Регис разжал ладонь

Геральт почти привык к этим стенам. Холодно-белого цвета с едва заметными цветочными узорами. Он может прощупать бутоны пальцами. Привык к простой, но изящной мебели, которой было не так уж и много, к тому, что под ногами скрипят только белые половицы и только четные, что в доме Региса всегда пахнет морем и травами. И яблоками. И цветами. Геральт привык к вечнозелёным кустарникам на подоконниках, к мини-рассаде в зале, к огромному «этонекактусыгеральтэтопанданус» в столовой, к магнитикам на холодильнике и к зарядке Региса. Впервые оставшись здесь на ночь мужчина не ожидал подвоха, но стоило ему утром выйти из спальни и лицезреть друга, согнувшегося посреди зала и прижавшего ладони к полу чуть позади собственных расставленных на ширине плеч ног, он осознал, что не все так просто как казалось. Совсем не просто. До сих пор Геральт улавливал что-то новое. В первые дни он также усвоил несколько негласных правил в доме Региса: Первое — это никакого мусора. Ни раскиданные носки, ни фантик, ни «даэтонужнаямнебумажкащасуберу» тут ценности не имеют и отправляются в мусорку. Так Геральт лишился трёх пар носков за первую неделю. Второе — никакой грязи. Регис драит дом каждое утро и упаси тебя бог зайти на кухню с грязными руками и ты тоже отправишься в мусорку. По кусочкам. Третье — «Нет, Геральт, не смей даже прикасаться к моей расчёске или я изнасилую тебя ватной палочкой» — было сказано мужчине в пять утра полным гнева голосом. Больше Геральт в ванной ничего не трогал. И купил Регису новую расчёску. И, наконец, последнее и самое основное — никаких рабочих дел в доме. Регис, по началу, очень огорчался, когда Геральт на кухне или в зале затевал разговор об убийствах или ещё о чем. Для таких обсуждений у них есть веранда. Правда, потом он немного расслабился, хотя все равно был недоволен, когда такие разговоры затягивались надолго. Тонкая душевная организация, мать ее.

