Русский розарио

Глава 2. Первое знакомство

      Автобус замер с протяжным скрипом, и двери со вздохом открылись, выпуская меня в мир, который перестал подчиняться законам реальности. Небо над головой полыхало алым, словно кто-то огромный пролил кровь прямо на небосвод, и это зарево отражалось в далекой водной глади — то ли озере, то ли море, но вода в нем была тёмно-красной, густой, как недопитое вино. Земля под ногами оказалась сухой и рассыпчатой, будто песок, в котором ничего не может вырасти. Деревья, если их можно было так назвать, стояли мертвыми стражами: обугленные коряги с тянущимися к небу сучьями, похожими на скрюченные пальцы.       — Добро пожаловать в колледж Екай, — прошептал я сам себе, чувствуя, как голос тонет в этой мёртвой тишине.       Тропинка, обещанная указателем, вилась между корягами, и я двинулся по ней, стараясь не думать о том, что она ведёт не столько ко входу, сколько в пасть этого места. Лес сомкнулся надо мной, и солнечный свет, и без того бледный, окончательно исчез. Ветви-скелеты царапали небо, а из глубины доносились звуки — сначала едва различимый шелест, затем шорох, потом чьё-то частое дыхание. Я ускорил шаг, но звук приближался, и сердце заколотилось где-то в горле.       Я вышел на небольшой холм, когда что-то тяжёлое и стремительное врезалось мне в бок. Мир перевернулся, и я полетел в песок, чувствуя, как острые камешки впиваются в спину. Рядом раздался звон металла, и велосипед — старомодный, с изогнутой рамой, — отлетел в сторону, жалобно звеня спицами.       — Ой! — выдохнул кто-то надо мной, и я, проморгавшись, увидел лицо.       Девушка опустилась рядом на колени, её белоснежные волосы рассыпались по плечам, словно пепел, осевший на снег. Она была прекрасна той неестественной, пугающей красотой, которая заставляет замереть и забыть, как дышать. Лицо с аристократически тонкими чертами, бледное до прозрачности, так что под тонкой кожей угадывались голубоватые прожилки. Глаза — цвета тёмной вишни — смотрели виновато и растерянно. Но больше всего меня заворожила её фигура: тонкая талия, плавно переходящая в округлые бёдра, — песочные часы, созданные не природой, а каким-то безумным скульптором, влюблённым в изгибы.       Я сел, потирая ушибленный бок, и только тогда заметил, что девушка всё ещё стоит на коленях, а её пальцы нервно теребят край юбки. Велосипед лежал неподалёку с погнутым колесом — ездить на нём больше не получится.       — Вставайте, — сказал я, протягивая ей руку. Мои ладони были в ссадинах, но я старался не морщиться. — Целы?       Она вложила свои пальцы в мою ладонь — ледяные, тонкие, словно фарфоровые. Я потянул её вверх, и на мгновение наши лица оказались так близко, что я почувствовал странный, сладковатый запах, идущий от её волос. Девушка поднялась легко, будто и не весила ничего, но тут же пошатнулась, и мне пришлось поддержать её за локоть.       — Простите меня, пожалуйста, — тихо сказала она, и в её голосе слышалась неподдельная мука. — У меня потемнело в глазах… из-за недостатка крови.       Я усмехнулся, хотя всё тело ныло после падения.       — Да ничего страшного, даже не больно.       — Правда? — она посмотрела на меня снизу вверх, и в её глазах мелькнуло что-то вроде надежды.       Мы пошли по тропинке, я держал погнутый велосипед одной рукой, а другой придерживал девушку за локоть — она всё ещё шаталась. Через несколько шагов она вдруг остановилась, резко развернулась ко мне, и её лицо оказалось в опасной близости от моего.       — Меня зовут Мия, — выдохнула она, глядя прямо в глаза. — А тебя?       — Ник, — ответил я, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Она… принюхивалась. Её ноздри слегка раздувались, а взгляд застыл на моей шее, где, наверное, пульсировала содранная при падении кожа.       — Прости меня, — прошептала Мия, и её губы дрогнули в странной, почти болезненной улыбке. — Но я вампир.       