your name like a song I sing to myself

Как только Микки передает песню Мэнди, он начинает думать, что это была очень плохая идея. Это действительно урок, который Микки уже должен был усвоить. Половина разговоров между ним и Мэнди состоит из споров или поддразниваний, которые варьируются от искренне раздраженных до добродушных и ласковых. Это держит Микки в напряжении или что-то вроде того, не дает ему скучать. Но ему действительно следовало бы знать, что лучше не давать ей преимущества. Они как раз завтракают, когда он показывает ее ей, вытаскивая из кармана смятый листок бумаги и передавая с беспечным видом. — Посмотри на это, когда у тебя будет минутка, хорошо? — Мэнди пользуется возможностью оторвать взгляд от телефона, выхватывая листок у него из рук, и выражение ее лица, когда она пробегает глазами вниз по странице, дает Микки понять, что он в беде. Он довольно-таки гордится этим на самом деле, учитывая, что написал большую часть в полночь на одном дыхании. В песне отличный припев и несколько куплетов, которые, возможно, не помешает немного отредактировать, но определенно имеется потенциал, чтобы перенести строки на какое-нибудь интересное инструментальное сопровождение. И нет никакой возможности игнорировать факт того, о ком это было написано, — факт, который становится поразительно ясным для него из-за выражения лица Мэнди. Это начинается с всепоглощающего удивления, потом восторга, затем ее глаза буквально вспыхивают, и Микки понимает, что он совершил ошибку. — Микки, это... Боже... наверное, это лучшее, что ты когда-либо написал, — говорит она. — Я и не знала, что в тебе это есть! — Заткнись, — Микки запихивает в рот хлопья, издавая как можно больше шума. По правде говоря, он и сам не знал, что способен на подобное. Передача листка бумаги Мэнди вызвала нечто близкое к панике, что разозлило Микки и вывело его из себя. — Я говорю совершенно искренне! — Мэнди, кажется, это не волнует. — А он ее видел? — Ты что, блядь, спятила? — огрызается Микки. Мэнди разглаживает один из заломов в углу листа. — Собираешься показать? — Если ты намерена сделать из этого такое большое дело, просто верни его обратно, — Микки протягивает руку за листком, но Мэнди не отдает его. — Хочу положить это на музыку, — говорит она. Микки сердито смотрит на нее. — Я ему ничего не скажу! Обещаю. Если мы исполним ее, он узнает, — лукаво говорит она. — Это довольно очевидно — в припеве буквально написано «рыжие волосы, зеленые глаза»… Микки бросается к бумажке, а Мэнди пятится за кухонную стойку, пританцовывая, чтобы увернуться. По большей части, это ничего не означающий жест, потому что они оба знают, что Микки не дал бы ей песню, если бы не хотел, чтобы она написала мелодию, и что он поддерживает свой имидж, будучи раздраженным и молчаливым. Мэнди больше ничего не говорит, только снова складывает листок и с усмешкой засовывает его в карман. Она опять поднимает этот вопрос несколько дней спустя, когда они находятся в середине репетиции группы. Последняя неделя жизни Микки, похоже, была поглощена репетициями группы. Живой концерт радиостанции Q101 подкрался к ним быстрее, чем ожидалось, и это привело Мэнди в длительное состояние постоянной, вдохновенной решимости. На самом деле это гораздо более крупный концерт, чем они действительно полагали, соглашаясь на это. В общей сложности — пятнадцать других местных групп и ожидаемая явка в тысячу человек, а то и больше. В течение последних полутора недель бо́льшая часть их свободного времени проходила в репетициях, спорах о порядке их получасового выступления, о том, что надеть, и снова в репетициях. Вчера Мэнди и Йен несколько часов спорили насчет того, как Микки должен уложить свои волосы. Лично Микки не может дождаться, когда это будет просто уже закончено и сделано. Он тоже взволнован, просто переполнен волнением. Конечно, он никогда в этом не признается. Они заканчивают финальную версию своего сет-листа, когда Мэнди тянется над синтезатором и вручает Микки несколько листов бумаги. — Сделаем перерыв от этого и пройдемся по ней? — спрашивает она. Микки с разинутым ртом смотрит на ноты для своей песни. Он понятия не имеет, когда именно Мэнди успела сесть и написать сложную клавишную линию и гитарную партию для нее, но она, по-видимому, это сделала. Уже сейчас он может сказать, что это потрясающе, даже с его менее чем экспертными навыками чтения с листа. — Не то, чтобы мы собирались играть ее на концерте, — хрипло говорит Микки. Однако, его пальцы уже скользят по струнам гитары, подбирая аккорды. — Мы могли бы, — говорит Мэнди, — она достаточно хороша. — Просто придерживайся того, что у нас есть, господи, мы уже достаточно раз меняли сет-лист. Это правда. За последние две недели они поняли, что написали много песен, и решить, какие из них втиснуть в строго определенное 30-минутное время (с заранее запланированными перерывами на рекламу и некоторым дополнительным временем, выделенным для шуточек на сцене и реплик диктора радиостанции) было очень, очень трудно. Понимание того, что все это будет транслироваться в прямом эфире, сниматься на камеру и показываться потом, не помогает. И помнить, что им вообще не позволено ругаться на сцене, вероятно, будет просто невозможно. Микки это не нравится. Мэнди очень даже. Типично. — Давай сыграем ее, — Мэнди, похоже, ничуть не смутилась. А еще она наблюдает за его руками, которые спокойно перебирают ее аккорды, даже во время их спора, полностью выдавая его. — Конечно, как скажешь, — говорит Микки. — Но потом вернемся к работе. У них уходит несколько попыток на то, чтобы справиться с задачей (способность Микки играть с листа действительно не на высоте и, вероятно, никогда не будет), но это на самом деле помогает ему немного разгрузить голову, чтобы полностью сосредоточиться на чем-то, что не является шоу. К третьему прогону это действительно звучит как песня, как на самом деле хорошая песня. Мэнди импровизирует что-то гармоничное к припеву Микки, делает пометки, пока они продолжают, и не похоже, что Микки когда-нибудь просто вдруг запоет ее перед аудиторией или что-то еще, но он действительно гордится этим. Они заканчивают песню, и последние несколько нот на синтезаторе звенят в тишине, когда Мэнди улыбается ему через всю комнату. Микки прочищает горло. — Прекрати так на меня смотреть, — огрызается он. — Знаешь, в этой группе нас двое, возвращайся к работе. Мэнди только усмехается.