***

Зевок. Геральт пальцами надавил на глаза, шатаясь идя по коридору и пытаясь проснуться. Выходной. Он, даже не обратив внимание на Региса разъехавшегося на шпагат, прошлепал босыми ногами на кухню. На полпути остановился и пошел обратно — в ванную. В небольшой комнатке отделанной приятной на ощупь фактурной плиткой находилась стиральная машина, ванная совмещенная с душем, шкафчик под халаты и разные мазюкалки которые тоже нельзя трогать, а ещё раковина. Вот она интересовала Геральта сейчас больше всего. На липучках-держалках размещалось три щетки — Региса, Геральта и Цири, которая раньше почти постоянно отдыхала у него летом. Выдохнув, мужчина взглядом начал искать зубную пасту. Тут тоже было все не так просто как хотелось. Была одна с отбеливающим эффектом (которую купил Геральт и за что получил натуральный подзатыльник), с каким-то странным то ли немецким то ли финским названием и нарисованным алое, и ещё одна детская с дракошей. Этой Регис с завидной периодичностью чистит утварь, говорит, хорошо оттирается. Взяв «алойную» Геральт включил кран и чуть не обжёг руку. Забыл, что недавно пытался разобраться с барахлившей сантехникой и перепутал местами горячую и холодную воду. Едва выбравшись с ванной Геральт наконец отправился на кухню. Он только украдкой бросил взгляд на Региса, который теперь развалился на полу. Завершающая часть этой дикой зарядки, отдыхает или черт знает что делает. Значит, через 5 минут придет. Включив чайник Геральт открыл холодильник. Он был забит всеми возможными яствами, так как его дражайший друг никогда бы не позволил Геральту в его доме питаться всякой требухой или фастфудом. Всего было так много, что мужчина даже растерялся поначалу. — Есть каши: овсянка, рис на молоке; могу сделать бутерброды, чай, оладьи, блины и… — вдруг начал перечислять взявшийся из ниоткуда Регис, заглядывающий в холодильник поверх плеча друга. — О, о, давай блины. Это как тогда, да, с той штукой, как ее там…? — тут же отозвался Геральт, выпрямляясь и с ожиданием смотря на Эмиеля. Тот закатил глаза. — Эта «штука» называется клубничное варенье. Ещё есть грушевое и сливовое. Геральт задумался. Серьезно так. А потом вдруг спросил. — Меня давно мучает вопрос… — Да, я сам делаю варенье. Твоя дочь, к твоему сведению, если ты не знал, однажды притащила мне невиданный рецепт от своей матери, который я должен был воплотить в жизнь. А потом пошли всякие печенюшки, варенье, безе и соки. Мужчина хмыкнул и, почесав подбородок, закрыл холодильник, садясь на стул рядом с разделочным столом. Это было его излюбленное место — в углу кухни, прислонившись спиной к ледянющей плитке. Поэтому Регис невиданным способом прикрепил к стулу другую теплую обшивку и начал вешать на спинку шерстяную кофту, хотя сам же говорил, что не любит посторонних вещей рядом со столами. Усевшись и сложившись в три раза, как в гнезде, Геральт лениво наблюдал как Регис просеивает муку мурлыча себе под нос что-то абсолютно несуразное и попсовое. Из разряда тех песен, которые цепляются стоит случайно где-то услышать. А потом ещё и пальцами постукивать начал. — Может, лучше грушевое? — внезапно подаёт голос Геральт и Регис сбивается с ритма песенки. — Кончилось, — буркнул он, ища в недрах ящика венчик. — О, спасибо тогда за иллюзию выбора, — хмыкает Геральт. Регис, самодовольно кривя губы, лезет в верхние шкафчики и встав на цыпочки (при его не таком уж и маленьком росте) наконец находит банку со светлой вязкой жижей. — «Я тебе никогда не вру» — кривляет Геральт, на что друг вдруг хмурится и ставит банку обратно. — Эй, эй, ладно, я пошутил, верни!

Пол часа спустя.

— Ммм… угум-м… мгммм…ммм…умуму, — Геральт удовлетворённо щурится и едва не мурлычет, а так же активно жестикулирует с набитым ртом. Регис смотрит на него и представляет хомяка, который запихнул себе соломинку за обе щеки. — Увумемь увумно, — мычит он, а после гигантским усилием сглатывает и тянется к остаткам варенья. Регис, предвидя дальнейшие действия, тут же сует ему десертную ложечку, только бы тот руками не… Геральт вдруг облизывает пальцы и берет ложечку. Кажется, мужчина услышал шлепок ладони по лбу. Но все хорошее рано или поздно заканчивается. Регис понимает это, когда Геральт прямой наводкой идёт в сторону двери, ведущей на веранду. Он тихо вздыхает.

***

Просторное помещение с окнами в пол похоже на ботанический сад. Одну стену занимает цветок и диван, и ещё один цветок, вторую — невысокий подоконник заставленный рассадой, третью — два кресла и цветы на подоконнике и на столике, и последняя четвертая тоже заставлена цветами. Геральт трёт пальцами переносицу. Заваливается в кресло. Плетёное, белые прутья болезненно впиваются в руки. Геральт откидывается на спинку. Скрип. Регис опускается рядом бесшумно. Закидывает ногу на ногу, натянутый как струна, с взглядом ловящим каждое движение. — Экспертиза ничего не показала. Вообще. Словно волоса не существует. Не знаешь, что бы это могло значить? Регис смотрит прямо в глаза. Кривит уголок губ. Пальцы изящно расправляются в легком взмахе. — То, что это наше дело. Верно? Геральт прикрывает янтарные глаза. Он не видит сомнения в глазах друга. Как тот напряжённо ерзает, устраиваясь поудобнее. Однако, Регису не знакомо такое низменное понятие, как «комфорт». Он позволяет себе отвести взгляд, прежде чем опустить веки. Вдох. Выдох. Вздох. Блять.

