Хьюстон, я - проблема

Ночью шел снег. Старшекурсники, возвращаясь из дальних корпусов после занятий, оставляют следы на припорошенных дорожках. Иногда, ругнувшись, плотнее кутаются в тонкие пальто: Соннам не был готов к такой зиме. Чонгук провожает их взглядом, глядя через оконное стекло. Один из проходящих – тот, что повыше – валит друга в хрупкий сугроб и тут же падает сам, получая пригоршню снега в лицо. И еще одну. Гуку хочется улыбнуться, наблюдая за этим, но он не смеет: он обещал это и себе, и ему. Парень плюется от снега, попавшего в рот, наощупь напяливает шапку и не смотрит вверх, а потому Чонгука не видит. Год назад, встречая младшего на коридоре, он широко улыбнулся бы, поманив его рукой. Сейчас, завидев Чонгука в толпе, он смотрит мимо и едва заметно - но все же заметно – прибавляет шаг. Он то ли чурается Гука, то ли боится. Напрасно. Через несколько месяцев они оба закончат университет. Оба будут стоять на вручении дипломов, оба сбегут с выпускного, один – в бар, отмечать свободу, другой – к озеру, прогуляться вдоль его кромки. И на всем их пути, от мимолетных встреч до последней ночи в этих стенах, Гук не скажет ему ни слова. Через несколько месяцев перед ними, широко распахнув свои руки, откроется целая жизнь. Через несколько месяцев он, торопливо собрав вещи, бросится ей навстречу, а Чонгук останется. Здесь, вообще-то, хорошо. Здесь пологие склоны, которые весной покроются травой, приземистые кустики у самой воды. Маленькая обсерватория на холме и очень яркие звезды, если небо безоблачно. Гук приходит сюда поздно ночью, когда с работой покончено. Здесь, если работать много и усердно, время проходит незаметно. От общежития до лабораторий – пятнадцать минут пешком. Пять часов на сон, три минуты – на звонок домой, сообщить о том, что он в порядке. Диковатая, рутинная жизнь. Гук не помнит, когда жил иначе. Парень, подхватив рюкзак, несется через университетский дворик к выходу в сад. Сейчас он, расслабленный и улыбчивый, кажется Чонгуку незнакомцем. Все слова, что они сказали друг другу, кажутся выдумкой. Одной из тех, которые мы, волнуясь перед серьезным разговором, воображаем себе перед сном, а наутро все происходит куда проще и мягче. Придет лето, студенты сменятся и ни он, ни его друзья, ни Чонгук не вспомнят о той давней истории, а значит, не так это было и сложно. Это пройдет. Уже прошло. В кабинете декана холодно. Гук ежится, блуждая глазами по неизменно серым стенам, дипломам в строгих деревянных рамках. Массивный стол из темного дерева, всегда стоявший у окна, кто-то вытащил в центр комнаты и поставил стулья по обе его стороны. Гук сидит на одном из них – на том, что предназначен для посетителей, но профессорское кресло остается пустым. Со дня деликатной беседы с деканом о любви к членам и жизненных приоритетах прошел почти год, и профессор, кажется, к Чонгуку оттаял: все реже советует «неплохих психологов», все чаще называет «своим мальчиком». Он пытается помочь, как умеет, и Гук ему благодарен. Работа – лучшее лекарство, так он сказал Чонгуку несколько дней спустя того разговора, водрузив перед ним кипу учебников. «Конференция по сверхмощным лазерам в июле, мы успеем, если начнем прямо сейчас. Не хочешь поучаствовать, мой мальчик? Тема сложная и требует кропотливого труда, но очень, очень перспективная. Так что твои исследования перемещений во времени придется отложить на…неопределенный срок.» В самом деле. Временные коридоры, корабли для телепортации – хрен бы с ними, декан Тан считает так же, хоть и не должен в этом признаваться. Сверхмощные лазеры – вот за чем будущее. Актуальная тема, важная, совершенно случайно – тема его, декана, профессорской диссертации. В ней работы непочатый край, а Гук, распыляя весь потенциал, ковыряется в какой-то хуеборе. Согласие для Чонгука – это тишина, это ночные доступы в обсерваторию. Это возможность ни с кем не говорить, прозябая в работе, и никому за это не отчитываться. Это гордость родителей, считающих, что их сын – гений, каких мало, и Чонгук соглашается. Часами стоит у доски, вглядываясь в чужие расчеты, кладет декану на стол свои собственные, читает те самые труды от корки до корки. Готовит речь для предзащиты и дает интервью телеканалу с самой искренней улыбкой, на которую способен. Снова слушает дифирамбы декана Тан в свой адрес, снова скромно кланяется в ответ. Единственной проблемой между ним и деканом остается его упорное, неутомимое желание познакомить Чонгука с «нужными людьми». «Делегация из Стэнфорда слушала твой доклад по лазеру в Кванджу, они в восторге. Выйди к ним на пару минут, они просят тебя на разговор. Я уверен, мой мальчик: они предложат тебе