Сборник работ с #фонкимфест

In the night, I hear 'em talk, The coldest story ever told Somewhere far along this road, He lost his soul to a woman so heartless © The Fray

Она залетает в пустующий трактир олицетворением января, свободного, хлесткого, словно жгучая плеть ночного ветра по лицу, такого безумного, каким только может быть сердце зимы с ликом красивой женщины. Она на секунду замирает на пороге, грудь под распахнутой шубой вздымается тяжелым дыханием, вьюга взбивает темные волосы одним ударом и осыпается мукой. Чонгук ее никогда не видел. В этих краях женщины — редкие гости, еще и настолько красивые, а в такой час особенно. Глубокой ночью, когда все остальные давно спят перед завтрашним важным днем, Чонгук допивает свои мысли в одиночестве. Ожидание утра, когда лучшие из офицеров будут награждены за заслуги самой императрицей, забивает голову до краев, настолько, что он даже не задумывается, почему незнакомка, вальяжно обрушившись на стул напротив, хватается за его кувшин. От заснеженного рукава по столу тянется мокрый след. — И все? — вздыхает она, разочарованно глядя в сосуд. Потом поднимает взгляд, смотрит в печальное лицо Чонгука и совершенно по-мужицки, громко присвистывает. — Тебя бьет, что ли, кто-то, солдатик? Иль ты какое горе пытаешься запить? Чонгук слишком пьян и слишком нервничает, чтобы думать и кто эта странная особа. Высокородностью в ней не пахнет — она стряхивает назад мокрую от снега, спутанную копну волос, рывком заливает медовуху в кружку и, запрокинув голову, осушает ее в три больших глотка. Любую гувернантку удар хватит от таких манер. Но он не против компании, даже такой странной, иначе к утру дожрет себя до костей. Почему никто из офицеров, представленных к награждению, не нервничает до бессонницы, как некогда кадет, который свою жизнь положил, чтобы войти в главную императорскую армию? А ведь ему предстоит просто стоять в строю, наблюдая за тем, как его главная несбыточная мечта награждает тех, на чьем месте ему быть лишь через много-много лет. — Завтра важный день, — тоскливо вздыхает Чонгук, уныло ковыряя край стола. — А, это. — Девушка щурится. — А ты разве из старших офицеров? Больно лицо у тебя детское. Лицо Чонгука вспыхивает от смущения напополам с раздражением. — Прошу простить, имею ли я честь знать вас? Она вдруг откидывается на спинку стула и хохочет так радостно, что ее темные глаза лучисто поблескивают. Чонгук пытается вглядеться в ее лицо, но не узнает: наверняка кто-то из местных, раз знает о награждении, может быть, дочь какого-нибудь штабс-ротмистра — те любили подшучивать над выходцами из не столичных кадетских школ. — Может, да. Может, нет. — Улыбка расцветает на ее лице хитрая, красивая, Чонгук ею ранится даже сквозь плотный кокон волнения. — Ну так что, солдатик? Чем сердце тревожит? — Никогда не видел императрицу так близко. — Сдалась тебе эта потаскуха? Она роняет эту фразу буднично, пока наполняет опустевшую кружку медовухой, даже не замечая, как Чонгук сжимает кулаки на столе. Будь мужчина перед ним, он бы не задумываясь вызвал наглеца на дуэль, но это — девушка, глупая, невоспитанная особа. Только Чонгук все равно не удерживается: — Да как вы смеете! — Как я смею? — фыркает она и, ухмыльнувшись, поднимает взгляд настолько тяжелый, что у Чонгука землю выбивает из-под ног. Он показательно хмурится, сжимает челюсти от подлинной ярости, но внутри его зябко перетряхивает. Ни у одного мужчины и ни у одной женщины он не видел таких глаз. Словно моргнет — и ты очнешься уже стоя на коленях перед ней. — Да, как вы смеете, — Чонгук тяжело сглатывает, с трудом удерживая свой взгляд, — как вы смеете говорить такие грязные слова об