________________________________________

Они используют предстоящее пятничное выступление в Пустой Бутылке как способ опробовать свой сет-лист и оценить реакцию толпы. Все идет очень хорошо, что, кажется, успокаивает Мэнди, которая явно нервничала и в результате все больше раздражалась. Они потратили больше времени на то, чтобы подшучивать друг над другом на сцене, чем обычно, и Мэнди одерживает твердую победу, когда втягивает Микки в исполнение кавера песни Radiohead*, которую он ненавидит. Хотя толпа собралась довольно большая, и все они, кажется, пришли в основном чтобы увидеть «Мэнди и Проступки», а не только из-за специальных предложений по напиткам или от нечего делать. Это странное чувство, к которому Микки никогда не привыкнет. Мэнди рекламирует большое шоу в конце их выступления, прося людей прийти или послушать, а Микки тащится прочь со сцены, настроенный на сигарету, жирную пиццу и медленный трах. * Radiohead — британская рок-группа. Йен заканчивает свою смену в то же самое время, когда они заканчивают выступление, поэтому Микки на мгновение оптимистично настроен на получение этих вещей. До тех пор, пока он не идет искать Йена, который весь вечер был так занят, раздавая коктейли, что их пути до сих пор не пересекались. Он выскакивает из-за стойки бара и дает Мэнди пять, и у Микки тут же возникает впечатление натянутой проволоки, вибрирующей на месте. — Ты в хорошем настроении, — говорит Микки. — Собираюсь выбраться с моими друзьями по колледжу! Они знают новый бар на другом конце города, который только что открылся, — лицо Йена яркое и взволнованное. Микки немного смущает мысль о том, что он начинает довольно хорошо угадывать, как чувствует себя Йен, в каком настроении он находится. Они не всегда одинаковы, не только одна крайность или другая. Они различаются. Сегодня он веселый, энергичный и довольно взвинченный. — А вы, ребята, хотите пойти? Потанцевать? С нетерпением ждал этого весь вечер, так взволнован! — Не знаю, — говорит Мэнди. — Мне что-то не очень хочется. Я чертовски устала. — Йен надувает губы, закидывая руку ей на плечо и вздыхая. — О, прекрати, — Мэнди отмахивается от него, смеясь, — ты же знаешь, до следующей недели нам предстоит успеть сделать невероятное количество дерьма. — Отлично, — Йен делает большое шоу, раздраженно убирая руку с ее плеч, а затем уклоняется от нее, когда она пытается ударить его по плечу. Они борются в течение минуты, и ей, наконец, удается дотянуться до него, а затем она направляется собрать свои вещи. — Микки? — спрашивает Йен, слегка задыхаясь. Микки хмыкает. Все, чего он хочет, это пойти домой и поспать, может быть, часов десять, а большую часть завтрашнего дня проваляться в постели. — Я что, похож на танцора? — Тебе не обязательно танцевать, — Йен кладет руку на плечи Микки, отчего тот вздрагивает. Он делает очень глубокий вдох, стараясь не отстраняться. Йен ничего не подразумевает под этим, и это не тот жест, который кто-то ошибочно примет за близость, не совсем. Рука Йена соскальзывает через секунду, как будто он понимает. — Ты можешь подержать мой напиток. — Ага, это действительно заставляет твое предложение звучать весело, — говорит ему Микки. — Почему бы тебе просто не сказать своим друзьям по колледжу, чтобы они отвалили? — Он собирается продолжить путь, но Йен обгоняет его. — Будет весело! — настаивает он. — Если только у тебя в принципе нет желания тусоваться со мной. — В его голосе есть что-то такое, за чем скрывается неподдельное беспокойство, и Микки испытывает искушение сказать ему, что он ведет себя нелепо, и просто уйти. Вместо этого он довольствуется тем, что смотрит на него исподлобья. — Но, если ты хотел бы, то почему не пойти? — настаивает Йен. — Мы хорошо проведем время, — продолжает он, толкая Микки плечом. — Выпьем несколько стаканчиков, может быть, поцелуемся на танцполе… — Черт возьми, нет! — рявкает Микки. Ему кажется, что где-то в пупке у него крюк, за который сильно и безжалостно дернули. Это предложение было неожиданным, глупым и ужасающим, и судя по выражению лица Йена, тот даже не имел ни малейшего представления о том, какое воздействие его слова оказали на Микки, как его внутренности переворачиваются и все его тело горит. — Почему? — спрашивает Йен, нахмурившись. — Микки, это никого не волнует. — На какой ебаной планете ты живешь? — требует Микки. Йен моргает на него секунду, а затем смеется, что является таким странным ответом, что Микки может только смотреть на него. — Мы идем в гей-бар! — говорит он. — Мои друзья и я. Все остальные будут делать вещи и похуже, никто даже не посмотрит в нашу сторону. Все нормально! — О, — выдавливает Микки. — Конечно, все в порядке. Уверен, что это отличное место, если попадать под оценивающие взгляды гериатрических мразот — это твое представление о хорошем времяпрепровождении. Для меня это не так, так что, спасибо, но нихуя. — Это совсем не такое место, — говорит Йен. — Ага, — резко говорит