Show me the world

Buck-Tick — Ophelia

***

— Стой, — Сонхва прерывает ученика, пытающегося его поцеловать, теплыми подушечками пальцев аккуратно касаясь чужих губ. — Нельзя. Старший замечает, как расстраивается парень: брови сдвигаются к переносице, взгляд устремляется в пол, уголки губ опускаются; он хмурится, но прекрасно все осознает — отодвигается, хоть и грустно вздыхает. — Хонджун, это слишком рискованно, — речь преподавателя тихая, вкрадчивая, но парень лишь кивает головой, как болванчик, словно и не разбирает слов вовсе. — Пойми, — рука ложится на бедро красноволосого, и он чувствует исходящий от нее сильный жар даже через плотную ткань джинсов, — я не хочу, чтобы ты исчез. — А если мы соулмейты? Я хочу поставить на кон все ради вас, мне даже цвета не нужны, — нотки слабой надежды все еще проскальзывают в голосе, когда парень поднимает блестящие от непрошенной влаги глаза. — Ты еще такой глупый, — беззлобно говорит Сонхва и взъерошивает чужие волосы, отчего те ложатся в творческом беспорядке, и нежно поглаживает макушку после. Хонджун шмыгает носом и ощущает себя маленьким ребенком, когда учитель заключает его в теплые объятия: ладошками парень упирается в чужую грудь, чувствует, как быстро бьется сердце — и собственное, и Сонхва, — и прячет лицо в изгибе шеи старшего. — Не спеши, необдуманные решения ни к чему хорошему не приведут. И я знаю, что ты там себе в голове напридумывал: все неправда. Ты мне нравишься, — как-то по-особому заботливо перебирает пряди на затылке, — но нужно больше времени. — Я еще ни к кому не испытывал таких чувств, как к вам, — бубнит, трется щекой и ответно обнимает: нежно, мягко, но так, будто в объятиях этих вся его жизнь. — Не отталкивайте меня… пожалуйста. У Сонхва сердце после этих слов екает, и сдерживаться становится гораздо сложнее: хочется поцеловать, успокоить, чтобы Хонджун не терзался так, не мучался. — Ты совсем меня не слушал, — мужчина чуть отодвигается, и младший испуганно вздрагивает, думая, что Сонхва сейчас скажет ему отлипнуть, перестать прижиматься, но тот лишь тыкает его в нос легонько, заставляя парня забавно поморщиться. Хонджун испуганным котенком смотрит в глаза напротив, и успокаивается только после того, как видит в них одну лишь нежность и никакой злобы. — Ты мне нравишься. Сонхва клянется, что никогда в жизни не видел такого переполненного счастьем человека, каким сейчас выглядел Хонджун: он буквально светился, излучал радость, волей-неволей передающуюся старшему, который просто не мог не поражаться этой невинности. Казалось бы, от одного взгляда на Кима сложится впечатление, что он в жизни уже все видел, ведь то, как парень держится на людях и как ведет себя наедине с Сонхва — полные противоположности. Другие учителя называли его резким, местами грубым, но Пак никогда в жизни не сказал бы, что Хонджун именно такой. Этот грубый парень сейчас ластится к нему, хлопает по коленкам, призывая пришедшего Дориана запрыгнуть на них, и то и дело сетует на разлетевшуюся по комнате шерсть. Они сидят втроем еще тридцать минут с небольшим — ровно до тех пор, пока Хонджуну не звонит потерявшая своего сына-оболтуса мать.

