Сатана заходит в бар

      — Тишина в зале суда! К порядку! К порядку! — надрывалась судья, оглушительно долбя молоточком, хотя появление неожиданного свидетеля выбило из колеи и ее саму.       А уж какой фурор произвели его показания и говорить было нечего. Зал гудел, словно растревоженный улей, прокурор сидел как пыльным мешком стукнутый, а молодой адвокат, судорожно ища какой-то подвох, наспех выстраивал новую стратегию защиты. Единственным, кто сохранил хладнокровие и, похоже, совершенно не удивлялся происходящему, оказался подсудимый.       — Мистер Кроули, правильно ли я поняла, — с расстановкой начала судья, когда страсти немного улеглись, — что в указанный день вы были в пабе «Король Лир»? Напоминаю вам, лжесвидетельство преследуется законом.       — Конечно, Ваша честь, стал бы я лгать, — пожал плечами Кроули. — За вранье можно загреметь в Ад, а я еще не отошел от своего прошлого трипа.       — Отвечайте на вопрос.       — Да, я был в «Короле Лире».       — И вы тот самый Энтони Дж. Кроули, которого разыскивал пастор Мактавиш?       — Да.       — Он стрелял в вас?       — Нет.       По рядам свидетелей прошелся возмущенный ропот, который мгновенно переполз на скамью присяжных и начал кружиться там, взвинчивая нервы присутствующих. Кроули тонко ухмыльнулся: скандальчики были его фишкой.       — Свидетели утверждают, что видели, как пастор Мактавиш выстрелил в вас из пистолета…       — Да он это, он! — пробасил с заднего ряда рослый шотландский детина, тот самый, что случайно засветил свои бубенцы перед Азирафаэлем. — Зуб даю! Кровищи натекло — будто свинью резали!       — Тишина! — рыкнула судья, у которой от разворачивающегося фарса уже порядочно ломило виски.       — Бросьте, Ваша честь, — Кроули оскалился так выразительно, что у судьи отпало всякое желание напоминать ему об уважении к суду или хотя бы просить снять темные очки, — мы же не в фильме, где герой лепит на рану жвачку и уходит, не оглядываясь на взрывы.       — Мистер Кроули, могу ли я попросить вас изъясняться точнее? — встрял адвокат, смутно подозревающий, что эпатажный свидетель с ним заодно, но не слишком в этом уверенный.       Кроули понятливо отсалютовал и повернулся к залу.       — Все началось, как в том анекдоте: Сатана заходит в бар… За одним лишь исключением, — Кроули ухмыльнулся и ткнул пальцем в безмолвного пастора. — Этот человек не Сатана и не пытался меня убить.       — Что же произошло, по вашему мнению? — кисло осведомилась судья, догадываясь, что прекратить этот мозговынос можно, только выгнав свидетеля к чертовой матери, и с каждой секундой находя эту идею все более заманчивой.       Но последовавшего ответа не ожидала даже она…       Через двадцать лет на особенной полке магазина Азирафаэля появятся мемуары судьи Аманды Далтон, в которых она признается, что до сих пор гадает, отчего ее удовлетворило такое возмутительно нелепое объяснение, однако у нее не возникло сомнений: пастор Мактавиш, конечно же, невиновен. К такому же единодушному мнению пришли все присяжные, офицеры полиции, адвокат с прокурором, свидетели и слушатели судебного заседания. Даже шотландский детина, давший весьма подробные и недвусмысленные показания, в прозрении воскликнул: «Розыгрыш, ну точно! Зуб даю, все так и было!» Мактавиш же не проронил ни слова, только странно смотрел на своего спасителя, но на это никто не обратил ни малейшего внимания.       