императрице. — А что? Все говорят. Разве может столько людей ошибаться? — Джидресса не такая. — Какая? — Девушка делает глоток и подается вперед, темные волосы путанной волной стекают с плеч. — Потаскуха? Кровожадная убийца? Пустоголовая транжира? Чонгук взлетает с места, и стул позади опрокидывается с грохотом. Она смеется. — Это все ложь. Задумчиво хмыкнув, девушка окидывает его взглядом сверху донизу, колким и пронзительным, Чонгуку от него не по себе, и стоит ей лишь мягко произнести: — Славный мальчик, — как обжигающе-холодные мурашки осыпаются вдоль позвоночника. Ни один человек на свете не имеет права обладать такой властью над людьми, просто являясь собой. — Садись, выпей, у тебя руки трясутся, — смеется она. Чонгук смущенно вцепляется себе в руки и, опустив голову, садится на соседний стул. — Ты, видимо, из тех глупцов, кто ее любит, верно? — Что? — Он вскидывает голову, обнажая шикарный пунцовый румянец на щеках. — Джидрессу либо любят, либо ненавидят, третьего не дано. И ты, судя по всему, из первых.  — Я умру за нее. Девушка, торопливо убрав кружку от губ, прыскает со смеху, аккуратно прикрываясь красивыми длинными пальцами. — Конечно умрешь, — фыркает она, разочарованно мотая головой. — Ты в армии, у тебя нет другого выхода. — Нет, — твердо говорит Чонгук, и девушка заинтересованно приподнимает бровь. — Я пришел в армию именно потому, что готов умереть за нее. Она прекрасный человек. Прошлая война прекратилась только благодаря ей, и я знаю, что она делает все возможное, чтобы предотвратить следующую, даже ценой своих личных интересов. Она делает все ради своих людей и империи. И я готов сделать все для нее. В трактире становится оглушительно тихо. Чонгук молча допивает медовуху из своей кружки, украдкой поглядывая, смотрит ли на него таинственная незнакомка. Потому что чувствует — смотрит. Только теперь в ее взгляде не прочесть и мысли, она неприкрыто, долго всматривается в его лицо, и чем длиннее становится молчание, тем печальнее становится ее улыбка, тем большей глубины набирает безысходность в глазах. — Славный, глупый мальчик. — Я не мальчик. — Только мальчики оставляют дам страдать от жажды, — улыбается она и двигает пустой кувшин от себя. Смущенно кашлянув, Чонгук забирает кувшин и идет на кухню с мыслями где же трактирщик, который спит в такой час, прячет медовуху. И где же водятся такие «дамы», что глубокой ночью делят выпивку с незнакомцем и совершенно этого не стесняются. И что надо все-таки узнать ее имя и проводить до дома — ночью у леса, даже несмотря на близость военной части, было небезопасно. Но когда Чонгук возвращается обратно, никакой девушки за столом нет и будто бы не было. * У него трясутся руки. На площади перед дворцом царит радостное оживление, трубы, блестящие под ярким солнцем, гудят, знаменуя появление императрицы. Кто-то восторженно перешептывается, впервые попав на такой праздник, кто-то с восхищением глазеет на небольшую шеренгу в центре, окольцованную множеством ровно выстроенных солдат. Чонгук знает одного из тех, кто удостоен награды сегодня, видел его на балу у Кимских, но сейчас даже посмотреть на него на может, вообще никуда не может, кроме как на императрицу, спускающуюся по лестнице в сопровождении свиты. А потом и с нее отводит взгляд — он на такую красоту глазеть не достоин. Джидресса сегодня прекрасна, как никогда: алое платье с россыпью блестящих камней, словно солнце от нежности оросило ее слезами; полушубок из темного меха в тон кружевной маске на глазах; золотые заколки в высокой прическе, длинные и острые, несущие смерть. Кровь и золото — ее цвета. Чонгук для нее бы добыл все богатства мира и свое сердце положил