стажировку.» Разговоры не выходят долгими. Лысеющие мужчины в строгих костюмах жмут Гуку руки, уверяя, что в юности были совсем такими же. Сразу же бьют по больному, спрашивая, что привело его в астрофизику: уж не детская ли мечта о покорении космоса? Нужно смеяться, и Чонгук смеется. У них, судя по рассказам, прекрасная программа стажировки. Комфортные общежития, стипендии до колен и верблюды пасутся на газонах. Чонгуку дают время подумать, он улыбается во весь рот, зная заранее, что откажет. Это делегации, и следующей, и следующей…Он никуда не уедет. Это, кажется, уже четвертый визит. В этот раз руководство расстаралось не по-детски: Чонгука спешно вытолкали из лаборатории, отменив всю работу на сегодня, вытряхнули его из родной толстовки: «Сними это, мой мальчик, у тебя есть хороший костюм?». На нем отглаженная до хруста рубашка, в руках – личное дело в кожаной папке, а в кармане – Тео, скорее по привычке. Прошлая делегация…Из Шанхая, кажется? Им достались пара стульев и перерыв между гуковыми занятиями, так себе почести. У сегодняшнего гостя, по словам декана Тан, предложение «несколько иного профиля», и время ему, кажется, назначили тоже «несколько иное»: он опаздывает почти на час. Чонгук вздыхает, глядя на быстро темнеющее небо: если все пройдет быстро, он успеет прогуляться перед сном. Дверь открывается ровно ту секунду, когда он, заскучав окончательно, навивает на карандаш собственную прядь: - Добрый вечер, мистер Чон. Извините меня. Мужчину, сидящего через стол перед Чонгуком, зовут Ивар. Он похож на пейзаж за окном: сдержанный и вежливый, скупой в движениях. Его светлые пряди зачесаны назад, серые рубашка и костюм сидят как влитые. Минуту или две мужчина молча читает что-то в своем iPad и Чонгука ему, кажется, дела нет. Парень наблюдает за этим почти с интересом: Техасский Технологический уже набрал себе штат на будущий год, от Флориды он отказался сам. Так какого… - Профессор Тан сказал мне, что Вы достигли определенных успехов в астрофизике, - говорит вдруг Ивар, не отрываясь от планшета, - черные дыры, пространство и время… Интересное направление, мистер Чон. Вот оно что. Гук поджимает губы, наблюдая, как холеные пальцы скользят по сенсору: лететь сюда через океан было гиблым делом с самого начала. Ни один из предыдущих «очень важных людей» не вспоминал о его исследованиях, Гук, в общем, удивлен, что профессор Тан с кем-то заговорил о них. - Кем Вы планируете стать? Инженером, космическим пилотом? «Филантропом, инстаблогером, супермэном…» - Это в прошлом. Мои научные интересы оказались…неактуальными для нашего времени. - И все же? И все же, что-то в этом мужчине не так. Гук слегка хмурит брови: какой, нахрен, пилот? Пилот чего? Гуку кажется, этот человек, загадочный и немногословный, должен понимать, о чем говорит. Ивар, чувствуя затянувшуюся паузу, поднимает на Гука взгляд – ровный, абсолютно бесстрастный, как покрытая льдом озерная гладь. - Мистер Чон? - Я изучал «кротовые норы», - Гук едва сдерживает вздох. Объяснений на полчаса, и ради чего? - Это порталы, соединяющие пространственно-временные промежутки Вселенной, даже нескольких Вселенных. Мы проводили исследовательскую работу в прошлом году, и… - По словам декана Тан, эти исследования были Вашей личной инициативой, - Ивар обрывает его на полуслове, - и Вашим личным достоянием. Вы работали под чьим-то руководством, мистер Чон? - Нет, вообще-то. В нашем университете нет…Эм… «Людей, которым это нужно.» - …специалистов в данной области. - Вы работали в одиночку? - Да, сэр. - Так не говорите «мы». Американец бросает на Гука долгий, выразительный взгляд, прежде чем коротко что-то пометить на полях одной из бумаг. Странно. Странно, что декан говорил с Иваром о его исследованиях; странно, что его, американца, эти исследования интересуют. Гук осторожно ерзает в кресле, не сводя с пришельца глаз. Он не похож на предыдущих посетителей, он не сказал, откуда он и что ему, в сущности, нужно. Есть ощущение, будто в разговорах с другими Ивар привык спрашивать, но не отвечать. - Мы…Я добился кое-каких результатов, но… Но с этим, кажется, покончено. Гук невесело усмехается: - Для подтверждения теории нужна практика. «Кротовые норы» существуют, но для путешествий через них нужен корабль, пилоты и спонсоры. Я подавал запросы в несколько институтов, но тщетно: ни одна из существующих организаций не возьмется экспериментировать в открытом космическом пространстве. На это никто не подпишется, никто не полетит навстречу неизвестности. «Кроме меня.» Гук опускает взгляд на карман собственных брюк. Фигурка из пластмассы – самая дорогая вещь во всех возможных Вселенных – будто греет его бедро через