***

Полчаса спустя. По дороге к месту убийства. К очередному месту убийства.

Регис поправляет воротник плаща и упирается локтем в сидение. Он любил поездки на машинах, было время подумать над вечным, но вот машина Геральта — предмет его обожаний. Точнее, предмет обожания его ночных кошмаров. Он не говорит об этом вслух. Тянется к бардачку. Нащупывает стерильные перчатки. Геральт вздыхает и позволяет себе отвести взгляд от дороги, чтобы повернуть голову к другу. — Думаешь, там все настолько плохо? — Предосторожность никогда не помешает, Геральт. К тому же, на место преступления прибыла сама Анна-Генриетта, а мне бы не хотелось попадаться ей на глаза и оставлять любые следы. — Почему? Ты ее абсолютный фаворит и любимчик, — он хмыкает. Слишком рано, чтобы в полной мере осознать сказанное. Регис оставляет ему в догонку ледяной нечитаемый взгляд. — Но это не значит, что я хочу с ней встречаться. Геральт сжимает губы. Регису все ещё неприятно об этом говорить. К несчастью, Анна-Генриетта застаёт их в конце пути. Машины едва не сталкиваются лоб в лоб на крутом повороте, но выскочивший Дамьен — ее верная собачонка — тут же давится словами, только сжимает губы со злобой и разворачивается, чтобы тут же склониться над окном машины. Регис обязан показаться. Его уже заметили. — Ох, Регис, как я рада Вас видеть, — с искренней, пусть и сдержанной улыбкой произносит та, чью улыбку Регис бы хотел не видеть больше никогда. Он слегка наклоняет торс вперёд, когда идеальные туфельки Анны-Генриетты касаются асфальта. — Взаимно, — до безумия коротко и резко отвечает Эмиель, и Геральт тут же перебивает их, за что встречает немилостивый взгляд. Всяко лучше чем-то, что могло бы быть. — Как я понял, Вы уезжаете с места преступления? — Мэр тут же щурит глаза и вздергивает головку, Геральт выдерживает ее холодный взгляд. — А чувства такта Вам как всегда не достаёт, Геральт. Да, ты прав. А вы, полагаю, направляетесь именно туда? — Верно. Просто Геральт хотел убедиться, что все следы остались нетронутыми и мы сможем выполнить работу как можно скорее, не так ли? — Регис вдруг сделал шаг вперёд, напоследок кидая на друга строгий, но теплый взгляд. Мужчина энергично кивает головой. Он не сразу осознает, что это был уж точно не дружелюбный вопрос. Де ла Тур тут же хохлится, щурит глаза и делает шаг вперёд, цепляя большим пальцем край кармана. Геральт и так уже заметил заткнутый за пояс пистолет. — Не волнуйтесь, — холодно чеканит мэр, выпрямляясь и пальчиками сжимая край двери машины. — Там все в таком же виде, в котором было совершено убийство. Только я удивлена, что такие как вы занимаются таким делом. — Должен отметить, что и вы редко когда приезжаете на место убийства. Геральт замер. Регис сцепил руки на спиной. Повисла угрожающая тишина. Каждый желал закончить это все. Уйти и больше не встречаться. Дамьен скривился, скрещивая руки на груди, послышался возмущенный цокот. — Какой Вы наблюдательный, Регис, только что-то я не заметила, что б вы нашли улики, которые бы привели нас к убийце. — Приведущие нас. К тому же, насколько до меня доходят слухи, ваш покорный слуга и сам не смог обнаружить улику в собственных карманах. Де ла Тур вспыхнул. Сжал зубы. Он прекрасно понимал кто это сделал. Только Регис не дал и слова вставить. — К тому же, как Вам уже известно, мы и направлялись к месту убийства чтобы во всем разобраться, и пока мы здесь беседуем вполне вероятно, что убийца мог уйти ещё дальше. Хлопок двери. Регис поерзал на сидении, морща нос. У Генриетты всегда были отвратительные духи, приторные, тошнотворные для его обоняния. Геральт выдохнул. Он бы хотел начать причитать насколько опасно