперактивный щенок, и Бакуго был вынужден признать, что ему нравится это внимание.       А вот нравилось ли ему то, что Киришима, похоже, твердо решил узнать о нём всё — уже другая история.       Он привык, что к нему относятся как к человеку, которого стоит бояться или хотя бы опасаться, и знание того, что им кто-то так интересуется, льстило и раздражало в равной степени. Катсуки ценил внимание, ведь оно делало его конкурентоспособным, а Киришима был более чем рад побаловать его тренировочным боем. Или семью боями. Их дружба могла показаться окружающим по меньшей мере странной, учитывая их склонность регулярно выбивать друг из друга дерьмо ради забавы.       У Катсуки раньше никогда не было друга, так хорошо ему подходящего.       А затем наступила Годовщина, и Катсуки понял, что всё вокруг вновь и вновь напоминает ему о том дне, куда бы он не посмотрел. День исчезновения Деку он мысленно назвал Годовщиной, потому что именно это название регулярно всплывало в прессе. У него зачесалась кожа, когда он вспомнил, как торжественно репортеры смотрели в камеру, словно им правда было дело до исчезновения Деку. Всё это злило его и делало до странного хрупким. До такой степени, что даже сраный учитель заметил, что душевное равновесие Катсуки разваливалось на части.       Это смущало и, следовательно, бесило ещё сильнее.       И потом он выставил себя дебилом перед классом из-за слов блядского Винограда. Серьёзно, хотелось бы думать, что он выше этого.       Обиженный сам на себя, Катсуки ушёл домой. Единственным спасением было то, что никто не встретился ему на пути и не остановил; он был в шаге от того, чтобы выкинуть что-нибудь отвратительное вроде слёз или маленького взрыва. Его комната была хорошим бомбоубежищем, несмотря на размер. Катсуки бездумно поджег несколько тетрадей, выпавших из брошенного на пол рюкзака, и угрюмо плюхнулся на пол. Ему хватило ума удостовериться, что больше ничего не вспыхнет по случайности, перед тем как переползти на кровать и упасть лицом вниз.       Успокоившись, Катсуки понял, что по-хорошему ему стоило просто пропустить уроки. Он уже достаточно пережил, чтобы понимать: в этот день ни он, ни остальные причастные к тому событию не могли нормально функционировать. Его мама всегда приглашала Инко на обед, чтобы все точно знали, что мама Изуку не одна, что она ела и выходила из дома. Митсуки по-прежнему звонила Катсуки почти каждый час, чтобы убедиться, что он в порядке. Никто не понимал, зачем его мама всё это делает, но они не обесценивали её старания. Катсуки не орал на неё, когда она звонила, Инко не игнорировала стук в дверь и смс. Оба делали вид, что это помогает.       Мысль о том, что ему, вероятно, надо бы разок самому проверить мать Деку, периодически посещала его, но он её решительно подавлял. Это не было бы хорошо воспринято, учитывая, что Катсуки был, ну, Катсуки.       Стук в дверь несколько часов спустя не был неожиданностью. Ещё не поднявшись, он уже знал, что это Киришима. Бакуго не ответил, даже когда друг начал звать его по имени; он был не в том состоянии, чтобы находиться рядом с кем-либо. На пару мгновений повисла тишина, а потом послышались шаги удаляющегося от крыльца Киришимы. Катсуки смог расслабиться, только когда совсем перестал их слышать. Он проигнорировал маленькую, тупую часть себя, которая хотела, чтобы друг был чуть более настойчив. Бакуго сжал руки под подушкой. Он не подобрал бы верных слов для описания этого чувства, даже если бы захотел.