тонкую ткань. Чонгук мягко накрывает ее ладонью: «Кроме меня и тебя.» - А на Земле…Чтобы создать пространственно-временной коридор, нужна отрицательная энергия, сравнимая по объемам с черной дырой. Лабораториям этого места, - Гук разводит руками, - такое не под силу. И я сомневаюсь, что это в принципе возможно. Мужчина, все еще глядя в папку, перелистывает страницу: - Потрясающее здоровье, мистер Чон. Парень растерянно моргает. Ивар игнорирует всю его речь, читая содержимое папки, иногда выписывает что-то в свой блокнот и будто заранее знает все то, о чем Чонгук говорит. И это…В этом есть что-то настораживающее. - Чем вы занимаетесь? – мужчина, усмехнувшись чему-то, снова листает страницу, - бокс, плаванье, футбол? «Хуйней.» - Мы должны упражняться в академической гребле дважды в неделю. - Как Ваш английский? «Хреново.» - Как видите, сэр. Гук, виновато улыбнувшись, пожимает плечами: он уверен, что ему нечего дать этому американцу и всей его компании, откуда бы он ни был. Путешествия во времени – старая, добрая сказка. Последний ее свидетель спрятан у Чонгука в кармане, и он ничего не расскажет. Рассказывать, впрочем, и нечего. - Профессор Тан рекомендовал мне заняться изучением сверхмощных лазеров. Тема актуальная, более перспективная, и если Вам интересно… Ивар поднимает на него взгляд: - Мистер Чон. Что, если я скажу Вам, что Ваша теория уже нашла своего практика? Гук запинается на полуслове. Много месяцев после, тренируясь в сурдокамере, он видел эти глаза в слабом свете ламп: серо-голубые, холодные до жути и, кажется, глядящие насквозь. Гук не мог знать, глядя на этого человека, что слова, сказанные им, поразят его до глубины души. Американец, кажется, забивает на чинность. Смахнув бумаги на край стола, кладет перед собой сцепленные в замок руки, наклоняясь корпусом вперед: - Организация, которую я представляю в США, тесно сотрудничает с Национальным агентством разведки Республики Корея уже несколько лет. У наших стран, как у военных и политических союзников, видите ли, много общих забот. Мужчина выдерживает паузу, ожидая одобрительного кивка, но Чонгук не знает. Он как никто далек от политических интриг. - Это так, мистер Чон. Два года назад сотрудник университета Хьюстон Ким Намджун начал проект, подтверждающий все ваши теоретические догадки. Думаю, Вам приятно знать, что Вы не одиноки в своих стремлениях. В пальцах начинает колоть, и Гука, кажется, передергивает. Сотрудник чего? Начал…Что? - В течение двух лет специалисты из южнокорейских университетов – на базе Хьюстона, разумеется - проводили эксперимент, цель которого – синтез так называемой «кротовой норы» в лабораторных условиях. - Вы сказали «разумеется, на базе Хьюстона». Но почему? Ивар смеряет Чонгука очередным взглядом – смесь насмешки и снисходительности: - Проект финансируется американской стороной. Вы слышали фразу «кто платит, тот и музыку заказывает»? В данном случае, кто платит, тот и контролирует. Видите ли, мистер Чон, Ким Намджун очень болеет за развитие науки в Южной Корее. На правах начинателя данного проекта он мог высказывать пожелания относительно «Хьюстона». Штат из южнокорейских ученых был его единственным условием, и если бы не это – проект состоял бы из американцев и корейцев в равной доле. Гук пытается вспомнить, слышал ли когда-нибудь это имя. Ким Намджун…Кажется, это должен быть старикашка-кореец, сухенький и ворчливый, написавший добрую половину учебников, по которым Чонгук учился на первых курсах. - Мистер Ким – замечательный юноша, - произносит Ивар, - его отец долгое время работал в нашем экспериментальном центре, а его мать…Вы, должно быть, слышали о той трагедии. Коллега Ким Намджуна – уроженец города Тэгу, мистер Мин Юнги – участвует в проекте с самого начала. Он выступает научным консультантом в области нейрофизиологии и неврологии, и если это кажется Вам…перспективным, - Ивар ухмыляется собственной колкости, - я могу продолжить. Гук переводит взгляд на окно. Небо не проясняется – такое же плотное и белое. За стеклом жутко холодно, в комнату задувает из оконных щелей, а Чонгуку жарко. Он сглатывает вязкую слюну. В кармане больше не греет – кажется, нестерпимо жжет, и Гук снова сжимает фигурку в ладони. Если бы Тео слышал это сейчас… - Мне стоит продолжать, мистер Чон? Осторожный кивок. - Неделю назад мистер Ким провел первый успешный эксперимент по перемещению грызунов и мелких животных в искусственно созданной «кротовой норе». - При помощи чего? - Есть некие капсулы, на сегодняшний момент их две. Обе в стадии разработки, но цель одна: перемещение человека в пространственно-временных промежутках. Как Вы и сказали, мистер Чон: один «корабль», один оператор, один пилот, - Ивар размеренно стучит костяшкой по столу в такт словам, - но Вы, опять же, чертовски правы: людей, подходящих для этой затеи, крайне мало. Нам нужен кто-то молодой, здоровый, отважный…И достаточно умный, чтобы сохранить происходящее в тайне. Гук не сводит глаз с окна. Ивар наблюдает за ним, сцепив пальцы в замок, и на тонких губах мелькает улыбка: он знает, что чувствует юноша, сидящий через стол перед ним. - Проект, который я хочу Вам предложить – совместная работа моей и Вашей Родины, исключительно в научных целях, разумеется, - Ивар улыбается. - После завершения экспериментов все материалы станут общим достоянием ФБР и разведслужбы Республики Корея, пилотами капсул станут бывшие участники «Хьюстона». Может быть, на базе Центра космических полетов Годдарда – крупнейшей базы NASA в Северной Америке. Может быть, при должном усердии, это будете Вы. Может быть, при должном усердии. За секунду, в которую Гук садится ровнее, поправляя галстук, перед ним проносятся лет десять, а в конце – картина, которую он полжизни видел во снах. Корабли из его детских рисунков, тяжесть костюма на плечах и звезды, несущиеся мимо. Позже, в свой первый полет Гуку и правда казалось, что он видит их в стекле капсулы. Всего на секунду, разгоняясь до сверхсветовой скорости, ныряя в пространственный разрыв, созданными человеческими руками в лабораторном зале. - Мир меняется, мистер Чон. Очень быстро, - говорит Ивар, и он прав. – Кому, как не Вам знать, как много чудес готовит нам мировая наука. Сегодня Вы – студент корейского университета, а завтра бороздите пространство и время. Америка времен Великой Депрессии, послевоенная Британия, будущее – неизвестно, насколько далекое. Пройдет несколько лет, технология усовершенствуется, возможно, Вашими же руками и руками Ваших коллег, и мы запустим эксперимент в открытом космосе. И одному Богу известно, как далеко мы сможем…путешествовать. Из груди настойчиво зовет что-то забытое и желанное, телу невыразимо легко, в голове – ураган, и почему-то хочется плакать. Гук вздыхает поглубже и хмурится, приосаниваясь. - Вам неполных двадцать, кажется? Кивок. - Вы закончили обучение на три года раньше своих коллег, успев за это время больше, чем половина ученых за всю жизнь. Достойный повод двигаться в том же ритме. - Моя учеба не закончена. Мой диплом… - Еще не защищен, - кивок, - разумеется. Вы сможете защитить его дистанционно по приезду в Хьюстон: каждый из нас, включая профессора Тан, понимает, что выпускные экзамены в Вашем случае – неудобная формальность. Пилоты – самые хлопотные участники проекта, но самые важные. Тренировки длятся около года, чем скорее Вы сможете приступить, тем скорее станете первым в истории путешественником во времени. Человек называет домом то место, где был по-настоящему счастлив, а Чонгук, сидящий на стуле «для посетителей», был счастлив всего раз в жизни – в детстве, в собственной комнате. Где-то за дверью ходили родители, готовясь ко сну, а он сидел на подоконнике, сложив ноги по-турецки, вцепившись руками в игрушечный руль. Он был похож на штурвал пиратского корабля и не подходил по задумке, но Гуки этого не замечал, зато замечал звезды впереди. Ему казалось, он пролетит мимо них и сквозь них, в новые миры – стоит хорошенько разогнаться. Ему казалось, он – самый бесстрашный, самый отважный капитан. Соседние дома вниз по склону холма – неизведанные планеты, комнаты квартиры – другие города, до них всего пара секунд лету. Подоконник – его космический корабль, а детская комната – его дом. Чонгук поднимает на мужчину взгляд и видит в его образе – всего на мгновение – что-то еле теплое, отдающее скорой весной. Ивар для него – извращенное, обманчивое, болезненное, но возвращение домой. Долгожданное возвращение, и мужчина это знает, а потому не торопит. - Эксперимент по перемещению во времени такого масштаба проводится впервые. Риски есть, и их немало. Я не буду лукавить, мистер Чон: никто не даст Вам гарантий, что Вы останетесь живы. Проект первый и единственный в своем роде, данные о нем и его участниках засекречены, в критической ситуации Вашим спасением станет исключительно компетентность Ваших коллег. Но меня не покидает чувство, что ради подобной идеи Вы готовы рискнуть. В молчании проходит не меньше десяти минут. Чонгук старается дышать ровнее, мысленно проклиная себя за подобную реакцию, и смотрит, как за окном, кружась в порывах ветра, падает снег. Он должен расспросить обо всем подробнее, убедиться, что Ивар говорит правду, и… - Что я должен сделать, чтобы присоединиться к вам? Губы Ивара снова вздрагивают в еле заметной ухмылке. Он будто расслабляется, оседая на стуле, и тянется в свой кожаный дипломат, но на этот раз не за планшетом: на стол перед Чонгуком ложится тонкая кипа листов. - Молчать, мистер Чон. Хранить это предприятие, как самый большой свой секрет, и подписать предварительное соглашение. Я не сомневался в Вас, знаете? Он знает. Чонгук, сидящий у декана в кабинете, тянется за ручкой, попутно читая договор. Чонгук, лежащий в собственной постели в летнем Хьюстоне, открывает глаза.