разговаривать с мэром так, но решил промолчать. Это лишнее. Они прибывают к месту убийства молча. Регис больше не вошкается в машине, только смотрит в окно и иногда хмурится. Он постоянно думает. Без перерыва. Геральт бы хотел сказать, что тот думает слишком громко, но все ещё молчит. Не стоит. Порой кажется, что убийцы орудуют только в особняках. Этот — небольшой, уютный, глубже в лесу. Белые новые балки составляют перила и подпорки, можно заметить сделанный крытый участок под велосипед. Есть будка. Две. Совмещённые, утеплённые, сделанные с заботой. Эмиель бесстрастно осматривает периметр, ни один миллиметр его тела не дрогнул от осознания, что все это было сделано зазря. Что в доме — кровь, мокрая шерсть. Что наследие этого дома утрачено и следующие жильцы больше не будут ценить эти стены, вручную подобранные половицы и брошенный на земле яркий ошейник. Возможно, они даже снесут будки, ведь у одного из них будет аллергия на собак или их питомец будет спать дома. Регис слишком часто видел это все, чтобы теперь сожалеть. Сожалеть о скоротечности времени и о том, что убийцы ходят среди них без малейшего чувства стыда и совести. Не ему об этом сожалеть. Ох, не ему. — Нашел что-нибудь? — с боку доносится голос Геральта. Он задумчиво крутил что-то в руках опустив голову, отчего седые волосы спали вниз. От него пахло пылью. — Нет. А ты, как вижу, что-то заметил? Регис стоит к мужчине спиной, проводит кончиками пальцев по балке дома, будто что-то рассматривает. Он чувствует, что скоро пойдет дождь. — Да вот, в будках по монетке нашел. Знаешь что-нибудь об этом? Похожи на какие-нибудь китайские побрякушки, у меня такие на дереве висят, ну, на том, что Трисс подарила. Геральт не видит лица Региса, но тот поднимает глаза к небу и слегка приоткрывает губы, беззвучно проклиная всех, кто выше. А после только качает головой. — Конечно. Повернувшись, Эмиель протягивает ладонь и рассматривает монетки на расстоянии вытянутой руки. Потирает грубую поверхность, металл на его пальцах холодный, такой же, как мокрая вода на теле, неприятный. Веет могилой. Кривит уголок губ. — Такое оставляют после нежелательной смерти. Древний «обычай». Откупаются от невинной души. По ещё одному поверью душа сможет купить себе проход в лучшее место этими монетками. — Никогда об этом не слышал. — Потому что поверье ходило в узких сектантских кругах в середине тринадцатого века. Поощряли бездумные подношения во времена беспросветного мрака и ужаса среди народа. Когда над тобой нависает Черная смерть ты готов пойти на многое, особенно когда остаётся день жизни. — И-и… откуда же ты узнал про это узкое поверье из сектантских кругов 13 века? — не сдержавшись протянул Геральт, щуря глаза, с нарастающим ехидством. — Мне 4 сотни, а не 4 десятка, Геральт. Я держал в своих руках много книг, которые ныне не сохранились, — привычным заунывным голосом произнес друг и повертел в ладони монетки, прежде чем поднес их ближе к лицу. Тонкие ноздри затрепетали, задрожали ресницы когда он прикрыл веки. — Ммм, — голос прозвучал на октаву ниже, с внутриутробным рокотом между обрывками слов. Геральт удивлённо вздернул брови. — Какой…знакомый запах. Когда-то я уже знавал обладателя этого парфюма. Точнее… возможно. Но что… делает здесь? Прошло не так много…ммм… — Регис, не томи, хватит бормотать уже. Эмиель открывает глаза. Сводит брови к переносице: Геральт опять его перебил. Выдохнув, друг убрал монеты в карман. — Говорю, что Анне-Генриетте об этом знать не стоит. По миру ходят тысячи людей использующие этот запах. Однако нелюдей — гораздо меньше. — Идём в дом. Здесь больше ничего нет. Под его подошвой шелестит кусочек ткани.