Пастора освободили прямо из зала суда, и репортеры, коршунами слетевшиеся на сенсацию и с нетерпением ожидавшие появления священника-убийцы, все одновременно и, разумеется, по чистой случайности отвлеклись на принца Чарльза, проезжавшего мимо на велосипеде. Им, впрочем, оказался разносчик пиццы, крайне удивленный таким вниманием к своей скромной персоне и при ближайшем рассмотрении совершенно не похожий на особу королевских кровей. От души выматерившись, репортеры бегом вернулись к зданию суда, но момент был упущен: полностью оправданный и все такой же молчаливый пастор, проскользнув за спиной прессы, растворился на улицах Лондона.       Кроули остановился только тогда, когда тенистая аллея Грин-парка скрыла их от любопытных глаз. Благо, прохожих в это время шаталось немного, а влюбленные парочки интересовались только пением соловьев и ценами на номер в ближайшем мотеле. Бегло оглянувшись и спрятав руки в карманы, Кроули повернулся к пастору. Тот стоял, выпрямив спину и сжав кулаки, и смотрел с нескрываемой враждебностью.       — Сейчас я верну вам возможность говорить, — предупредил демон. — Мне не нужно было, чтобы вы ляпнули что-нибудь во время суда, а я видел, что вам очень хотелось.       Он щелкнул пальцами и на всякий случай сделал шаг назад, но Мактавиш не шевельнулся, продолжая сверлить его взглядом.       — Ты можешь обмануть их, но не меня, — процедил священник. — Я узрел твой истинный лик. Я знаю, кто ты.       Кроули равнодушно пожал плечами.       — Ну, значит, с моей стороны было бы неучтиво беседовать с вами, не снимая темных очков.       Неторопливо подняв руку, он стащил маскировку с переносицы, и Мактавиш вздрогнул. На мгновение он зажмурился и беззвучно шевельнул губами, явно обращаясь за помощью в Высшую инстанцию, но Кроули вынужден был признать, что для человека, только что заглянувшего в глаза чистого зла, пастор держится неплохо. Его истинные чувства выдавала только неестественная бледность.       — Давайте расставим все точки над i, — без тени улыбки предложил Кроули. — Их будет всего три, если быть точным. Во-первых, я вытащил вас из-за решетки вовсе не по доброте душевной. Наша контора не жалует мучеников, тем более что у вас такой незаурядный потенциал!       Заложив руки за спину, Кроули прошелся вокруг напряженно застывшего священника, хищно оглядывая его с головы до ног.       — Ваша душа займет почетное место в нашей коллекции, — продолжил демон, вновь оказавшись с пастором лицом к лицу, — просто продолжайте стрелять в людей. Новый пистолет вам доставят завтра, в восемь утра. Не благодарите.       — Ты не собьешь меня с пути, — заносчиво бросил Мактавиш. — Я верен только одному Владыке, и Он поможет мне избавить мир от тебя, даже если это будет последнее, что я сделаю. За Дженни.       — Это вторая точка, — оборвал Кроули. — Тот, кто тронул вашу дочь, вас больше не побеспокоит. Он вообще уже больше никогда никого не побеспокоит. Ни о чем не спрашивайте и, опять же, не благодарите. А в-третьих, — прошипел демон и приблизился так резко, что их лица почти соприкоснулись, — прежде чем снова мне угрожать…       Желтые глаза полыхнули инфернальным огнем, и ухмылка, зазмеившаяся по его губам, была красноречивее всего, что он мог сказать. Но не успел пастор перевести дух, как Кроули скользнул назад и усмехнулся уже совсем иначе.       — Признаюсь честно, — с наигранной беспечностью он пожал плечами, — я заподозрил ладное только тогда, когда не нашел душу Дженни в Аду. Так что… — Кроули замолчал, вытащив из кармана внезапно зазвонивший телефон, и уставился на светящийся экран. — Ответьте на вызов. И не благодарите.       Проследив за тем, как демон, вновь нацепив очки, удаляется по аллее прогулочным шагом, пастор Мактавиш сглотнул и нерешительно нажал кнопку вызова.