***

Его будит ощущение отсутствия. Несколько секунд Чонгук не открывая глаз шарит ладонью по простыни рядом с собой. Она прохладная и примята у края: тот, кто спал на этом месте, давно ушел. На полу бесформенной кучей валяются вещи, которые они с Тэхеном торопливо снимали друг с друга несколько часов назад. В сумраке их очертания едва заметны: пижама, футболка, худи, нижнее белье… Гук не смог бы отличить их даже на нюх: с недавних пор вся одежда, не важно, Гуку она принадлежит или Тэхену, приобрела особенный запах. Она пахнет вчерашним дождем, парфюмом Тэхена и одеколоном Чонгука, их телами и дорожной пылью, офисом и лабораторным кварцем, а вот здесь, у ворота футболки – зубной пастой и чаем с мелиссой. Тэхен любит мелиссовый чай. Он говорит, у него ностальгическая нежность к этому напитку. Минуту или две Чонгук стоит у зеркала, вглядываясь в собственное отражение. Осторожно касается красноватых засосов на груди и боках: старые еще не успели сойти, но Тэ решил, что нужны новые. Свежие метки видны лучше – они темнее, больше и кажется, будто все еще саднят. Мысль о том, что тело Тэхена покрывают такие же, вызывает у Гука тихое, сладкое удовлетворение. Ключицы, плечи, спина… Шея. Однажды он позволит Тэхену кусать себя в шею, сплошь покрыть ее алыми пятнами, и придет на работу в футболке. У Намджуна, наверное, будет инфаркт: он взял с каждого клятву о том, что до конца «Хьюстона» они не станут заводить отношений. Со всех, кроме Чонгука, потому что в нем он был уверен. Предательство макнэ подорвет веру Джуна в человечество, Гуку совестно даже думать об этом, и все же каждый раз, подставляясь под тэхеновы ласки, он еле сдерживается. Тэхена в квартире нет. В ванной не слышится плеск воды, никто не шуршит бумагой за письменным столом. Он не будил Чонгука перед уходом, не оставлял сообщения, и тем не менее, младший знает наверняка, куда ему стоит идти. Гук надевает одну из футболок, попавшихся под руку, и заглядывает в кухню. Термос стоит на полке и чайник, судя по всему, не кипятили с вечера. Гук ставит его на плиту, шарит в потемках по кухонным шкафчикам в поисках какао или чая, хоть чего-нибудь. Где-то здесь лежал «Choco Pie»… На холодильнике висит листок, закрепленный сувенирным магнитиком – что-то вроде сводки правил, Тэхен на ней настоял. Тот, кто забывает что-либо из этого списка, платит за ужин неделю, и для Чонгука это более чем серьезный стимул. Сначала туда вписывались вопли души, вроде: «Не оставляй свои боксеры на стиралке, Чон Чонгук»; «Ставь на зарядку ебучий геймпад, Ким Тэхен»; «Собрание с Джерри и звукорежиссером, пятница 13:30. Чонгуки, помни об этом тоже*» Потом все усложнилось. Один из них, слушая другого, умилялся рассказам о детской любви к «Choco Pie». Умилялся настолько, что написал о нем между строчками списка. Затем – название песни, фильма, адрес улицы в Пусане, номер телефона с ирландским кодом. Ничего обязывающего, просто слова. Маяки в жизни одного из них, которые помнят оба. «Подсолнухи» Ван Гога. «Интерстеллар». «Visions of Gideon» Суфьяна Стивенса. «ВАЛЛ-И», клубника с молоком, персики, белые медведи… Ты любишь это место, и я люблю тоже. Ты любишь эту песню, и я прослушаю ее триста раз, добавлю в свой плейлист и спою для тебя. Ни я, ни ты при всем желании не разберемся, кому принадлежали эти вещи, прежде чем стали общими. С мелиссовым чаем та же история. Тэ приволок его с распродажи в какой-то хипстерской кофейне вместе с банкой засахаренного лимона, но на вопрос «нахрена?» бормотал что-то невнятное. «Я понятия не имею, откуда я знаю этот запах, но я уже слышал его. Мне кажется, мы с тобой где-то его пили. Когда ходили в…мы точно пили его.» Истинная причина раскрылась позже, когда в одну из таких же ночей Гук нашел старшего на кухне в компании чая и болеутоляющих: «Знаешь, я слышал, что мелисса – это что-то вроде снотворного. Нет, погоди…Нет, это не из-за энергетиков!» Голова Тэхена болит уже больше месяца. Иногда по нескольку дней подряд, заставляя просыпаться среди ночи. Гук думает, это из-за работы. Конечно, это из-за работы: пару дней назад, когда к Тэ пришло вдохновение, он сел рисовать с восходом солнца и закончил работу с ним же. Тэхен говорит, ему не хватает времени. Он