***

      Злодеи наводнили тренировочную площадку, как саранча. USJ был атакован, но Катсуки не чувствовал ничего, кроме предвкушения, борясь за жизни своих одноклассников с широко растянувшейся на лице улыбкой. Это было гораздо увлекательнее, чем детские тренировки на выживание, в которых он так преуспел. Никто не мог превзойти его в бою — его истинной стихии. Катсуки расцветал с потом на ладонях и пеплом в лёгких и не ждал от жизни ничего, кроме следующей мишени.       Бакуго прорвался через первые ряды злодеев, словно они были папиросной бумагой; смех дрожал у него в горле, когда он пролетал над аренами, ища новые цели. Здесь, в руинах площадки, с Киришимой позади него, Катсуки чувствовал, что нет ничего, на что бы он не был способен. — Эти злодеи — просто кучка немощного дерьма! — крикнул он и внутренне обрадовался, когда Киришима согласно рассмеялся. Из-за причуды его друг выглядел гораздо более угловатым и острым, чем обычно, что делало его улыбку по-акульи зубастой и широкой. — Нужно помочь остальным.       Часть Катсуки была согласна, но мысли всё равно возвращались к тому ублюдку, что выкинул их в Зону Землетрясений в самом начале. Руки беспокойно сжимались в кулаки и разжимались, кровь звенела от адреналина. — Нужно поймать дымового ублюдка. Он для злодеев как гребаные ворота, — прежде чем Катсуки успел добавить что-нибудь ещё, нечто на периферии привлекло его внимание. Его ладони резко дернулись назад, инстинктивно активируя причуду. Злодей отправился в полёт, а Киришима только и успел, что сменить настороженное выражение лица на впечатленное. Катсуки ощутил сползающий по шее жар, когда его друг в благоговении сжал руки в кулаки. — Да, отлично! Давай схватим его.       Катсуки больше ничего и не надо было. Он рванулся вперёд, сердце громыхало где-то в горле. Он убедил себя, что все дело в предвкушении новой битвы, стараясь не пялится слишком откровенно на яркую улыбку Киришимы.

***

      Появление Всемогущего стало переломным моментом. Собственно, меньшего от героя-номер-один ожидать и не приходилось. На Катсуки это не производило особого впечатления, но атмосфера, царившая вокруг этого человека, продолжала его поражать. Это была аура, пускающая по спине холодок у каждого, кто находился рядом с Символом Мира. Рядом со Всемогущим Катсуки чувствовал себя в безопасности, хотя какая-то его часть всё ещё трепетала под взором героя. Это было присутствие кого-то настолько могущественного, что не всякий наберется храбрости встать с ним рядом.       Эта подавляющая аура делала неважным даже тело злодея, обмякшее в руках Всемогущего и осторожно уложенное им на землю, чтобы освободить кулаки для сражения с Ному.       Увидев Айзаву, Катсуки едва не поморщился, но удержал себя. Возбуждение от битвы схлынуло, когда он увидел раны учителя и монстра, завладевшего вниманием Символа Мира. Оно даже не выглядело человеком, настолько причуды исказили его внешность. Это… это было что-то несуразное, бессмысленное, созданное только для разрушений. Мертвый взгляд существа тревожил Катсуки, пусть он и не показывал виду.       Бакуго поспешно двинулся: злодей-тень отдалялся всё сильнее. Не было времени наблюдать за сражением монстра и Всемогущего, это была не его миссия. Он выкинул битву из головы, увлекая Киришиму за собой; ладони с привычной готовностью вспыхнули. Запястья внезапно нагрелись, знаменуя собой первые признаки перенапряжения, которое в дальнейшем может обернуться травмой. Катсуки подумал, хорошо, что скоро всё закончится.       Он перепрыгнул через злодея, сброшенного Всемогущим, бросив на него едва заметный взгляд. На вид это был пацан его возраста, лицо которого было скрыто копной сальных, темно-зеленых волос. Он дышал. Губы Катсуки изогнулись, не совсем в гримасе, но в ухмылке.       Казалось, даже кого-то столь неуязвимого и влиятельного, как Всемогущий, тошнило от одной мысли об убийстве детей.