Я не успел ни ответить, ни отшатнуться. Её рука скользнула мне на затылок, пальцы вцепились в волосы, а затем я почувствовал, как острые, как иглы, клыки впиваются в шею. Боль была короткой, обжигающей, а следом пришло странное тепло, разливающееся по телу. Мир поплыл, краски смешались, и я провалился в темноту.       Я стоял в подвале. Сводчатый потолок нависал надо мной, сложенный из грубого камня, покрытого мхом и паутиной. Влажный холод просачивался сквозь одежду, а воздух пах землёй и тленом. Вдоль стен тянулись деревянные двери — старые, с потускневшими медными ручками. Я потянул одну из них, и она открылась с утробным скрипом, за которым хлынул свет, голоса, обрывки памяти. Я увидел себя маленьким, мама смеётся, мы печём печенье… Закрыл дверь, и видение исчезло. Следующая дверь, потом ещё одна — каждая хранила что-то своё, давно забытое.       Но в конце коридора, в самом тёмном углу, стояла дверь, отличавшаяся от всех. Она была массивной, окованной чёрным железом, и на ней, выжженные прямо в дереве, горели слова: «Оставь надежду всяк сюда выходящий». Я протянул руку, пальцы коснулись холодного металла ручки…       — Ник!       Я резко открыл глаза. Надо мной склонилась Мия. Я лежал головой у неё на бёдрах — мягких, тёплых (хотя сама она была ледяной), и чувствовал, как её пальцы гладят меня по волосам.       — Бу! Мия… — прохрипел я, приходя в себя. — Что это сейчас было?       — Прости меня, пожалуйста, — её голос дрожал. — Я сказала же, я вампир. Я давно не ела, а у тебя после удара кровь пошла… Я не удержалась. — В её словах слышалась и радость, и смущение, и какая-то детская вина. — Ты… ты ненавидишь вампиров? — спросила она с такой грустью, словно я сейчас мог вынести ей смертный приговор.       Я медленно сел, потрогал шею — на коже запеклись две маленькие ранки.       — Вовсе нет. Я не вижу в них ничего плохого, — ответил я, и на моих губах сама собой появилась улыбка. — Подумаешь, пьют кровь. Это же их необходимость, как нам — еда. Они мне даже нравятся, в какой-то степени.       Мия замерла, её глаза расширились, а затем она улыбнулась — искренне, радостно, и в этой улыбке исчезла вся хищная опасность, осталась только девочка, которой просто нужен был друг.       — Тогда… тогда, может быть, будем друзьями? — спросила она, теребя прядь своих пепельных волос. — А то у меня здесь ещё никого нет.       — А почему бы и нет? — я поднялся на ноги и протянул ей руку. — У меня здесь тоже никого нет.       Когда мы наконец добрались до колледжа, его внутренности оказались полной неожиданностью. Снаружи это был мрачный замок из серого камня, с химерами на карнизах и стрельчатыми окнами, но внутри сиял чистотой и современностью. Паркетные полы блестели, словно их только что натерли, белые стены и потолок разделял бронзовый плинтус, а по коридорам разносился аромат цветов из огромных ваз.       Актовый зал был полон студентов — или, по крайней мере, тех, кто выглядел как студенты. Директор, сухонький старичок с пронзительным взглядом, произнёс приветственную речь, учителя что-то говорили о традициях и усердии. Я почти не слушал. Рядом со мной стояла Мия, и я краем глаза видел, как она нервно перебирает пальцы, а иногда бросает на меня короткие взгляды — будто проверяет, не исчез ли я.       Мероприятие закончилось быстро. Каждую группу забрал куратор, чтобы проводить в класс. Наш учитель — молодой мужчина в очках, с вечно удивлённым выражением лица — повёл нас через весь колледж.       — У нас кабинет в старом корпусе, — пояснил он, пока мы шли по длинному коридору с высокими окнами. — Но не пугайтесь, там сделан отличный ремонт.       Класс оказался просторным, с амфитеатром и большими окнами. Учитель начал рассаживать нас по местам, и когда очередь дошла до меня, указал на парту у самого окна, в конце ряда.       — Повезло, — прошептал я, опускаясь на стул.       Мия села за соседнюю парту, и я успел заметить, как она, улыбнувшись, что-то хочет сказать. Но тут мир перед глазами дёрнулся, краски поплыли, и я почувствовал, как тело наливается свинцовой тяжестью.       Сквозь нарастающий шум в ушах я услышал её испуганный голос:       — Ник? Ник!..       А потом всё исчезло.