буквально не выпускает камеру из рук, а затем - стилус, рисуя то, что снял. Поскорее нарисовать, согласовать, утвердить, озвучить, выпустить. У Тэхена нет ни единой причины торопиться, но чем дальше продвигается дело, тем позднее он приходит домой. Иногда он уходит на несколько часов, возвращаясь с целой флеш-картой фотографий всего подряд, но хуже – когда остается с Чонгуком, и объектом фотосъемки становится он сам. «Мне кажется, время слишком быстро уходит, почти ускользает сквозь пальцы. Не смотри на меня так, Чон Чонгук, я серьезно. Постоянное ощущение, что я куда-то очень опаздываю.» Разве что, в больницу. Остается гадать, что именно убьет его – кофе, работа или таблетки от головной боли. Гук давно перестал задаваться этим вопросом: к врачу идти Тэхен отказывается категорически. Причина номер один: «Это займет полдня, а меня ждет Богом». Причина номер два: «Ты не признался мне, что за хрень вы разрабатываете в своих лабораториях. Ты молчишь, я тоже буду молчать», и этот довод, мать его, бесит больше всего. Тэ не подозревает, как сильно Чонгук хочет рассказать ему обо всем. Молчание младшего кажется Тэхену финалом конкурса «тупая интрига», способом набить себе цену, и он решает, что лучший ответ – заткнуться о собственном здоровье с самой первой их встречи. Это глупо и безответственно, и младший не может его в этом убедить. Ровно как и в том, что тому уговору сто лет в обед, и сам по себе он – редкостная хрень. Гук расценивает это как один из способов психологического насилия. Бесполезно спрашивать, как долго, где и что ему болит: Ким кривовато ухмыльнется, потянется к кружке. Возможно (скорее всего) опрокинет ее и двинет в ванную за тряпкой слегка шаткой походкой. Он устал, но не скажет об этом. Ты молчишь, я тоже буду молчать. Тэхен справедливо считает, что между людьми, спящими в одной кровати, не должно быть секретов, а Чонгук не может объяснить, почему их пара не соответствует этому требованию. «Молчание, мистер Чон – это золото. Гарант Вашей безопасности, Вашего будущего и будущего Ваших близких. Будьте избирательны в словах: у стен есть уши». Ивар во всей этой схеме был чем-то вроде рекрутера. Гук не видел его с их единственной встречи, но слова, сказанные американцем перед уходом, запомнил надолго. Для людей, интересующихся скромной личностью Чонгука, готова легенда его жизни едва ли не с рождения, но Тэхен – единственные человек, которому Гук не мог врать с самой первой минуты. То, что он рассказывает старшему о «Хьюстоне», похоже на обкусывание пирога с краев, не доходя до начинки: кусочки правды, не раскрывающие сути. Тэхен подходит к этому с определенным азартом. Ему кажется, что он, собирая детали и истории по крупицам, снова о чем-то догадался, приоткрыл завесу последней тайны, что стоит между ними. Не говори больше, чем можешь, Гуки. Расскажи мне о чем-то неважном: о цвете глаз Пак Чимина, о манере Хосока смеяться, о том, как выглядит Мин Юнги, когда злится. Что такое сингулярность, и как взрываются звезды. Чем ты увлекался в детстве. Кем был твой отец. Я удивлюсь твоим рассказам о заброшенной телевышке в Оклахоме и дне, когда взорвались башни-близнецы. Познаниям в географии и истории, уверенности в том, что через пять лет здесь не будет летающих машин. Рассмеюсь с твоей шутки о том, что китаец, сожравший летучую мышь – проблема для человечества, и не маленькая. Я буду думать, что это шутка. Твои слова о полетах «туда-сюда» и беззаботный смех после – всего лишь выдумка, а ты – хороший сказочник. Чайник тихо щелкает, закипев, но Чонгук не обращает на него внимания. Он стоит у плиты, опершись на столешницу, взгляд напряженно сверлит одну из конфорок. Гук обдумывал это тысячу раз. Он не может признаться старшему, что шутки про путешествия во времени – ни хрена не шутки. Освещение полной картины займет не один час, хотя Тэхену хватит и пары минут: стоит сказать, кто и почему стоит за всем этим, и уже наутро они с Чонгуком будут рыбачить где-то у берегов Ямайки под видом местных. Но Тэхен ничего не знает, а потому ведет себя, как обычно, отказываясь говорить, пил ли он сегодня таблетки. В коридоре гуляет ночной ветер. Дверь, ведущая на крышу, приоткрыта, в ее проеме поблескивают редкие звезды. Чонгук поднимается по шаткой лестнице, стараясь удержать в руках горячие кружки. Осторожно, семенящей походкой, мимо навеса с диваном и креслами-мешками, мимо проектора и белого полотна, на котором Тэхен подолгу смотрит фильмы о людях таких же, как он – странноватых, чувственных и свободных. Тэ лежит у самого края крыши, свесив ноги между перегородками страховочных перил. В его взгляде и легкой улыбке, в чертах его лица и мягких