***

      Битва закончилась слишком быстро. Иида привел остальных героев, так что Катсуки и его одноклассникам удалось отделаться лишь незначительными царапинами. Все ученики выбрались слегка грязными, но невредимыми. Злодеи, которых не успели схватить, позорно сбежали, прихватив с собой дымового ублюдка, что заставило Бакуго изрядно побеситься. — Дерьмо случается, мужик, — произнес Киришима философски, видимо, совершенно не беспокоясь. Ему было свойственно просто радоваться тому, что все живы и практически целы.       Но их учитель — совсем другая история. Айзаву забирали на носилках, Презент Мик суетился вокруг его тела, безуспешно пытаясь удержать лицо. Никому из учеников нельзя было посещать сенсея, его состояние оставалось слишком нестабильным. Учителя сразу транспортировали в школу, а Исцеляющей Девочке сообщили заранее, чтобы она успела приготовить койку.       Тревожнее было только то, что никому не позволяли видеться со Всемогущим. Герой смог одолеть Ному, но Цементос никому не дал увидеть степень урона, нанесенного Символу Мира. Что-то во всем этом напрягало Катсуки, но он не знал, что именно. Ему не дали много времени на размышления, почти сразу оттащив к одному из про-героев, где его запястья и кисти рук осмотрели должным образом.       Было решено, что никакая медицинская помощь, кроме крема от ожогов и пары бинтов, ему не нужна, так что Катсуки позволили покинуть арену и вернуться в академию вместе с остальными. Слабость навалилась на них всех, в голове Катсуки звенело, а от чрезмерного использования причуды руки чесались и ныли.       Киришима выглядел не намного лучше, его вечная улыбка была вялой и совсем ослабла, когда все разошлись по домам: родители уже ждали их, изрядно переволновавшись.       Один за другим их одноклассники уходили, бросая на прощание «до завтра» и «увидимся утром». Некоторые собирались устроить ночёвку, не желая оставаться в одиночестве, но отказываясь признаться в этом открыто.       Катсуки и Киришима жили в одном направлении, поэтому они позвонили родителям и сказали, что придут вместе. Вскоре парни остались вдвоём, в тишине шагая по пустым улицам. Остановившись на перекрестке и опустив взгляд вниз, Катсуки обнаружил, что забыл надеть носки: грубые ботинки натирали его босые ноги. Теперь, когда сегодняшнее волнение окончательно схлынуло, он почувствовал себя опустошенным и немного дезориентированным. Раз за разом Бакуго прокручивал в голове дневные события, раны Айзавы, исчезновение Всемогущего. Часть его, та самая часть, что не была эмоционально разрушена после битвы, идентифицировала в этом чувстве страх.       Катсуки разглядел ту же эмоцию на лице Киришимы, спрятанную под беззаботной улыбкой. Его руки не переставали дрожать с тех пор, как они остались одни в темноте, красные глаза бегали по теням, когда он думал, что Бакуго не замечает. Ни один из них не мог заставить себя уйти. — Эй… — Киришима попытался нарушить молчание, не в силах выносить его дальше. Катсуки перебил его, зная, что если позволит другу сейчас говорить, то сам никогда не произнесет нужных слов. Он чувствовал, как горят его уши, слова вырывались резко и обрывисто. — Возьми пижаму и приходи ко мне, — а затем, просто потому что он чертовски сомневался в себе из-за всего этого дерьма, Катсуки добавил: — Если хочешь. И если твои родители, конечно, не против. Я не знаю. Делай, что посчитаешь правильным, чёрт возьми.       Он притворился, что не заметил, как плечи Киришимы опустились с облегчением, а напряженность в уголках улыбки пропала. — О-окей, — ответил он. Катсуки отвернулся в сторону своей улицы, не уверенный в адекватности выражения его лица. Он услышал, как Киришима ушёл, и почувствовал, что скованность в груди потихоньку спадает.       Катсуки уставился на бинты, обернутые вокруг его обожженных ладоней, и впервые в жизни попытался не думать слишком много. Одну ночь. Одну ночь он не позволит воспоминаниям о Деку тревожить его. Да, вместо этого Катсуки будет слушать бессвязное бормотание Киришимы, которое погрузит его в безмятежное спокойствие, как только друг вернётся и они вместе пойдут домой.       Они и вправду мирно провели вечер за видеоиграми; мама Катсуки вертелась рядом, но пыталась не быть навязчивой. Бакуго оценил это, хотя все равно огрызался и препирался с ней за столом.       Усталость взяла над ним верх, когда парни поднялись по лестнице и Киришима начал рассказывать о своих буднях в средней школе. Катсуки снились призрачные лица, обращающиеся к нему. Он не слышал, о чём они говорили, не знал, был ли это Деку или кто-то ещё. Внезапно он оказался в толпе одноклассников, согнувшихся пополам и кривляющихся, будто они в комнате смеха.       Это был не кошмар, но когда Катсуки проснулся на рассвете, он не смог назвать это просто сном. Бакуго оглянулся и заметил, что Киришима тоже отключился, беззаботно развалившись на полу и громко всхрапывая. Катсуки фыркнул про себя, уставившись в потолок — Идиот, — сказал он так тихо, что слова едва сорвались у него с языка.