Перед рассветом

сейчас Человек привыкает ко всему. Вот и мы за пять месяцев привыкли к ужасу и страху на улицах города, привыкли к анархии и беззаконию, к перебоям с электричеством и водой, с продовольствием и медикаментами. Последнее – для меня страшнее всего. Люди в больнице умирают десятками, не имея ресурсов, я ничем не могу им помочь. Персонала в больнице не хватает так же, как и лекарств, и я часто остаюсь дежурить на несколько суток. Бэйн отдал власть в руки жителям города, и жители ожидаемо не справились. Я всегда ношу с собой Глок, даже на дежурстве не расстаюсь с ним. Пока мне везло, и ни разу не пришлось его использовать. Иногда мне удается добыть чуть больше еды и чуть больше медикаментов, где-то выменять, где-то купить, где-то даже украсть. Выбор у меня не большой. Придя домой днем после работы, я слышу какие-то голоса из гостиной. У нас часто бывает Джон, но этот голос принадлежит не ему. Я стремительно вхожу в комнату и замираю. В кресле напротив Джима сидит мистер Пенниуорт. Ноги подгибаются, и я хватаюсь за косяк, чтобы не упасть. Он чуть похудел и постарел, но в целом он все тот же заботливый дворецкий Брюса Уэйна, который поил меня чаем в поместье, кажется, целую вечность назад, словно в другой жизни. На глаза наворачиваются слезы, горло перехватывает спазмом. Мистер Пенниуорт так живо напоминает мне о Брюсе, о том, что его больше нет, что я не в силах сдержать рыданий. - Триш! – Джим вскакивает, переполошившись, - Триш, что случилось?! Я рыдаю без остановки, как в тот день почти пять месяцев назад, а мистер Пенниуорт смотрит на меня с пониманием и теплом, словно бы все знает, и в глазах его блестит что-то подозрительно похожее на слезы. - Я…- дыхание перехватывает от рыданий, я никак не могу остановиться, - я… Снова срываюсь, плачу горько и надрывно, пока Джим ведет меня к креслу, силой усаживает, уходит куда-то. Я пытаюсь успокоиться, вытереть лицо, принять достойный вид. - Простите меня, - шепотом говорю я, - простите, мистер Пенниуорт за эту сцену, я просто… - Я все понимаю, мисс Фостер, - он легко касается моей руки, - поверьте, я все понимаю. Я вскидываю на него почти испуганный взгляд и даже чуть краснею, на губах мужчины появляется едва заметная улыбка. Из кухни возвращается Гордон, сует мне в руки стакан, пахнущий крепким алкоголем. Не спрашивая, что это, я залпом выпиваю. Как ни странно, но становится чуть легче. - Там, - хрипло говорю я, указывая в сторону прихожей, - там кое-какие продукты. Джим качает головой, но не спрашивает, где я добыла еды. Альфред заходит к нам часто. И даже в этих адских условиях остается безупречным джентльменом, который заваривает чай с таким изяществом, словно бы мы в гостиной особняка Уэйнов, и за окном нет войны в отдельно взятом городе. Мы много говорим с ним: об Уэйне, о Бэтмене, о положении дел в городе. Мы лишь не касаемся темы, что, безусловно, ранит нас обоих: о смерти Брюса. Мы начинаем планировать. Пять месяцев на исходе, и нашей целью становится найти и обезвредить бомбу. Альфред знакомит нас с Фоксом – председателем Уэйн Энтепрайзиз и гениальным изобретателем, и Фокс обещает, что сможет стабилизировать реактор. Главное: найти его. В итоге мы, конечно, попадаемся. Джим – фигура узнаваемая и разыскиваемая. Стоим в здании суда, среди кричащих граждан под безумным взглядом Крейна, что восседает на трибуне, сделанной из всякого хлама, и стучит молотком по столу так яростно и нервно, что мне страшно, как бы с ним не случился припадок. В нем есть что-то от Джокера в этот момент, и я вздрагиваю, вспоминая ту ночь, когда сумасшедший был побежден, а мы все спасены. Бэтменом. Но его больше нет. - Смерть или изгнание? Джим пытается спорить. Но что ты докажешь безумцу? Как ты победишь толпу? А толпа беснуется и кричит, корчит отвратительные рожи, жаждет крови. И если толпа жаждет крови, ее не остановить. Нас тащат к замершему заливу. Я замираю. Снежная пустыня простирается на много миль вперед. Перейти залив невозможно. Не верю, что кому-то удавалось. Вода здесь никогда, даже в самые суровые зимы, не замерзает настолько, чтобы прогулки по льду были безопасны. - Шевелись! – в спину больно тыкается дуло автомата. В голове мелькают глупые мысли о том, как можно было бы разоружить этих ребят, завладеть автоматами и бежать. Но это невозможно, меня пристрелят при любом намеке на попытку