поверх. Только оно едва не останавливается, когда он замечает, как императрица, покончив с награждением, вдруг идет вдоль строя. Шепоток прокатывается как шелестящая волна, и Чонгук теряет в ней свой испуганный вздох. Пятьдесят человек, двадцать, восемь… Чем ближе она подходит, тем ровнее стойки, тем громче грохочет в груди. Четыре человека, два… Чонгук упрямо смотрит вперед, вникуда, скулы предательски горят, сердце колотится — и останавливается в ту же секунду, как останавливается она. Прямо перед ним. Чонгук не смотрит, ему нельзя смотреть, не выдержит. — Имя? — звучит голос первого советника. Во рту сухо и горько, будто пепла насыпали. — Чонский Чонгук Эдуардович. — В мою личную охрану его. Чонгук впервые слышит ее голос и почему-то, как в безумном сне, он кажется ужасно знакомым. — Я не думаю, что… — начинает советник, но императрица обрывает его тоном тихим, но острым, холодным как свеженаточенная сталь. — Я не спрашивала, что ты думаешь. — Ваше Величество, простите мою дерзость, я лишь смею вас предостеречь, что он младший унтер-офицер, его навыков недостаточно… — Мне нужны не его навыки. — Она поворачивается обратно к нему, и Чонгук не видит, а чувствует, как ее взгляд из-под маски пепелит его выдержку. — Готовы ли вы отдать мне свою жизнь, сударь? — Все, что угодно, — выдыхает он раньше, чем думает. Здесь не о чем думать. Ее тихий смех подхватывает ветром, уносит прочь, и шепот, стелющийся следом, звучит единственным звуком во вселенной. — Славный мальчик. Точно как в их первую — действительно первую — встречу, землю из-под ног выбивает одним ударом. * Чонгук не знает, специально ли для него устраивают испытания, или такое проходят все, кто попадает в императорскую охрану, но на близком расстоянии Джидресса оказывается не просто императрицей, а коробкой подожженого динамита с фитилем неизвестной длины — ты слышишь шипение, но понятия не имеешь, когда рванет. Дэсон, самый старший в личной охране, с милейшей улыбочкой предлагает делать ставки, когда от новенького не останется и пятнышка, потому что Чонгук попадает под удар в момент, когда ожидает этого меньше всего. Дворцовый доктор прописывает императрице дневные прогулки на свежем воздухе, и от Чонгука всего лишь требуется сопровождать, пока Джидрессу сквозь сад везут в санях. Она, кажется, засыпает, и, считая недостойным поведением глазеть на нее, Чонгук осматривает осыпанные снегом яблони. Весной здесь, должно быть, очень красиво в цвету, и он надеется увидеть эти пейзажи воочию. Если, конечно, после очередной выходки их величества его не казнят. Словно услышав эту мысль или, может, прочувствовав общее сонное настроение — даже кучер на облучке незаметно клюет носом, — императрица вдруг скидывает с себя шубу, оставаясь в теплом брючном костюме, перелезает через сани и заскакивает на лошадь с ловкостью человека, всю жизнь просидевшего в седле. Раньше, чем Чонгук успевает понять, что происходит, Джидресса острым клинком срезает узду и со всей прыти дает лету в глубину сада. Чонгук гоняется за ней около получаса, кажется, абсолютно седой. Остается загадкой, каким мастерством хрупкая девушка удерживается так долго без седла, и от того Чонгука только больше пробирает от ужаса: она раздета, холод хлещет по щекам, сугробы становятся все выше, и если она на такой скорости слетит с лошади… — Постойте! — кричит он и сильнее жмет пятками в бока. — Только если догонишь! Она оборачивается, выбившиеся пряди треплет ветер, и ее улыбка простреливает словно солнечный зайчик. Чонгук, видит бог, и без того ранен в самое сердце. Сад переходит в лес и только отсутствие дороги позволяет ему догнать — скакун императрицы упрямо мотает головой, и