Микки. — Ну, может быть, я просто пойду без тебя! — огрызается Йен. Его лицо почти комично раздражено, глаза яркие и острые, а уголки губ опущены вниз. — Поскольку ты явно не хочешь, чтобы тебя видели со мной! — Может, тебе лучше так и поступить, — парирует Микки. — Прекрасно! — восклицает Йен, и протискивается мимо Микки к двери. — Желаю чертовски хорошо провести время! — кричит Микки, когда дверь с грохотом захлопывается за ним. На секунду он чувствует удовлетворение. Как только Йен исчезает из поля видимости совсем — его фигура скрывается в темноте за пределами бара — произошедшее кажется глупостью. Мэнди бредет обратно к Микки, ее клавиатура упакована и перекинута через плечо. — Что это было, черт возьми? — спрашивает она. У Микки нет ответа. Они возвращаются домой, а он все еще не знает ответа, и Мэнди странно смотрит на него, когда он бросается на диван с пивом, он хотел бы просто заткнуть ей рот, но не делает этого. Микки чувствует, что он каким-то образом проиграл этот спор, но не может точно сказать, почему.

________________________________________

Мэнди уже легла спать, а Микки наполовину пьян, наполовину спит, уставившись на рекламный ролик по телевизору, когда неожиданно раздается стук в дверь. Он резко выпрямляется, на секунду задумавшись, не по телевизору ли это. Его вторая мысль, что это должно быть их соседи снизу, которые, кажется, всегда на что-то жалуются. Часы рядом с телевизором мигающими цифрами показывают 00:45. Микки думает о том, чтобы проигнорировать его, когда стук раздается снова, громче, поэтому он вздыхает, отрывает себя от дивана и шаркает к двери. Это не их раздражающие соседи снизу. Это Йен. Он выглядит ужасно: его волосы растрепаны, он тяжело опирается на дверной косяк, а лицо раскраснелось и покрылось пятнами. Он пьян в той спотыкающейся, затуманенной, безнадежной манере, что случается у людей, когда они жалеют себя, как бывает у Микки только тогда, когда он не может заснуть, не может забыть или знает, что облажался. Йен слегка моргает от света, льющегося из квартиры Микки, и то, как освещение смешивается с оранжевыми флуоресцентными лампами на лестничной клетке, заставляет Йена выглядеть вымотавшимся, усталым. — Ты пахнешь как ликероводочный завод, — резко говорит Микки, скрестив руки на груди. — Я напившись, я пьян, — Йен хмурится, как будто он запутался в своем собственном языке. — Слишком, — вздыхает он. — Твои модные друзья по колледжу не захотели тусоваться с тобой? — Микки не хочет его жалеть, но жалеет. Ничего не может с этим поделать. Йен выглядит разбитым. — Бросил их, — медленно произнес Йен. — Было совсем не весело. Без тебя никакого веселья. — Он слегка соскальзывает вдоль дверного косяка, чуть не опрокидываясь. — Господи... тащи свою пьяную задницу внутрь... — Микки хватает Йена за руки, протаскивая его через дверной проем и, с небольшими маневрами, усаживает на диван. Йен плюхается на него, проводя руками по лицу, а Микки садится на другой конец. Он допивает остатки своего пива, комкает банку и швыряет ее в мусорное ведро. — Не блюй на мой диван, — предупреждает Микки. Йен выпрямляется, его лицо морщится в раздражении, и Микки думает, что возможно, он все еще злится. Он даже не знает, злится ли он вообще сам. Он просто устал и ему дискомфортно. Микки не любит ощущение несчастья, когда несчастлив кто-то другой, не в том случае, если этот другой не Мэнди. — Мы поссорились, — говорит Йен. — Это была наша... Я не знаю... это было что-то. Ссора. Я облажался. — Галлагер, — вздыхает Микки. Глаза Йена мутные и налитые кровью, но сосредоточены на его лице. — Я облажался, — настойчиво повторяет Йен. — Я был ослом, — слышит Микки свой голос, и губы Йена кривятся в уголках. — Иногда я делаю вещи, которые потом не имеют смысла, — медленно говорит он. — Я не хочу. Я не осознаю этого, когда оно происходит. Нет. — Галлагер, — повторяет Микки. — Йен. — Он понятия не имеет, как вести этот разговор. Не знает, что сказать, чтобы исправить это. Не знает, хочет ли он это исправить, даже если может. — Я слишком, все это слишком... — Йен машет руками в воздухе, будто пытается вытащить из себя слова. — Напряженно. — Говорит он. — Прости. Микки не знает, что на это ответить, поэтому он делает единственное, что приходит ему в голову. Он наклоняется вперед через диван и целует Йена в губы, останавливая поток его слов. Йен на вкус как текила и немного как мятная жевательная резинка, и он вжимается в рот Микки, как будто тонет. Он бросается вперед через диван, его руки в волосах Микки, и они падают с него боком в сплетении коленей, пальцев и горячих губ Йена. Они заканчивают тем, что Йен лежит на спине, руки Микки — по обе стороны от его головы, а колени — по обе стороны от его бедер. Микки чувствует пульс Йена через футболку, и они долго смотрят друг на друга. — Чего ты хочешь? — наконец спрашивает Йен. У Микки нет ответа. — Я хочу трахнуть тебя,* — говорит он, и этого, кажется, пока достаточно.