***

— Я дома. — Ну и где ты был? — судя по тому, как выглядит госпожа Ким — руки скрещены, взгляд суровый и недоверчивый, при себе скалка (мать его никогда не била, она скорее просто готовила поесть и решила встретить сына), если вдруг единственный ребенок учудил что-то нездоровое, — она ждет от Хонджуна объяснений, куда он пропал в ее единственный выходной на целый день. — И тебе привет, — расшнуровывает обувь, неспешно снимает легкую ветровку и вешает на крючок. — Сначала в школе, потом на допах, — парень не может удержаться и с огромным удовольствием смотрит на удивленное выражение лица: брови поднимаются, отчего на лбу выступают складки, а губы приоткрываются в желании упрекнуть сына во лжи, ибо скорее рак на горе свистнет, чем Хонджун начнет учиться. — Я правда был на литературе. — А чего счастливый такой? — щурится, пытаясь опознать человека напротив: ее ли это ребенок вообще, который не только взялся за ум, но еще и светился от полученных знаний. — Материал ну о-очень интересный, — Хонджуну приходится прикусить щеки изнутри, чтобы сдержать так и рвущуюся наружу улыбку. — Променял мать на репетитора, все с тобой понятно. А я ведь хотела тебе рассказать про новый сериал, — женщина цокает языком и исчезает за поворотом — возвращается на кухню. — Я позову тебя, когда еда будет готова. Хонджун действительно благодарен маме за то, что она не устраивает ему полный разнос: не спрашивает, что за репетитор, почему вдруг все так сложилось, и не интересуется сверх необходимого. Да, в раннем детстве, лет так в пять-шесть, ему очень не хватало родительского внимания, любви и заботы: отец и мать всегда ставили работу выше своего ребенка, и, смотря за чужими семьями и наблюдая за отношениями внутри них, Хонджун думал, что обделен. Он носился целыми днями по улице, воевал за место в очереди на горку, прятался в траве от других детей, думая, что его не видно, и вроде все детство прошло не так уж и плохо. Ровно до того момента, как он пошел в первый класс. Ни для кого не секрет, что дети в большинстве своем жестоки, и именно такими были его одноклассники — поголовно избалованные, злые на всех остальных людей и на мир в целом. А больше всего на Хонджуна, который периодически приходил в школу в разноцветном, будто все краски мира сосредоточились на одном человеке, что несказанно злило всех детей, которые уже нашли соулмейтов: взгляд цеплялся за яркое пятно на черно-белом фоне школьных униформ. И пусть таких детей было немного, но именно они стали причиной, по которой маленький мальчик стал замыкаться в себе и расстраиваться. — Он какой-то не такой, — шептались одноклассники за спиной, думая, что Хонджун не слышит. — Посмотри, он же цвета не различает, — хихикали, тыкая пальцем. Поначалу Хонджун не мог не злиться: он ругался со всеми, выпускал свои защитные колючки и даже лез в драку, после чего получал нагоняй и от учителей, и от родителей дома. А потом смирился с тем, что он действительно «какой-то не такой», словно неполноценный, и молча позволял выливать на себя словесные помои, лишь бы не привлекать внимания. Периодически его рюкзак летал по классу, вещи были раскиданы по полу, а на тетради выливался чай; парта была измазана чем-то липким, стул — шаток и разобран; садясь на него, парень неизменно падал на пол под веселый гам одноклассников. — Эй, какого цвета огонь? — как-то спросил у него одноклассник, когда за школой собирался зажигалкой жечь вещи Хонджуна. — Ответишь правильно — отдам весь хлам обратно. А откуда ему было знать? Он никогда не видел, даже примерно представить не мог, и что оставалось? Только терпеть, мириться с тем, что так сложилась жизнь, и что с каждым годом все меньше тех, кто еще без соулмейта, и лишь он один, словно неприкаянный, даже примерно не представляет, что такое любить. Так продолжалось до четвертого класса, пока к ним не перевелся Сан. Именно этот мальчик — громкий, яркий, живой — встал на его защиту, когда все могли только плеваться желчью и смеяться над изгоем всего класса. — Ну и чего вы уставились? — он резко вскочил со стула, когда на Хонджуна в очередной раз обрушилась всеобщая ненависть. — Смешно? А чем вы лучше него? Тем, что у вас есть соулмейты или тем, что есть кому за вас постоять? — все шептания вмиг затихли, и по классу звучал только один уверенный и громкий голос. — Мне противно на вас смотреть. В тот момент Хонджун видел в нем не мальчика из класса, слившегося с остальной серой массой, как изначально думал, а того единственного, кто смог его понять. С Саном было легко, приятно и, что важнее всего, свободно: Хонджун не боялся высказывать свое мнение, не думал о том, чтобы понравиться ему, не старался быть как можно тише и не стеснялся того, что не различает цвета. Потому что Сан тоже не видел, но его это абсолютно не волновало. Именно рядом с Чхве он становился тем самым веселым, жизнерадостным и игривым ребенком, каким был когда-то. Они проводили все свободное время вместе: гуляли, разговаривали о комиксах, играли в игры, периодически оставались с ночевкой друг у друга и неизменно были рядом. Сан научил его красноречию, рассказал, как не давать себя в обиду, и из трусливого, принявшего печальную судьбу мальчика, Хонджун стал тем, кто смог отбросить пессимизм и самобичевание. — Если их что-то не устраивает, то это не значит, что проблема в тебе. Может она наоборот в них, а ты самый классный, вот они и самоутверждаются за чужой счет, — Сан жевал пиццу с выражением крайней задумчивости на лице. — Хакуна матата, Хонджунни. Вместе мы со всем справимся. Спустя четыре года появился Уен — совершенно обычный парень с чертовски заразительным смехом, который сразу влился в их компанию. Только взглянув на горящие глаза Сана, когда он говорил с новеньким, Хонджун понял: это оно. То самое, что люди называют любовью — истинная пара, всецело поглощенная друг другом. Нет, Ким вовсе не ревновал своего друга к новичку: он точно понимал, что так и должно быть, по-другому никак. И спустя всего две недели Сан поцеловал Уена в школьной столовой, при большом скоплении народа, рискуя абсолютно всем. Хонджун помнил, как бешено забилось сердце от страха, как что-то будто выбило весь воздух из легких, когда он смотрел на них с широко открытыми от испуга глазами, боясь потерять своих единственных друзей: на всю оставшуюся жизнь Сана и на неопределенный период психологической реабилитации Уена. А потом прошла минута — или больше, Ким совсем потерялся во времени, — но Сан все еще стоял в столовой рядом с ним и Уеном, все еще живой и безумно счастливый, и улыбался во все тридцать два своему не менее счастливому соулмейту.