она, недолго думая, спрыгивает прямо в снег да так и лежит на спине. Чонгук слезает, не успевая толком остановиться, уходит в сугроб по колено, и глубже, глубже. В ушах гудит тяжелыми ветвями сосен, и своим горячим дыханием, он так ничего и не слышит. Джидресса лежит на снегу, закрыв глаза, и, только когда он выдергивает ее из сугроба, открывает глаза и громко, издевательски хохочет. — Ты бы видел свое лицо! Чонгук молчит, дышит загнанно, так и не выпуская из рук, смотрит, как ее лицо волшебно меняется от радости, какая она живая, настоящая — морозом расцелованы щеки, красивая прическа засыпана снегом, ресницы промокли под маской. Она никогда не снимает ее вне личных покоев, и Чонгук, увидев без маски только в первый раз, думает, может ли считать ее настоящей хотя бы сейчас. — Вы меня ужасно напугали, Ваше Величество. — Чего ты испугался? — щурится она. — Что я сбегу? Если однажды я решу сбежать, меня едва ли сможет поймать хоть кто-то. Подними меня. Чонгук выносит ее ближе к дорожке, уже сильно запорошенной снегом, ставит на землю. Она смотрит вопросительно, но он не прикасается больше, и, пока она отряхивается самостоятельно, на лице ее едва заметно проступает усмешка. Чонгук почти слышит ее голос в своей голове. Славный мальчик. — Если однажды вы решите сбежать, вы можете мне довериться. Я никому не скажу. Джидресса поднимает удивленный взгляд. — У моих родителей осталось старое поместье от дальних родственников, давно уж никто не живет, и вы можете спокойно там спрятаться, — говорит Чонгук серьезно, по-детски доверчиво, и глаза у него большие-большие, честные-честные. А она смеется. * Что же все-таки настоящее — не узнать никому. Кто из них ее подлинная личность: статная, холодная императрица или насмешливая, свободолюбивая девчонка, чей отблеск Чонгук ловит во время ее шалостей — ему не узнать и подавно. На обеде с советом Чонгуку приходится пробовать все, что ей выносят. Он слишком поздно осознает, что она не столько боится покушения, сколько ее веселит наблюдать за тем, как он сейчас треснет от переедания. Дэсон, сидящий напротив, старательно прячет улыбку за салфеткой, Джидресса держится лучше — ее тон не меняет оттенка между обсуждением политической обстановки и почти ласковым, если такой бывает каленая сталь, «кушай, кушай, вот это вино тоже попробуй». К своему счастью, Чонгук имеет бездонный желудок, но слабую устойчивость к алкоголю, и, когда они выходят из-за стола, ему требуется весь запас сил, чтобы следовать за Джидрессой на ватных ногах. Дэсон шепчет ему за плечом «ты отлично держишься» перед самым выходом, но как держаться и весь оставшийся день, расписанный по минутам, понятия не имеет. И это не самое тяжелое. Второй раз без маски он видит ее, когда его вызывают фрейлины в главные покои. Чонгук дальше кабинета никогда не был и, когда оказывается в неизвестной комнате, на Джидрессе нет не только маски. На ней вообще ничего нет. — Чего ты там стоишь? — спрашивает она, сидя спиной к нему в большой ванне. — Вода остывает, поднеси мне халат. Чонгук смотрит куда угодно, лишь бы не на голые мокрые плечи, идет за халатом на ватных ногах — такой слабости ему ни одно вино не оставляло — и, уставившись в потолок, идет наугад. Он врезается в одно ведро, второе, в ванной стоит такой грохот, что непонятно, как все слуги не сбежались. Чонгук знает как. Она сказала им не приходить. Кажется, он, наконец, пробыл здесь столько времени, сколько требуется, чтобы понять, когда императрица испытывает на прочность. Но это не делает его более готовым к тому, что она, стоит ему приблизиться, спокойно поднимается на ноги. Джидресса с улыбкой смотрит на его багровое лицо, он смотрит в