светлых волосах, в самой его позе – безмятежность и покой. Рядом – планшет на сложенной толстовке. - Тебе принести одеяло или, может, вернешься в кровать? – негромко произносит Гук, усаживаясь рядом. - Ты пришел позлорадствовать? - Я сделал нам чай. Как голова? Тэхен, выдерживая паузу, осторожно прихлебывает из кружки. - Как работа? Гук уверен на сто процентов: спроси он старшего о чем угодно другом, тот дал бы развернутый ответ с примерами и иллюстрациями. Но мозг Тэхена срабатывает беспрекословно, блокируя «тему-табу». Чонгук поджимает губы: - Знаешь, если ты помрешь, не вини в этом меня. Ты – огромная проблема на мою задницу. - Не буду, - тихо смеется Тэ, мягко целуя за ухом, - сообщи научному сообществу о моей смерти. Хьюстон, Хьюстон…У нас тут проблема. - У нас не говорят так. - А как говорят? Гук, обессилено вздохнув, тянется к тарелке с печеньем: - Во время нашей…работы со связью бывает туго, лучше говорить кратко и по делу. Нужна короткая, емкая фраза, которой будет достаточно. И когда в системе случается сбой, я говорю оператору: «Хьюстон, я – проблема.» Они лежат рядом и разговаривают. Скрученные, похожие на мяту листики раскрываются в воде, вокруг кружки в гуковых ладонях плывет мягкий травянисто-лимонный аромат. Чонгук вдыхает его поглубже, прогоняя остатки недавнего сна: ему кажется, будто голос Ивара эхом отдается в ушах. Сквозняк пробегает по ступням и шее, напоминая о холоде профессорского кабинета. Проблема в том, что контраст между снами и явью слишком велик, Гук никак не может привыкнуть к нему. Каждый раз, когда ему снится Корея, Чон садится на постели в темноте, и ему кажется всего на секунду, что он снова оказался там. Что Хьюстон, и Тэхен, и эта крыша – дети его зарождающейся шизофрении, и если так – лучше не просыпаться. Проблема в том, что до недавнего времени «Хьюстон» был всем, чем Гук по-настоящему дорожил. Проблема в том, что всю свою жизнь он сознательно и бессознательно стремился к минуте, когда подписал контракт, исполнивший его заветную мечту. И каждый раз, совершая ошибку, он боится вернуться туда, откуда начал – в спальню университетского общежития. Проблема в том, что Тэхен – тот, кто поменял приоритеты, как ни сложно Чонгуку в этом признаться. Он боится потерять Тэ, сказав ему правду, и боится потерять то, что есть между ними, скрывая действительность. Гук боится проснуться в холоде. От Тэхена исходит тепло. От изгиба его шеи, дыхания и руки, покоящейся на гуковом животе. Он тихо лежит рядом, задает наводящие вопросы и Чонгук чувствует, как мало-помалу зарождается идея в его голове. - Ты серьезно? Ким Сокджин? - Сокджин, - кивает Чонгук, - он был моим первым другом в Америке. До сих пор помню, как впервые увидел его: он стоял у пункта выдачи багажа, такой широкоплечий, в розовом худи, с огромным рюкзаком на плече…Похож на молодого папашу. А когда мы поравнялись, Джин сказал на корейском, что ему нужно в «Tesco» на обратном пути. Мы уехали из аэропорта в переполненном автобусе. - Но почему? - Потому что так надо, - бормочет Сокджин, вжавшись щекой в стекло автобусной двери и улыбается, - с этих пор никаких тебе почестей. Добро пожаловать в большой мир. Гук опасливо кивает, сканируя того взглядом с ног до головы. Джин старше его лет на пять, не меньше. Потрепанный рюкзак зажат между коленей, гуков чемодан, хоть и с боем, уложен на вещевую полку. Парень едва держится за поручни свободными пальцами, открытый бледный лоб покрыт испариной, а в глазах пляшет смешинка: - Всего четыре остановки, и мы на месте. Автобус резко сворчачивает, и Гука встряхивает. - Мы ведь могли просто вызвать такси. - Кто это – «мы»? – Джин шипит, потирая ушибленный о стекло лоб. – У меня сотня баксов с собой, девяносто из них – на еду. Слышал что-нибудь о планировании бюджета? Гук улыбается собственным воспоминаниям, уткнувшись носом в тэхенову шею. Он знает истинную причину, но отвечает: - Я смутно помню. Наверное, он хотел показать мне Хьюстон. - Привыкай, - негромко говорит ему Джин часом позже, шагая между рядов со снеками, - привлекать к себе как можно меньше внимания. Не задавать лишних вопросов и, уж тем более, не упоминать, куда именно и зачем ты направляешься. Чонгук, кивнув, толкает вперед продуктовую тележку. - В общественном транспорте легко слиться с толпой. Даже нам с тобой, - он демонстративно обводит пальцем собственное лицо, - даже такому красавчику, как я. Тело ломит после долгого перелета, жутко хочется спать, но Чонгук возбужден. Он охотно кивает на неторопливый инструктаж, подает то булыку воды, то пачку какао по просьбе, вертит головой, разглядывая редких посетителей. - Квартира, служебная тачка на первое