________________________________________

Йен просыпается на следующее утро с головной болью, глубокой разбитостью в теле, которая не имеет ничего общего с алкоголем или тем, как поздно он встал, а Микки сидит рядом с ним на кровати со стаканом воды в одной руке и тостом в другой. Йену требуется несколько минут, чтобы все это осмыслить, понять, что это за кровать, в которой он лежит и почему голос, доносящийся из кухни, говорит на непонятном ему языке. На мгновение ему кажется, что он действительно сходит с ума, но потом до него доходит, что это русский язык. Он лежит в постели Микки, с похмелья, а в соседней комнате Светлана громко разговаривает с кем-то по-русски. — Доброе утро, кексик, ты жив? — Микки толкает его в плечо стаканом воды, его рот забит тостом. Йен стонет в подушку. Светлана начинает ругаться в другой комнате, словно для того, чтобы подчеркнуть, как чувствует себя Йен. Он медленно подтягивает себя в сидячее положение; его конечности словно налились свинцом, а в животе образовалась пустота, и он уже может сказать, что это будет плохой день, а ведь он только начался. Он берет у Микки стакан воды, делает большой глоток и моргает. — Почему ты в тапочках? Микки хмуро смотрит на него. — У меня, блядь, ноги мерзнут, — говорит он. — Хочешь кофе? — Пожалуйста. Микки запихивает в рот последний кусок тоста и встает с кровати, направляясь к двери. Йен наблюдает, как он маневрирует вокруг Светланы, которая говорит по телефону, и показывает ему фак, когда он проходит мимо, затем наливает кофе в кружку и разворачивается обратно. Тяжелое чувство сомнения окутывает его как свинцовое одеяло, и он хочет просто проигнорировать его и стряхнуть, но не может. Он чувствует, как оно оседает на его плечах, и не может его игнорировать. Он вспоминает, каким злым и уклончивым было выражение лица Микки прошлой ночью, вспоминает язвительность в его словах, пренебрежение в его голосе, и ощущение становится все тяжелее. Это все у тебя в голове, — говорит Йен самому себе. — Все хорошо, это только в твоей голове, не веди себя как сумасшедший. Даже когда Микки возвращается в спальню и вручает ему кружку, вчерашнее выражение его лица стоит перед глазами Йена, — похожее на маску на лице Микки. Керамика горячая под его пальцами, но, несмотря на это и одеяла, скомканные вокруг его талии, Йен чувствует себя озябшим, усталым и неуверенным. Может быть, это просто его воображение, но пальцы Микки не касаются его, когда тот передает ему чашку кофе, и воображение, или нет, но Микки сидит на краю кровати, а не рядом с ним. — Похоже, она там сражается с гребаным КГБ, — Микки показывает на Светлану, которая сердито размахивает руками в воздухе. — Ее дядя или еще какое дерьмо. Ты сегодня работаешь? — Да, вечером. Эй, — Йен снова обретает голос после отпития половины содержимого чашки. Жидкость обжигает горло, и он обнаруживает, что на самом деле не хочет его, но ему нужен кофеин, поэтому он все равно пьет, — хочешь поговорить об этом? Брови Микки сходятся на переносице. — О чем? — О вчерашнем, — заставляет себя сказать Йен. Он смотрит в полупустую кофейную чашку. Поднимающийся пар щекочет внутреннюю часть его носа. — О чем тут, блядь, говорить? — рявкает Микки, в его голосе снова прокрадывается знакомый оборонительный гнев. Он резко встает, почти опрокидывая кружку Йена, и топает в другую комнату, оставляя его одного. Йен наблюдает, как он бросается на диван, его челюсть, дыхание и тело напряжены. За последние пару месяцев он несколько раз доходил до такого состояния, когда ему казалось, что он раскусил Микки. Сначала, когда поцеловал его в первый раз, и потом, когда они впервые переспали, снова, когда Микки выложил свою историю, и еще раз, когда он попросил Йена остаться на ночь после того, как Йен порезал руку. А затем бывают моменты, когда Йен задается вопросом, добился ли он чего-нибудь вообще, изменилось ли что-то или он застрял, постоянно сдерживаемый на расстоянии вытянутой руки.

