Перед рассветом

сейчас Когда я рассказываю обо всем Гвен, подруга сочувственно вздыхает, накрывает мою руку своей. - Да, детка, дерьмо случается. Она не язвит, не ахает удивленно, она принимает мой рассказ как данность. - Потерять обоих – паршиво, - продолжает Гвен. - Во второй раз, - едва слышно отвечаю я. И это не просто паршиво, это так адски больно, настолько невыносимо, что хочется вырвать сердце и заморозить мозг, чтобы только не чувствовать этой невероятной боли, что кислотой разъедает каждую клеточку моего тела. Я его потеряла. Снова. И во второй раз это гораздо страшнее, чем в первый. Между нами почти не было сказано слов. Было не до того. Мы город спасали. Да лучше бы он погиб этот чертов Готэм! Ночами мне снится вспышка ядерного взрыва над заливом. И я просыпаюсь с бешено бьющимся сердцем, вспоминая последнее объятие перед смертью Уэйна. И ошарашенное лицо Гордона, когда понял, кто такой Бэтмен. Я не плачу. Я пытаюсь жить дальше. Город еще лихорадит и трясет, по улицам шастают банды мародеров и преступников, анархисты пытаются заявить о своих правах, а простые граждане воображают себя народными мстителями. Гордон возглавляет группу по зачистке. Он умеет это делать – наводить порядок. Восстанавливаются коммуникации, разрушенные здания и дороги. Полки магазинов снова полны продуктами, и это изобилие после пяти месяцев отчаяния похоже на непрекращающийся праздник. Жители вздыхают относительно свободно, по-прежнему помогают друг другу и вместе восстанавливают город. СМИ не устают твердить о чудесном спасении Готэма, приводя в пример мужество и сплоченность его жителей перед лицом угрозы. Я работаю в больнице и стараюсь не вспоминать о месяцах ужаса, что нам пришлось пережить. Вообще стараюсь ни о чем не думать, кроме работы и самых простых бытовых вещей. Стараюсь не думать о Бэтмене. Стараюсь не думать об Уэйне. В больнице много работы, я по-прежнему стою у операционного стола – рук не хватает, разрабатываю новые программы реабилитации, даже замахиваюсь на научные статьи. Постоянно валюсь с ног от усталости, но это помогает гнать мысли прочь. Гвен качает головой, но не препятствует мне. Может быть, ждет, что я сама перестану гробить себя. Но процесс саморазрушения запущен, и я не хочу останавливаться. В гости частенько забегает Гордон, рассказывает об официальном положении дел в городе. А Джон Блейк, приходя, докладывает о положении дел неофициальном. Он приносит мне значок Бэтмена, и я долго держу его в руках, пока металл не нагревается от тепла моих рук. Потом поднимаю на Блейка вопросительный взгляд, он в ответ смотрит так, словно ждет моего благословения. И мне хочется истерично рассмеяться. - Делай, что должен, Джон, - мягко говорю я, давая понять, что это не предательство, что я не против, что я всегда поддержу его. Робин Джон Блейк коротко кивает мне и даже как-то расслабляется, словно ждал, что я закачу истерику, не меньше. Право слово, какая чушь! Иногда звонит Альфред, и я могу разговаривать с ним часами обо всем на свете. Он называет меня мисс Патриция и раз в месяц заходит на чай. Проходит декабрь и безрадостное одинокое Рождество, пролетает январь, февраль сменяется за окном мартом. Я держусь. Я должна держаться. Не знаю, ради чего, но должна. В ратуше открывают памятник Бэтмену, и я выключаю телевизор, чтобы не видеть всего этого. Я не позволяю себе плакать и жалеть себя. Не только я его потеряла. Мелькает мысль поехать на его могилу в поместье Уэйнов, но я одергиваю себя. Я не была на похоронах, потому что прощаться с ним была не в силах, потому что это означало бы отпустить его, а не хочу отпускать. Я так не хочу его отпускать! Я безумно скучаю, до хриплого крика ночами в подушку, до закушенных до крови губ, до следов от ногтей на ладонях. Я срываюсь в тот день, когда Бэтмен снова показывается на улицах города, становясь главной новостью вечерних новостей. Не соображая, что делаю, я хватаю Форд и несусь по улицам города к поместью Уэйнов. Вот она, скромная надгробная плита, только имя, без даты. За могилой ухаживают тщательно и с любовью, наверное, это Альфред. Но и он скоро уедет, а особняк будет передан городскому приюту для мальчиков, так хотел Брюс. И ничего не останется от Брюса Уэйна. Совсем ничего! - Брюс, - шепчу я, глядя на надгробие. И начинаю плакать. Слезы катятся по щекам, но я даже не пытаюсь их отереть, рыдания сотрясают все тело. Я опускаюсь прямо на ледяную и мокрую мартовскую землю. Начинается снег с дождем, порывистый ветер срывает с головы капюшон пальто, и мелкое ледяное крошево сыплется за воротник. Все равно. Я вою и кричу и уже ничего не вижу перед собой. - Как ты мог! Как ты мог! Это глупо и нечестно по отношению к памяти Брюса, но впервые за эти месяцы я обвиняю его. Вокруг темно и пусто, и холодно. Руки заледенели так, что пальцы не гнутся. И сама я превратилась в мокрую и холодную статую. Меня приводит в чувство обеспокоенный голос и теплые руки, что ложатся на плечи, поднимают меня с земли уверенно и мягко. - Мисс Патриция! О мисс Патриция! Альфред ведет меня к особняку, а я все давлюсь рыданиями, не в силах остановиться, автоматически переставляю ноги, пока мужчина поддерживает меня за плечи. Позже мы сидим в одной из комнат особняка Уэйна, здесь тепло, весело трещат дрова в камине, пламя пляшет и подмигивает мне. Я в старой пижаме Марты Уэйн, которая мне великовата, укрыта пледом. - Пейте! – строго говорит мне Альфред. И я покорно отпиваю глоток глинтвейна, заботливо приготовленный дворецким. Мне стыдно встречаться с ним взглядом. Я не имела никакого права на эту истерику на могиле Брюса. Мне не тяжелее всех. - Так нельзя, мисс Патриция, - качает головой мужчина, - надо двигаться дальше. Я знаю, что он прав. Тоска сжимает сердце, я расстроено качаю головой и ничего не отвечаю. - Вам нужно уехать, - продолжает Альфред. Я с ужасом смотрю на мужчину. - Европа, Азия. Да хоть Антарктида! Но подальше от этого проклятого города, - голос Альфреда срывается, он делает глубокий вдох, чтобы успокоиться. - Я не могу, Альфред, - качаю головой, - такие путешествия мне не по карману. - По карману! – строго обрывает меня дворецкий, - если бы вы воспользовались деньгами, что вам оставил мистер Брюс. Я морщусь. Деньги лежат в банке на счету, который открыл на мое имя Уэйн. И сумма там астрономическая, мне хватит не только на эту жизнь, но и на следующую. Но это так…подло и отчасти унизительно, что я, вступив в право наследства, не была в банке ни разу за все это время. И уж тем более не пользовалась этими деньгами. - Он просто заботился о тех, кого любил, как умел, - продолжает Альфред, - а вы, очевидно, были ему очень дороги. Я закусываю губу. Наверное, Альфред прав. Мне нужно уехать. Подальше от воспоминаний, от этого ядовитого города, от собственного горя. - В конце концов, считайте, что это оплата ваших услуг по лечению за все эти годы, - хмыкает Альфред. Я слабо улыбаюсь. Черед два дня я улетаю в Прагу.