потолок, стараясь не думать о том, что жар разгоряченного после купания тела чувствуется сквозь сквозь тугой мундир, запах цветочного масла с волос дурит голову. — Почему ты на меня не смотришь? — Не имею права без вашего приказа. — Славный мальчик, быстро учишься. Посмотри. Он опускает взгляд ровно настолько, чтобы смотреть в глаза. Точно как в первую ночь, ее волосы распущены, мокрые пряди липнут к щекам, румянец цветет в полумраке, но не от ветра, а от горячего воздуха в ванной. Дотлевают не угли в печке – под ребрами у Чонгука. — Возьмите халат. — Ты желаешь меня? — Возьмите халат, вы замерзнете. Она с усмешкой разводит руки, и Чонгуку приходится одевать ее самому. Делать это не касаясь кожи — чудовищно сложно. Халат повисает на плечах, распахнутый, и девушка в ожидании приподнимает бровь. Чонгук осторожно хватается за края, нехотя урывая кусочек голого живота, запахивает стремительно и на панике вяжет пояс так туго, что стыд рубит внутри пополам с чувством вины. — Господи… — выдыхает он несдержанно и делает порывистый шаг назад, убирая руки за спину, будто обжегшись. Купался не он, но челка напрочь мокрая. — Это не страшно, если ты желаешь меня. — Нет. — Нет? — она недоверчиво усмехается. — Я лишь имею в виду… — Чонгук краснеет сильнее, хотя то уже невозможно, прикусывает губу, не зная, как подобрать слова, потому что испытующий взгляд крутит жилы в тугой клубок. И решает говорить как есть. — Вас невозможно не желать, вы самая прекрасная женщина во всей империи. Я не был в других странах, но смею утверждать, что и во всем мире, но… Для меня нет более бесчестного поступка, чем порочить вас мыслями такого рода. — Неужто ты не веришь слухам, что я сплю со всеми офицерами моей личной охраны? — Как вы верно отметили, это лишь слухи. — Меня восхищает твоя уверенность в этом, — Джидресса поправляет особый знак на темном мундире, приколотый прямо над сердцем. — А если я скажу тебе лично, что это правда? — Не сочтите за дерзость, но я склонен держаться своего мнения. — Все еще считаешь меня святой? — смеется она. — Я открыто говорю, что ты можешь взять меня. Если хочешь, прямо здесь, сейчас. И ты, что же, отказываешься? — Полагаю, вы снова играете со мной. — Так это — причина твоего отказа? — Нет. Лишь то, что я вас не достоин, — говорит он твердо, и лицо его, пусть все такое же алое, держится непроницаемой маской. И это совершенно восхитительно. — Иногда мне кажется, что это ты со мной играешь, — с печальной улыбкой отвечает девушка и, мягко похлопав по броши, уходит из комнаты. * Что бы Чонгук ни говорил, не знает он и то, когда она действительно играет, а когда она это просто она, женщина-катастрофа, женщина-ураган, который снесет все вокруг, а следом исчезнет сама. Она часто прячется в саду, пока он ищет ее часами, отказывается от перчаток, несмотря на мартовский холод, пьет вино раньше, чем он успевает попробовать. Она то смеется как раньше, пока он пытается с ней управиться, то ее выходки не веселые, а отчаянно-истеричные, словно пытается пробиться из клетки даже ценой своей жизни. Вне своей части дворца она все та же безупречная императрица, что роняет людей на колени одним взглядом, но, укрывшись от обстрела чужих глаз, требует еще больше внимания Чонгука. Именно так он привыкает заходить к ней в покои без стыда, после того как однажды поздно вечером появляется у нее, чтобы передать послание от генерала. Балкон открыт настежь бог знает сколько времени, но порог уже замело снегом, огарок свечи слабо трепещет на столе, за которым Джидресса дремлет в легком ночном платье. Письма раскиданы по полу, ее рукой, ветром ли — Чонгуку не важно; забывшись, он наступает на них, пока бежит