________________________________________

За два дня до концерта Йен тащит Микки в зоопарк. Возможно, это последняя вещь на земле, которую Микки когда-либо хотел сделать, особенно за два дня до самого грандиозного концерта, на котором они когда-либо выступали, но Йен просыпается утром, ухмыляясь и положив подбородок на плечо Микки, и Микки говорит «нет», но не имеет этого в виду. Йен практически тащит его из своей квартиры к метро, он заставляет Микки нанести солнцезащитный крем и он упаковал какой-то гребаный обед, и Микки с трудом может поверить, что его жизнь докатилась до этого. Еще он почти уверен, что Светлана делает то же самое с Мэнди. Он почти уверен, что они планировали это вместе. Йен только улыбается ему, когда они стоят в очереди за билетами, и Микки спрашивает про это. — Это чертовски пугающая мысль, — говорит Микки. Женщина позади них с двумя детьми в коляске сверлит их взглядом. — А вы двое, похоже, ладите. Сговорились. Глаза Йена мерцают. Вся враждебность между ними из-за той ночи кажется... ну, не совсем исчезла, потому что Микки чувствует, что Йен прокручивает что-то в своей голове, чего он пока не высказал. На прошлой неделе было несколько моментов, когда Микки замечал, что Йен смотрит на него, нахмурившись или покусывая губу. На днях он ушел домой, так толком и не поговорив с Микки, и, насколько Микки мог судить, вырубился, проспал смену и разозлил босса. Мэнди испугалась и Микки тоже был сильно напуган этим, но на следующий день Йен пришел более или менее таким же, как всегда, уверяя их обоих, что он в порядке. Было совершенно очевидно, что он не хотел говорить об этом. Но есть что-то немного хрупкое в его глазах, что заставляет Микки чувствовать себя одновременно виноватым и злым. Это последняя гребаная вещь, о которой Микки хочет думать на этой неделе, принимая во внимание все остальное. Не то чтобы он был что-то должен Йену, говорит он себе в пятый или шестой раз, независимо от того, что Йен думает о происходящем. Йен, кажется, вообще не замечает ход мыслей Микки. — Она учит меня некоторым полезным русским фразам, — говорит он. — Господи Боже, и каким же? Йен пожимает плечами и начинает вытаскивать бумажник из кармана. — «Отвали», «пошел ты» и «трахни меня», — говорит он и протягивает несколько купюр уставившейся на него женщине за стойкой. — Все, что тебе нужно знать, — фыркает Микки и следует за Йеном в зоопарк. Микки позволяет себе раздражаться около двадцати минут, но Йен практически тащит его к обезьянам, выдавая больше информации, чем Микки когда-либо должен был знать о лемурах. — В прошлом семестре я с трудом закончил курс зоологии, — объясняет Йен, когда они наблюдают, как нечто оранжевое и пушистое, что Йен определил как Львиного игрунка*, прыгает вокруг клетки. * Это маленькие обезьяны, названные так из-за гривы, окружающей их лицо, похожей на гриву льва. — И нахуя? — Думал, будет интересно! — весело отвечает Йен. — Мне надоедает целыми днями учить одно и то же. Микки поднимает брови и смотрит, как Йен ухмыляется ему, уходя вниз по тропинке, и он не сдерживает ответной улыбки, как только уверен, что никто этого не увидит. Йен в настроении, так полон энергии, что Микки практически чувствует ее излучение, исходящее от него, и он едва поспевает за ним. Хорошо, что они здесь, а не где-то еще, что внимание Йена сосредоточено на игрунках, а не на самом Микки. День теплый, но пасмурный, что означает, что зоопарк не так забит детьми, как это было бы в обычное время, и что животные активны и расхаживают вокруг. Они проводят некоторое время, глядя на жирафов, а затем Микки заставляет Йена посмотреть выставку ящериц и змей, от которой тот совершенно не в восторге. Он сразу же становится справа от Микки, располагая его между собой и стеной стеклянных вольеров, нерешительно топчась позади, в то время как Микки заглядывает внутрь, чтобы посмотреть поближе. — Пойдем посмотрим на больших кошек, — скулит он. — Микки, они же мерзкие! Фу. — Микки наблюдает, как тритон скользит по полу клетки. — Ты притащил меня сюда, так что жди теперь, — говорит Микки, но уступает, и они направляются к тиграм. Когда они добираются до клетки с тигром, Микки с разочарованием видит, что она пуста. Он уже собирается повернуться и уйти, когда Йен ловит его за руку, указывая на другую сторону экспозиции. Тигр, огромный и широкоплечий, медленно выходит из-за бревна и пересекает вольер по всей длине. Йен кладет руки на металлические перила, и они наблюдают, как большая кошка идет, а затем запрыгивает на ствол дерева в добрых шести футах от земли. — Господи, да он просто огромный, — говорит Микки. — Держу пари, ты сможешь на нем прокатиться. — Для начала, его нужно поймать. — Ага, нет уж, спасибо. Лапы тигра по меньшей мере размером с лицо Микки. Он снова проходит мимо них, и Микки смотрит ему вслед, а потом краем глаза замечает, что Йен смотрит не на тигра, а на него. — Почему ты так на меня смотришь? — требует он. — Просто так, —говорит Йен. Он выпрямляется, поворачивается к Микки и смотрит ему прямо в лицо. — Ты уже не так злишься, что я вытащил тебя из постели? — С чего ты взял? Видимо, я делаю что-то не так, — говорит Микки. Йен усмехается, все еще глядя на него с тем же глупым выражением лица. — Я хорошо провожу время, — признается Микки. — Хорошо? Ты счастлив? Я в зоопарке, и мне очень