***

— Урод. Думал, положил собакам монеты и сразу стал святым? Геральт зол. Смотрит на влажные куски слипшейся шерсти на полу. Тел уже нет. Но вонь просочилась в каждый шов дома. Они все ещё слышали жалобный скулеж и рык где-то на подкорках сознания. Регис с хлопком оттягивает латексный край перчаток, прежде чем едва прикасается к луже крови на полу подушечкой пальца. Густая кровь покрывается едва заметной рябью, постепенно разглаживаясь. В одно неуловимое мгновение алое пятнышко на перчатке исчезает, уступая прозрачной блестящей слюне. Когда Геральт оборачивается, друг только задумчиво смотрит на него. — Собаки были необходимой жертвой. Судя по всему, они были… — Подожди, а это ещё что? — Геральт глянул на висящую на стене красную жилетку. Регис протяжно выдохнул. —…были поводырями, точнее одна из них, а значит она могла вызвать скорую и сорвать все. Эмиель поднимается и поводит плечами. Шумно вдыхает, часто, принюхивается. — Ты что…? Он прижимает палец к губам, прежде чем убирает руку и переступает через кровавую лужу. — Ничего. Показалось. — Регис, — Геральт говорит таким тоном, словно он устал повторять одно и тоже в миллионный раз. С раздражением. И четко различимой для Эмиеля тоской. — Ты опять мне что-то не договариваешь, как будто я маленький ребенок которому вечно закрывают глаза на сценах 12+. Я не ребенок, Регис. Или ты мне попросту не доверяешь, спустя столько времени? Эмиель замирает. В какой момент он так сильно отпустил ситуацию что позволил Геральту сомневаться в нем? Позволил думать, что Регис может что-то скрывать, может предать его? Он смотрит нечитаемым взглядом, прежде чем вздыхает и опускает голову, стягивая с рук перчатки. — Геральт, я не считаю тебя ребенком и будь уверен — я доверяю тебе куда больше, чем кому бы то ни было ещё. Однако я не могу рассказывать тебе все, пока не буду полностью уверен в своих рассуждениях. Не пойми неправильно, но на данный момент у меня есть как минимум шесть теорий по поводу произошедшего и я бы попросту не хотел тебя запутать. Они стоят на пороге дома молча. Геральт крутит между пальцев ключи. В его голове — дымка. В голове Региса — шкатулка. Жёсткая, зацикленная и простая до безумия мелодия. Они думают в разных направлениях, но об одном и том же. Ветер легко треплет полы темного плаща и Эмиель поднимает воротник. Ему не холодно. Действие машинальное, искусственное, заученное. Геральт уже не обращает на это внимание. Только спускается вниз по ступенькам. Сзади раздается неловкий кашель и друг прижимает ко рту кулак. — Тебе нужно в участок, верно? — Да, разобраться с делами. Ты не поедешь со мной? — Мне нужно домой, помнишь мою соседку…? — А-а, — тянет мужчина и тут же хмыкает — в тебе проснулся Дон Жуан на старости лет? Ну ты смотри там, не усердствуй. — Геральт! Истину глаголят, когда говорят, что каждый мыслит в меру своей распущенности! Хриплый смех. Эмиель торопливо идёт следом, прежде чем заваливается в машину. Он делает глубокий вдох, поворачиваясь к другу. — И, к твоему сведению, по себе не судят: если тебе под сотню и это уже старость, то мой срок не ограничен, и я… — Ну все, зацепило.