к столу, осторожно треплет за ладонь. — Ваше величество, Ваше величество… — Мое, мое, — ворчит она сипловатым голосом, пока поднимается с места. — Я закрою балкон. — Оставь. Но Чонгук уже бежит к дверям и вздрагивает, когда она вдруг кричит: — Оставь! И несется мимо него, наступает в снег на балконном полу прямо в домашних тапочках и кричит снова: — Захочу — буду здесь стоять, понятно? Захочу — замерзну и умру! Он никогда не видел ее такой злой. Ее усталое лицо кривится от раздражения, но не злого, а болезненного, лицо, лишенное пудры, в полумраке ночи нездорово бледное. Чонгука пугает не ее гнев, а свой страх за нее, и поэтому он даже не думает, прежде чем, скинув с себя мундир, в одной тонкой рубашке выйти на балкон следом. — Что ты делаешь? — Джидресса недовольно хмурится, но злость все больше теряет в честности, сдает неуверенностью в голосе. — Выйди. — Не могу, — пожимает плечами Чонгук. — Я тебе приказала. Выйди. — Не имею права. Если императрица собралась умереть, то ее верный слуга должен пойти за ней. Она несколько секунд растерянно хлопает глазами, а потом вдруг смеется так громко, что звезды на темном небе звенят вслед. — Ты это сам придумал только что? — Может быть. Она все смеется и смеется, но с каждым разом тише, слабее, пока от внезапного веселья не остается только искусственное подобие улыбки, привычка на месте искренности. — Какого черта ты такой? — говорит она в пол. Потом поднимает глаза в ожидании ответа, но Чонгук так и смотрит на нее молча, а пылкое обожание, горевшее во взгляде эти несколько месяцев службы при короне, вдруг сменилось на стойкое, тихое восхищение, словно угли в очаге, которые не затушить, сколько ни лей воды. Она пыталась, но каждый раз, оказываясь рядом, чувствовала все то же ровное надежное тепло. — Какого черта ты такой, а? — обреченно вздыхает она, слабо ударяя его по груди. — В тебе есть хоть один изъян? — Есть. Один. Чонгук улыбается, и девушка обреченно мотает головой. У нее только что совершенно неожиданно тоже обнаружился изъян. А у нее их точно больше одного. — Пойдем отсюда, у меня ноги замерзли. Все-таки закрыв за собой балкон, Чонгук приближается к кровати, на которой сидит Джидресса, стараясь скрывать, как ее потряхивает от озноба, и опускается на колени. — Вы позволите? — мягко спрашивает он, поднимая свои огромные, блестящие глаза, полные искренней покорности. Джидресса такой власти, какую чувствует над ним, не испытывала даже управляя целой империей. И поэтому — кивает. Она не знает, чего он хочет — насколько же глупо доверять ему до такой степени, но вот она здесь, доверяет, — только надеется, может быть, что он хочет ее поцеловать. Но это ведь ее отважный рыцарь Чонский, который ни за что не решится «опорочить ее честь», так и не поверив, что все, чего она могла лишиться ради короны, она уже лишилась. Ее ступни в огромных ладонях Чонгука кажутся ужасно маленькими. Он бережно греет их в руках, мягко гладит большим пальцем поверх — это не вольность, а лишь попытка согреть побыстрее, — но ее это почему-то трогает до слез. Злых, горячих слез. — Ты веришь, что я убила своего мужа, чтобы занять его место? — Нет. — А если это правда? — Пусть. — А если я… — она прикусывает губу, — правда спала с кем-то из личной стражи? — Вы имеете на это право. Любой, на кого вы укажете пальцем, должен быть счастлив разделить с вами постель. — А если я укажу пальцем на тебя? — Нет. — Даже если я прикажу? — Вы этого не сделаете, — говорит он с улыбкой. Он знает ее. Какой-то зеленый новобранец, случайно встреченный в трактире, когда она в очередной раз сбежала из дворца, не в силах выносить свою жизнь — знает ее лучше, чем те, кто служит ей