весело. — Так и думал, — говорит Йен. — И да, это так. — Что так? — Счастлив. И Йен начинает наклоняться к нему, и Микки знает, что он собирается поцеловать его, они стоят рядом с тиграми на открытом воздухе в зоопарке средь бела дня, и Йен собирается поцеловать его, и что-то в мозгу Микки взрывается. Как бомба. Только что он был в порядке, а в следующую секунду его пульс резко подскакивает, а легкие перестают работать, и единственное, что имеет значение, это то, что этого не может произойти, не может, потому что это неправильно и более того — опасно. В голове Микки звучит сигнал тревоги: опасность, опасность, опасность, звеня как чертова воздушная сирена, и он едва ли понимает, что его кулак сталкивается с углом подбородка Йена, пока тот не налетает спиной о перила. Все вокруг словно подернуто красным туманом, и Микки понимает, что должен уйти, должен уйти сейчас, пока еще не слишком поздно. — Господи Боже, — Йен задыхается от шока, когда Микки вскакивает и отходит от него. Микки чувствует мимолетный прилив вины, но его захлестывает нечто, чему он даже не может дать названия, — нервно-паралитическая волна паники. — Подожди... Эй, погоди! — Ноги Микки останавливаются сами по себе. Он не чувствует, что может контролировать свое тело. Йен останавливается в нескольких футах от него и протягивает руку, как будто собирается положить ее на плечо Микки, но затем резко останавливается, словно беспокоится о том, что Микки сделает, если он коснется его. Микки не знает, что он будет делать, если Йен прикоснется к нему. — Ты в порядке? Мне так жаль, я не подумал о... все в порядке, все хорошо… Все настолько невероятно далеко от хорошего, что Микки смеется, даже не собираясь этого делать. Несколько человек с любопытством смотрят в их сторону, и Микки практически чувствует на себе тяжесть их внимания. Он должен продолжать двигаться, должен уйти от этого. — Я ухожу отсюда, — говорит он скорее себе, чем Йену, поворачивается и снова направляется к выходу. Толпа уменьшается по мере того, как они приближаются; становится пасмурно, поэтому все меньше людей заходят в зоопарк. Йен следует за ним, держась в нескольких шагах позади, и через несколько минут снова заговаривает. — Эй, — тихо говорит он. — Что происходит? — Ничего, — отрезает Микки. — Это не было похоже на ничего, — говорит Йен. Голос у него тихий, но упрямый, и когда Микки оборачивается, лицо у него такое же. — Может ты просто отцепишься от меня? — голос Микки выходит злым и напряженным. — Это не твое собачье дело, Галлагер. — Это мое дело, потому что я сделал его своим делом, когда подписался на это! — говорит Йен. — Ты не подписывал долбаный контракт. — Значит, ты не думаешь, что мне захочется узнать, почему ты только что пытался ударить меня, когда я пытался поцеловать тебя? Он говорит это, и такое чувство, будто Микки ударили в живот. Весь воздух выходит из него. Одно дело — сделать это, и совсем другое — услышать, как это говорит Йен. Он не хотел, это просто... случилось. Просто произошло. Что-то красное, горячее и уродливое сидит у него на языке, и когда он открывает рот, это выплескивается, потому что он никогда не был хорош в том, чтобы держать язык за зубами, не ввязываться в драки, даже когда знает, что не сможет одержать верх. Он хочет схватить Йена за плечи и трясти его, пока тот не заткнется, и он в ярости, и он чувствует, что все его тело в огне, и он очень, очень, очень далек от здравомыслия, чтобы даже думать об этом разговоре. — У тебя что, ебаная крыша поехала? — говорит он, и Йен отшатывается от него при этих словах, и Микки чувствует себя плохо, да, но он также не может остановиться. — Какого хрена ты думаешь? Ты думаешь, я хочу, чтобы ты это сделал? — Ты не хочешь, чтобы я это делал? — говорит Йен. У него тихий голос. — Нет! — выплевывает Микки. Будто он попросил Йена засунуть язык ему в глотку посреди гребаного зоопарка. — Понятия не имею, что, по-твоему, здесь происходит, — продолжает Микки. Есть что-то в лице Йена, для чего у Микки на самом деле нет названия, и это заставляет его сердиться, заставляет злую красную вещь внутри него раздуваться еще больше, потому что Йен не должен смотреть на него так, как будто он ожидает, что Микки признает, что он шутит. Именно так он смотрел на него в прошлую субботу утром, — смесь шока с гневом. — Я думал, мы с тобой на одной волне, — говорит Йен. — А так же, я не знаю, свидание. — Ты так подумал, да? — рычит Микки. — И чего же ты тогда хочешь? Хочешь пойти трахаться вон там, в траве? Может быть, пойти сделать парные татуировки? Это не так работает. Я не собираюсь держать твою гребаную руку. — Нет, — Йен качает головой. — Не знаю, как этот разговор вышел из-под контроля, и я не хотел тебя пугать, и, возможно, нам стоит поговорить об этом позже, потому что я не думаю, что мы оба на хорошей ноте… — Ты так думаешь, да? Йен делает очень глубокий вдох через нос и задерживает дыхание на секунду, прежде чем выдохнуть. Он изо всех сил старается не злиться, и Микки на самом деле не думает, что это работает. Хорошо. У Микки лучше выходит драться, чем разговаривать; слова даются ему легко, когда он зол или пьян, — так, как не могут, если он ни в одном из этих состояний. Йен с большими усилиями пытается держать все под контролем, и Микки был бы счастливее, если бы он просто отпустил ситуацию. — Ты