***

Хлопок двери. Улыбка соскальзывает с лица Эмиеля и он скидывает плащ прямо на пол. Плевать. Торопливый шаг. В ладони тяжелеют монетки, впиваясь в кожу ребристыми краями. Медленный вдох, Регис смакует их резкий металлический запах, почти что перекатывая его на языке. Ноздри трепещут, от груди вниз устремляется тепло. Тепло от воспоминаний, жар. Он стоит в спальне, перед шкафом. К такому событию стоило приготовиться. Что-то не давало покоя, будоражило сознание. Заставляло колотиться мертвое сердце, адреналин, животное предвкушение охоты. Как Регис любит. Он стягивает с вешалки кроваво-багровую рубашку. Застегивает позолоченные пуговицы. Накидывает черный пиджак. К этому наряду бы подошло кое-что ещё. К примеру… брошь

***

Регис кожей ощущает на себе чужой взгляд. По глотке проходится приятной щекоткой парфюм. Его скрывает мрак. Ночь. Полная луна особенно хороша, настолько, что он не сводит с нее взгляда. Ведь его объект возжелания, его королева ночи уже вышла на охоту. Черных глаз не касается усмешка. Регис смотрит в единственное освещённое окно.

***

Бряцанье. Металлическая пряжка стучит о деревянный бок кровати. Скрип. Ладони упираются в одеяло. Язык проходится по шее. Нависает над податливым телом. Касается ногтями сосков. Скрип. Выдох. Вдох. Пальцы сжимают плечи. Поджимаются пальцы ног. Кровь бьёт набатом в ушах, чужое сердце, горячее сердце. Взгляд тяжёлый, его не видят. Шлепок. Стон. Натягивается латекс. Кожа краснеет. Упивается ароматом, вжимается в вену. Шлепок. Пальцы сжимают плоть, губы вжимаются в ямку ключиц, кусает, лижет. Руки прижимают голову к животу. Стон. Всхлип. Вздох. Глаза закатываются, воздух клубится в глотке. Светлые волосы сжаты в чужом кулаке, отдергивает назад, голова запрокидывается. Прогибается в пояснице. Шлепок. Язык проходится по алой отметине. Стон. Имя. Шорох. Скрип. Вниз течет жидкость, тело блестит в свете лампы. За окном темно. Им не нужен свет, они слишком заняты, чтобы его включить. Зубы сжимают хрящик. Темные глаза ловят каждую эмоцию. Всхлип. Стон. Пальцы сжимают чужое запястье. Руки цепляются за жилистую спину в попытке притянуть ближе. Наваливается всем телом. Тепло. Пальцы блестят от жидкости. Стон. Мычание. На шее отметина. Скрип. Имя. Стон. Ещё один. И ещё. Податливое тело извивается в его руках. Треск ткани. Янтарные глаза закатываются. Шлепок. Пошло. Быстро. Рвано. У них вся ночь впереди. Вскрик. Дрожь. Пальцы сжимаются на глотке. Вскидывает бедра. Мало. Шепот. Горячее дыхание. Подминает под себя. Тонкие бледные губы кривятся в оскале. Треск. Толчок. Крик. Больно. Кровь. Шлепок. Вскрик. Асфиксия. Пальцы влажные от жидкости. Язык скользит от уха вниз, к вене. Кожа блестит. Больно. Жарко. Упирается руками в грудь. Хруст. Глухой крик. Кружится голова. Глоток. Кровь на спине. У них вся ночь впереди. Горячее дыхание стынет в глотке, хватает губами воздух, воздух которого нет. Грубо. Пошло. Жажда. Укус. Горячее сердце холодно. Глоток. Рык. Укус. Хруст. Крика нет. Хорошо. У него вся ночь впереди.

***

Ладонь проходится по пока еще сухой земле. Пальцы растирают песок и грязь. Геральт смотрит на руку и на его лице ни капли веселья. Под глоткой стоит комок и желчь. Пыльный кусочек ткани на его ладони будто жжется. Игольчатые зрачки пронизывает материю насквозь. Чёрное небо затянуто тучами. Он ощущает кожей первые капли дождя.

Ветер шепчет: поздно, поздно, поздно.