***

      Ей было холодно и пусто. Сырость весеннего утра ее не беспокоила, да и медсестры часто укрывали ей плечи уютным шерстяным пледом, который одна из них принесла из дома специально для нее. Они вообще были очень добры к ней и часто заходили, чтобы поделиться хорошими новостями или просто подержать за руку.       Ей было все равно. Они говорили, что то, что случилось с ней, ужасно, но она должна найти в себе силы жить дальше. Что скоро она поправится и вернется к отцу. Что ей не стоит стыдиться своих чувств.       Она и не стыдилась, она просто ничего не чувствовала, будто ее душу, восприимчивую и трепещущую, вырвали из тела, оставив лишь безразличную оболочку. Разве могла она объяснить им, что, очнувшись на краю моста и испугавшись высоты, увидела рядом Энтони, ее ангела, который присматривал за ней и оберегал, и он улыбнулся ей, успокаивая. А после протянул раскрытую ладонь — и легонько толкнул ее в спину.       Она равнодушно взглянула в окно, не чувствуя ни боли от сломанных костей, ни несмелого тепла апрельского солнца, ни сожаления о том, что осталась жива. Ей никогда не поверят, для них она всегда будет умалишенной дочкой священника, решившей наложить на себя руки.       — …с ней никого не было, так сказали очевидцы, видевшие ее на мосту, — донесся из коридора участливый голос медсестры. — Когда ее вытащили из реки, она бредила про ангелов, но, очнувшись, замолчала и с тех пор не говорит. Бедная девочка. У нее сложные переломы обеих ног, но хуже всего то, что она совсем перестала реагировать на внешний мир. Она не отвечала даже отцу, а он приходил каждый день, понимаете, — медсестра вдруг понизила голос, но она подошла уже слишком близко к двери, и ее шепот был слышен в палате. — А потом он словно сорвался. Вы же слышали…       — Слышал, — мягко перебил ее собеседник. — Не переживайте, моя дорогая, мы со всем разберемся.       Дверь тихо скрипнула, отворяясь, но Дженни продолжала смотреть в окно. Очередной доктор, очередной посетитель — не все ли равно? Помявшись на пороге, незнакомец приблизился и присел на корточки, положив ладонь на подлокотник ее кресла-коляски. Он молчал какое-то время, безуспешно пытаясь поймать ее отрешенный взгляд.       — Прости, моя милая, — вздохнув, произнес незнакомец, и в голосе его звенело искреннее сожаление. — Я пришел бы раньше, но был так занят самобичеванием, что не сразу понял: никто ведь на самом деле не говорил, что ты умерла.       Она не пошевелилась. Слова этого человека были для нее пустым звуком.       Он взял ее за руку. На мгновение — всего на мгновение — Дженни почудилось, что ей приятно прикосновение его ладони, теплой, будто топленое молоко, которое папа приносил ей в детстве перед сном.       — Я знаю, что ты слышишь меня, — ласково и очень тихо проговорил незнакомец. — Этого не должно было случиться. Прости. Мой друг Кроули…       Дженни вздрогнула всем телом. Это имя хлестнуло, словно кнут, но незнакомец лишь крепче сжал ее руку, не позволив снова рухнуть в бездонную яму отчаяния.       — Настоящий Энтони Дж. Кроули, — выразительно уточнил он, — позаботился о том, чтобы тебя больше не тронули. Я не властен изменить прошлое, но помогу тебе вырваться из него. Просто дай мне руку.       Она прерывисто вздохнула, не в силах сопротивляться. Он уже и так держал ее ладонь в своей, чего ему еще надо?! Почему просто не оставить ее в покое?! Страх и смятение сжали ее сердце, не испытывавшее эмоций с того страшного дня, когда все, во что она верила, обратилось в прах.       Медленно и деликатно незнакомец поднял руку и прикрыл ей глаза, и в тот же миг поток ослепительного света хлынул в ее сознание. Мелко задрожав, Дженни вжалась в спинку кресла: она уже видела этот свет, он принес ей боль и одиночество. Она зажмурилась, всеми силами стараясь не пускать его дальше, но он разливался по ее душе, озаряя самые затененные уголки теплым сиянием.       Все было иначе в этот раз. Живой, пульсирующий, пронизанный сочувствием и стремлением помочь, этот свет не был похож на холодный, стерильно чистый свет Энтони. Нет, не Энтони. Того, кто притворялся им, — Дженни вдруг поверила, хотя думала, что уже не сможет. Она вздохнула полной грудью и с удивлением уловила чарующий дух старых книг, как в папиной библиотеке, к которому примешивался дразнящий аромат какао, а еще… перегар? Эта мысль оказалась настолько неожиданной, что перебила все остальное, но этот запах она знала хорошо. Он часто исходил от людей, приходивших к ее отцу на исповедь, измученных горем, но отчаянно ищущих надежду и утешение, и ей вдруг пришло на ум: разве может иначе пахнуть ангел, неравнодушный к этому миру?..       В следующий миг она осознала, что до боли в пальцах сжимает его широкую ладонь, а он ласково гладит ее по волосам, не мешая плакать.       — Ты не вспомнишь о нашей встрече, — успокаивающе прошелестел голос, — но я буду навещать тебя время от времени. А сейчас, — незнакомец сделал паузу и улыбнулся, — поговори с ним. Он нуждается в тебе.       Услышав сигнал набора номера, Дженни опустила взгляд и, будто только что пробудившись от дурного сна, взяла протянутый телефон дрожащими пальцами.       — Алло? — после краткого молчания прозвучал в трубке напряженный и такой родной голос.       — Папа?