действительно... блядь... я думал, что забью на это, оставлю как раньше. С того самого дня. Но я не могу. Я не нуждаюсь в большом драматичном жесте или изменении моего статуса на Facebook, я не собираюсь тащить тебя на гребаный пикник, если ты не хочешь… Микки смеется, и смех наполовину застревает у него в горле, а потом вырывается звуком, который он даже не узнает. — Все это меня не волнует. Мне даже не нужно, чтобы ты держал меня за руку. Я просто хочу, чтобы ты смотрел мне в глаза, блядь, когда мы на людях и признал, что мы на свидании! — Йен даже не требователен, не совсем, в его голосе звучит вопрос, что-то вроде лихорадочного отчаяния, и Микки хочет просто уйти от него, но он не может, не тогда, когда Йен звучит так. Микки пытается, на полсекунды. Пытается встретиться взглядом с Йеном, и как только он это делает, он знает, он знает, что позади него кто-то есть, кто-то направляется в их сторону, по всему его телу ползут мурашки от осознания того, что там кто-то есть, и он невольно оборачивается, прежде чем успеет остановиться, и вместо того, чтобы снова встретиться с Йеном лицом к лицу, просто начинает двигаться в противоположном направлении. Его собственное сердцебиение — громкое и гнетущее — отдается в голове, и Микки идет быстрее, потому что не может убежать от этого. Он проходит мимо входа в зоопарк и направляется через парковку к автобусной остановке, когда понимает, что Йен все еще следует за ним. Будь он на его месте, Микки просто позволил бы ему уйти. Он бы уже давно это сделал. Тот факт, что Микки знает, что Йен не собирается отпускать это, потому что он знает Йена, заставляет его хотеть ударить что-нибудь. — Не вздумай снова извиняться, мать твою, — Микки вытягивает руку, чтобы Йен замолчал, не дожидаясь, пока тот заговорит. Он не думает, что сможет слушать, как Йен извиняется за то, что не является его виной. Судя по выражению его лица, Йен не думал ни о чем подобном. Йен делает шаг вперед и выпаливает прежде, чем Микки успевает снова двинуться, устанавливая между ними достаточное расстояние, чтобы не слышать, что Йен собирается сказать. — Послушай, я просто... я просто хочу знать, где я нахожусь, хорошо? И все. Я не прошу какого-то большого заявления… — А звучит именно так, — рявкает Микки. — Может, просто посмотришь на меня, блядь? Просто попробуй, и услышь меня хоть на секунду? — Если ты, черт возьми, перестанешь орать мне в лицо... — Мне просто нужно знать! Я должен знать наверняка, и этого... этого дерьма недостаточно, ясно? Микки оглядывается на него, и лицо Йена злое. Он видел это на днях, направленное на Липа. До настоящего момента Йен никогда раньше не использовал его на Микки — все это напряженное выражение лица и выпяченный подбородок, и это жалит. Но Микки тоже может быть злым. Он, должно быть, даже более хорош в этом. — Какого бы хрена ты ни хотел, Галлагер, этого не случится. Что бы ты тут ни думал, это не так. — Мне не нужно, чтобы ты, блядь, делал какое-то большое публичное объявление, развевающийся баннер или еще какое-нибудь дерьмо, речь не о том. Мне не нужно, чтобы ты рассказывал мне, что за хуйня там произошла, потому что я, блядь, все понял! Но я заслуживаю знать, и я знаю, что ты чувствуешь… — Ты ни хуя ни о чем не знаешь. — Я не очень хорош в промежуточных вещах. Я не могу... мне нужно, чтобы ты просто что-то сделал. Что угодно. — А теперь в голосе Йена звучит отчаяние, и он делает маленький шаг вперед. Никто никогда не смотрел на Микки так, как Йен смотрит на него. Его глаза огромны, и он делает еще один маленький шаг вперед, как будто боится двигаться слишком быстро к нему, и он выглядит лет на десять, потерянным, грустным и практически умоляющим Микки сократить расстояние между ними. Микки переводит взгляд с глаз Йена на его рот, и он чувствует его физическое присутствие всего в нескольких дюймах от себя, и было бы так легко просто шагнуть вперед, сократить пространство, положить большой палец на нижнюю губу Йена, а затем поцеловать его сильно, достаточно больно, но так, чтобы знать, что Йену все равно понравится, поцеловать его и доказать, что он ошибается, и оставить всю эту глупость позади. Но он не может. В ту минуту, когда он думает об этом, все его тело сжимается и дыхание останавливается. У него начинает звенеть в ушах, и если Йен и говорит что-то еще, то он этого не слышит. Он практически отшатывается назад, толкая Йена одной рукой, и кажется, что его конечности не работают, потому что он спотыкается о собственные ноги и сильно ударяется коленом о бордюр, прежде чем снова подтянуться. — Микки! — голос Йена звучит за много миль отсюда, и он делает шаг вперед, чтобы помочь ему подняться. — Назад, твою мать! — Микки рычит и набрасывается, сам того не желая. Его кулак ударяет Йена в плечо, и они оба отшатываются друг от друга, Микки каким-то образом умудряется снова встать на ноги. Их крики привлекают внимание, и несколько человек поворачиваются в их сторону. Микки смутно слышит, как кто-то спрашивает Йена, все ли с ним в порядке, и Йен говорит, что все в хорошо, все в порядке, здесь вообще ничего не происходит. Все, что находится в поле его зрения будто плывет, а дыхание становится резким и таким сильным, что у него болит грудь, и он должен выбраться отсюда, поэтому он так и делает, поворачиваясь и практически убегая через парковку.