побега. Я снова смотрю вдаль. Смешно. Я все равно ведь умру самое большее минут через десять, но отчаянно цепляюсь за эти остатки жизни. Джим ступает на лед первым, и я, словно во сне, следую за ним. Лед трещит под ногами, где-то проминается, и ботинки мои оставляют мокрый след, где-то он темнее, а где-то светлее. Я наступаю на участки, что светлее. И это тоже глупо, все равно я ошибусь, если не с этим шагом, так со следующим. Я не могу побороть страх, закончить все это быстро, я подсознательно, инстинктивно растягиваю пытку в глупой надежде на…что? Чудо? Чудес не бывает на свете! Чудес нет. Чудеса не случаются. Чудеса не… Когда я вижу его, то на секунду мне кажется, что я уже умерла, наверное, провалилась по лед, и теперь вижу предсмертные галлюцинации, пока клетки мозга быстро погибают от гипоксии. Но это Бэтмен. Живой. И на первый взгляд, даже невредимый. Уверенный и сильный, как и всегда. Я застываю безмолвной фигурой, смотрю на него, сердце пропускает удары так часто, что голова начинает кружиться от этой аритмии. Шепчу пересохшими губами какую-то чушь, что это невозможно, что это бред, а шок настолько силен, что даже радости я не ощущаю. Бэтмен что-то протягивает Гордону. - Зажигай! И на мосту вспыхивает огненный знак летучей мыши, озаряя светом надежды ночной город. тогда Я выключаю телевизор и раздраженно кидаю пульт на диван, подальше от себя. Сижу и пялюсь в темный экран. Пошел второй месяц, а они никак не успокаиваются: Бэтмен убил Харви Дента, надежду нашу, героя нашего, белого рыцаря Готэма. Морщусь, потягиваюсь так, что кости трещат, поднимаюсь, чтобы пойти на кухню и налить себе чай. Мысли о Бэтмене не отпускают ни на минуту. Я не верю в то, что говорят по телевизору и радио, пишут в газетах и Интернете, как бы убедительны они ни были. Они предъявляют какие-то доказательства, слова Гордона в каждом паршивом бульварном листке, Гордон – свидетель. Его даже пригласили на какое-то ток-шоу, что идет в прайм-тайм по вечерам. Возникает глупая мысль позвонить Джиму, он, в конце концов, старый друг моего отца, и я знаю комиссара с детства, когда он еще и комиссаром-то не был. Но что я ему скажу? Что я что? Не верю в виновность своего друга? Что он не мог убить Харви Дента, потому что…не мог? Да и зачем бы ему это делать?! Незаконно Бэтмен и законно Дент, но они действовали в одном направлении. Действовали плечом к плечу, пусть и разными методами! Они оба пытались сделать Готэм лучше. А потом Бэтмен его убил. Из зависти, что ли? Чушь какая-то! Я завариваю чай и с надеждой смотрю в темноту за окном. Мне отчаянно хочется увидеть там знакомую массивную фигуру, схватить его за плечи, хорошенько потрясти, а потом расспросить обо всем. О том, что случилось в ночь смерти Харви Дента. Бэтмен не мог убить прокурора. Не мог! Мне страшно. И я почти ненавижу себя за глупый червячок сомнения: а что если мог? Доказательства – против него. Весь Готэм уверен, что Бэтмен – убийца, все только и твердят об этом день и ночь. Так почему же я не верю? Потому что он… не такой? Потому что он герой Готэма? Потому что он мой друг и спасал мне жизнь? Но что я знаю о нем? Разве я знаю, кто он такой? Или какой он на самом деле? Могу ли я доверять ему? Я знаю, что могу. Иррационально, глупо, опасно, но я ему доверяю даже сейчас, когда весь город против него. Я нервно отставляю кружку с чаем, подхожу к окну ближе, словно от того, что я прислонюсь лбом к холодному стеклу, Бэтмен все же придет. С ужасом и разочарованием, что ледяной волной ползет по позвоночнику, понимаю, что Бэтмена я больше не увижу. Два месяца молчания – он еще никогда не пропадал так надолго! Два месяца тишины, надежды, с которой я вглядывалась в темноту за окном. Все ждала, что придет и поговорит со мной, объяснит, что случилось, оправдается. Но что если ему невозможно оправдаться? Что если он вообще…мертв? Зажмуриваюсь изо всех сил, так, что разноцветные точки начинают плясать перед глазами, а голова кружится, к горлу подкатывает тошнота. Нет! Нет и нет! Этого не может быть. Он не мог! Потому что не мог. Я в это не верю. И он жив! Он черт возьми жив! Я снова кружу по дому, как много вечеров до этого, то и дело кидаю взгляд на телефон: быть может, мне все же позвонить Джиму? Горечь сжимает сердце, на языке маслянистый привкус разрушенных надежд и потери. Я знаю, что никогда больше его не увижу.