годами. Это дико и страшно. Страшнее, чем то, что она сама готова его поцеловать. — Чего вы добиваетесь? — вздыхает он. — Я пытаюсь доказать тебе, что я не та идеальная женщина, которую ты себе вообразил. — Все вами сказанное не меняет того, что вы идеальны. Потому что для меня вы остаетесь таковой, пока вы это вы. Остальное неважно, — признается он и улыбается так солнечно, будто не бесновался за окнами безжалостный морозный март. Она пробует эту улыбку на ощупь пальцами, гладит по щеке, чувствуя, как Чонгук всем существом застывает под прикосновением. А потом — губами, и тепло взрывается в груди буйным цветением весны, которой им никогда не увидеть на этой холодной земле порознь. Порывистый поцелуй не несет сладости, только горечь, в которой она признается. — Мне не хватило воли не поцеловать тебя без спросу, и одно это делает меня не идеальным человеком. — Ваше величество… — выдыхает Чонгук очаровательно осипши. Она улыбается. — Джиен мое имя. * В тот вечер он видит ее искреннюю улыбку в последний раз на долгие недели. Она чаще пропадает в зале совещаний, меньше разговаривает с ним, лишь в какой-то из вечеров просит остаться ночевать с ней в одной комнате и плевать, что скажут слуги-сплетники — ей так спокойнее, ей только с ним спокойно. Просит об этом так искренне, что он не может отказать, и всю ночь с дивана рядом с камином наблюдает, как Джиен мотает по кровати от кошмаров. Под утро он не выдерживает, садится рядом, чтобы разбудить, но она не просыпается, а цепляется в него отчаянной хваткой, не желая отпускать. И ему приходится остаться так до утра. Он даже шелохнуться боится, чужой горячий висок обжигает плечо сквозь рубашку, руки сгребают поперек живота. Можно понять служанок, которые, зайдя в комнату с кадкой для умывания, чуть не роняют ее на пол от такой картины. Он старается держаться поближе, даже если может только ждать за дверями. Это не всегда легко, особенно, когда он слышит за стеной, как она ругается с неизвестным гостем, прибывшим из Парижа этим утром — Джидресса никогда не повышает голос, но от ее тона по коже изморозь. Бьется посуда, в которой слуги принесли завтрак, звонко лопается ваза, державшая нелепый цветок, что он нашел для нее на рынке невесть у кого посреди апреля, но самым страшным звуком становится ее «не трогай меня!», и на нем терпение Чонгука кончается. Когда он влетает внутрь, то видит, как незнакомец, крепко ухватившись за плечи, целует Джиен в губы, ярость захлестывает с головой бесконтрольно. Но девушка успевает оттолкнуть мужчину от себя раньше, чем Чонгук успевает на него наброситься — он бы и так сделал это, но она буквально встревает между ними. — Не вздумай, — шипит она, упираясь ладонями ему в грудь, и только это прикосновение будит голос разума в кипящем котле ненависти. — Не трогай его, молчи. — А это еще кто? — Молчи, не отвечай, — настойчиво говорит Джиен. Она видит, какое у Чонгука белое лицо от ярости, боится, что он сейчас ляпнет глупость, а она не сможет сдержать. Но он, так и глядя поверх ее плеча горящим от злобы взглядом, туго сжимает челюсти. Только после того, как он слегка отступает, она разворачивается к незнакомцу. — Никто, просто новый офицер из моей охраны. Голова еще молодая, горячая. Мужчина оглядывает его сальным, насмешливым взглядом. — Перешла на тех, кто помоложе? — Ян, уходи, пожалуйста. Мы продолжим разговор после ужина. Слуги проводят тебя в твои покои, ты наверняка устал с дороги. Фыркнув, незнакомец удаляется из спальни, и как только дверь закрывается, Джиен линяет королевской статью: плечи опадают, взгляд блекнет, и, нервно запахнув халат, она опускается на край кровати. Смотреть на нее просто больно. — Я