________________________________________

Йен смотрит, как Микки уносится через парковку, и какая-то маленькая часть его говорит очень тихо: отпусти это, просто отпусти. Это очень маленькая часть, и она быстро заглушается ревом в его ушах. Он двигается не думая, потому что должен что-то сделать, и потому что действие лучше, чем просто смотреть, как Микки уходит, и Йен зол. Зол больше, чем когда-либо в своей жизни, возможно, потому что не знает, злится ли он на Микки, на свой мозг или на самого себя. Кажется, что ничто не имеет смысла, ничего не сходится, и Йен очень, очень зол, и он знает, что это неправильно, что он не должен чувствовать себя так, потому что это действительно его вина. Он не подумал, он втянул Микки в то, чем бы это ни было, и это его вина. Он, кажется, не может контролировать это. Это его вина, все было хорошо, а потом он разрушил это, как разрушает все, слишком сильно давя, ожидая слишком многого. Как всегда. Вот где он всегда находится, всегда слишком напряженный для всех остальных, всегда немного не в себе. Его вина. Микки лучше держаться от него подальше. — Так это все? — он ревет. — Ты просто собираешься сбежать? — Не надо, — думает он где-то у себя в голове, — не убегай, не отпускай его, не делай этого, не надо. Все вокруг словно движется в замедленной съемке. Он начинает пересекать стоянку, не глядя, куда идет, и слышит визг тормозов, указывающий на то, что он чуть не попал под машину. — Отвали! — он кричит. Водитель, пожилая дама в седане, смотрит на него с тревогой. — Ты можешь просто, блядь, остановиться? Удивительно, но Микки так и делает. Он останавливается как вкопанный, глядя на Йена с другого конца парковки. Даже отсюда Йен видит, что его лицо вытянуто, сердито. — Я здесь не для этого дерьма, — упрямо говорит он, и Йен так зол, что не может дышать. — Я не являюсь частью фильма всей твоей жизни, который ты пишешь в своей голове, понял? Это заставляет Йена чувствовать себя так, будто его ударили по ребрам бейсбольной битой. — Последние два месяца просто ничего не значили? — требует он. — Потому что я на это совсем не куплюсь, Микки. Ни капельки. — Ты думаешь, что знаешь что-нибудь обо мне? — Микки все еще на полпути через парковку, но Йен чувствует физическое воздействие его слов на свои ребра, голову, нижнюю часть живота. — Ты не знаешь. Ты думаешь, что ты в моей гребаной голове? А ты — нет. — Я вроде как знаю тебя, или начинаю узнавать. Или мне так казалось. — Йен мог бы написать целую книгу обо всем, что знает о Микки. Он упивался им, его забавными оборотами речи, его манерами, тем, как двигаются его плечи, когда он скромничает, формой губ и мозолями на пальцах. Тем, как он пьет свой кофе. Что заставляет его нервничать. То, чего он боится. Йен действительно знает его, как нечто большее, чем просто набор деталей. Или он так думал. — Ты ошибся! — кричит Микки. Это больше похоже на рычание. — Я тебе не верю. — Его голос звучит неубедительно даже для него самого. — Тебе нужны доказательства или что-то в этом роде? Ты смотришь очень внимательно? — Глаза Микки сверкают, и он в последний раз поворачивается на каблуках и уходит от Йена, быстро, целеустремленно. Его плечи напряжены, он принял твердое решение и не собирается оборачиваться. — Тогда иди! Беги, блядь! — Йен кричит, потому что ничего не может с этим поделать, он вообще ничего не может поделать, и ему кажется, что он вот-вот развалится на куски. — Я не собираюсь сидеть здесь и ждать, когда ты вернешься! — Да уж, не трать зря свое гребаное время! — раздается голос Микки, и он исчезает за углом.

*****

Примечания от автора оригинала: * Забавная история. Предложение о Йене снизу было совершенно ненамеренным и случайным, это опечатка, Микки должен был сказать «Я хочу, чтобы ты трахнул меня», а не наоборот. Но мой подвыпивший мозг исправил это. #letianbottom (let ian bottom /пусть Йен будет снизу) поддержим динамику.