убью его, — порывисто обещает Чонгук, но девушка только вздыхает. — Скорее, он тебя убьет, а я даже сделать ничего не смогу. — Вы императрица, вам позволено все. — Не с этим человеком, — она недовольно кривится, словно от резкой, ноющей боли. — Я стала императрицей только благодаря ему. — Это не дает ему права так с вами разговаривать. — Это дает ему право на что угодно. Даже выдать меня за некоего генерала, которого, как и меня когда-то давно, перевез из Франции сюда, — она поднимает глаза, только чтобы посмотреть на его лицо. Чонгук умело держит непроницаемость, но тревожный блеск во взгляде сдает с поличным. — И знать, что я не могу отказаться. — Вы можете. — Он порывисто садится на колени у ее ног, смотрит огромными, умоляющими глазами. — Вы можете что угодно. — Чонгук, мой мир не такой, каким ты его видишь. Он грязный, я грязная, понимаешь? — произносит она с тоскливой улыбкой, но Чонгук так и смотрит на нее взглядом, полным обожания, и в его свежевыстеленную живую нежность приходится осознанно всаживать колья. — Знаешь, сколько мужчин прошло через мою постель, и он в том числе, чтобы я оказалась здесь? — Мне это неважно. — А то, что мне придется выйти замуж? И только сейчас он теряет слова, отводит взгляд, не в силах соврать. — Твой изъян это то, что ты меня любишь, — она мягко поворачивает его лицо к себе, — верно? — Это не изъян, это моя сила. — Чонгук прикрывает глаза, боясь спугнуть прикосновение. И потому что не хватает смелости признаться, глядя прямо на нее. — Изъян мой в том, что я не могу вас покинуть, даже если вы попросите. — Тогда это и мой изъян тоже. Потому что просить тебя уйти я не могу. Сердце душно колотится в груди, влюбленное и истерзанное столькими шрамами, сколько мыслей было в его голове о том, что им никогда не быть вместе, чего бы он ни сделал. Но ему достаточно того, чтобы просто быть рядом. Достаточно ведь? — Значит, я не уйду. Я останусь с вами навсегда, Ваше величество. — Твое величество. — Мое, — едва слышно отзывается он, в фатальной вольности пряча лицо у нее на коленях. * Май в дворцовых садах действительно прекрасен, как он и представлял — белые шапки яблонь стоят будто в снегу, как его первую неделю во дворце, разносят сладкий запах торжества. Чонгук, сколько бы ни мечтал увидеть подобную красоту, этот цветочный запах больше никогда не сможет чувствовать без боли в сердце. Слуги бегают вокруг, разнося закуски, скрипачи развлекают гостей, собравшихся на помолвку. Кто-то из офицеров, проходя мимо, со смехом бросает, что там подают его любимые пирожки с птицей, а он стоит вдали от всех под яблонькой. Императрица по обыкновению холодна и особенно прекрасна в красном платье с золотой вышивкой, ему нравятся эти цвета на ней, хотя она говорила, что алый с золотом — его цвет. Кровь, что горела в жилах, согревая ее по ночам, золото — потому что он золотой мальчик, ее идеальный, славный мальчик. Прикрывая глаза, он снова слышит, как она шептала вчера эти слова сквозь стоны, утыкаясь губами в мокрую шею, как трещало это красивое платье, красное с золотым, едва пережив финальную примерку, пока она пыталась задрать юбки, чтобы почувствовать Чонгука еще ближе. — Ее Величество тебя ищет, — говорит служанка, пробегая с пустым подносом. Он открывает глаза. Джидресса действительно его ищет: окруженная важными гостями и своим будущим мужем, не снимая дежурной прохладной улыбки, украдкой рыщет взглядом по саду, и только он видит в этом взгляде тревогу. Ее величество ищет. Его величество. Его. Нацепив на себя улыбку, ту, что досталась ему от лучшей в искусстве лгать, искусстве, недоступном для него еще совсем недавно — Чонгук направляется к Своему величеству.