время. Никаких телескопов, бластеров и секретных лифтов в лабораторию, к сожалению. Обычный дом, обычные соседи, обычный ты, - заканчивает Джин нараспев и снова подмигивает, - устал? Нам осталась последняя вещь. - И что это было? Чонгук, ухмыльнувшись, чмокает старшего в плечо: - Ракета. - Лучший подарок из США для корейской молодежи – свобода от традиций и условностей, ты в этом убедишься, когда придешь к нам в команду, - кряхтит Сокджин, согнувшись в три погибели и роется на полке, - все, кто приехал в Хьюстон из Кореи, ушли в дикий загул в первую же неделю. Пак Чимин, к примеру – самый точный синоним слова «чилл». В Корее он был видным инженером. И снова подмигивает. Гук в замешательстве смотрит то на парня, то на гору сувениров, в которых он копается. - Моему младшему брату семнадцать. Он влюблен в Америку по уши, собрался работать в NASA. Вечно просит прислать ему что-нибудь очень «хьюстонкое». Вчера ночью он звонил мне по скайпу: такой возбужденный, счастливый, умолял показать «суперкостюм». - Ты так и не показал его мне, - с досадой. Гук давит виноватую улыбку: - Я ведь уже рассказывал: ничего особенного. Черная плотная ткань, водонепроницаемая. Похож на водолазный. Лично мне слегка жмет в паху. - Абсолютно уникальная вещь, чуть ли не в единственном экземпляре. Я ведь не скажу ему, что в этом костюме мой друг Хосок когда-нибудь заглянет в будущее «на огонек». И если его прикид увидит кто-то посторонний, меня завтра вот этой шевелюрой, - Джин тычет себе в макушку, - макнут в унитаз, а потом отходят по заднице…Да, мисс, это то, что я искал! Подошедшая консультантка с улыбкой протягивает парню бумажный кулек. - Он хороший малый. Молчаливый, любознательный. Похож на тебя, - говорит Сокджин, разворачивая упаковку, - однажды я заберу его сюда. И я подумал, что должен прислать ему кое-что, чтобы…Чтобы приятнее было ждать. Что скажешь? Чонгук едва не смеется. В его руках – небольшая, сантиметров тридцать, игрушечная ракета. Гуку хочется, очень хочется показать Джину Тео, она пришлась бы ему ровно впору. Все вокруг – огромный гудящий Хьюстон, теплый летний ветер, запах кофе из уличного кафе и привкус свободы на языке пришелся бы впору и Тео, и ему самому. - Он когда-нибудь делился с тобой своей мечтой? - Сокджин не любит о личном. Мне кажется, единственная его мечта – чтобы кто-то смеялся с его старперских шуток и по телеку вечно показывали «Адскую кухню». - Я бы смеялся с его старперских шуток, - отвечает Тэхен, и Гук знает, что это так. - Он хочет забрать сюда своего младшего. Там, в Квачхоне, не все так гладко, как я понял. Наше…начальство обещало ему льготы для поступления в колледж, нельзя упустить шанс. Джин замечательный хен. Заботливый, внимательный и простой, как пять пальцев. Вроде… - Вроде старшего брата, - заканчивает за него Тэ и умолкает, обдумывая услышанное. Гук знает, что сейчас произойдет, и дает Тэхену выбраться из своих объятий. Тот, подтверждая догадки, тянется за планшетом. Гук только недавно понял, почему живя столько времени по соседству, они с Тэ никогда не пересекались. Здесь, на крыше, у Тэхена есть особое место – небольшой закуток в дальнем углу, не сразу заметный глазу. Тут, вообще-то, нихрена не видать: небоскребы повыше заслоняют весь вид на небо, сигнальные огни на их крышах неприятно моргают ярко-красным на фоне бесконечной синевы. В открытых окнах и на широких балконных террасах сидят люди, и так же, как Тэ поглядывают на небо. Их подсвечивают экраны телефонов, огоньки сигарет, желтые квадраты света в окнах. Они мешают одиночеству. Гук считает это место не самой удачной точкой обзора, но не Тэхен. Однажды он пояснил младшему, почему. В ту ночь они оба еле шли, Чонгук напился просто вусмерть. Пиво, еще пиво, что-то голубое и сладкое, и это не был Тэхен, определенно не был. Снова пиво, комплимент от официанта в виде шота чего-то прозрачного. Тэ почти тащил его под руки, смеялся и приговаривал: «В Ирландии я жил так каждый вечер. Я отвезу тебя туда, я покажу тебе.» - Я считаю это правильным, - говорил Тэхен негромко, хотя мешать, в сущности, было некому: улица была пустынна. Стайка парней курили на выходе из паба, пуская в небо табачный дым, и не обратили на них с Чонгуком никакого внимания. – Питер должен понять, что любит его, далеко не сразу… - И не во время секса, как некоторые. - …а в момент, когда увидит Куки с другим. Когда поймет, что может потерять его. Видишь эти крыши? – Тэхен кивнул на навесы кафе через дорогу. – Неплохой наблюдательный пункт. Представь: Куки с каким-то парнем выходит из паба, поднимает голову и… - Представляю, - буркнул Гук, опираясь на Тэхена покрепче. – И, увидев Питера Пэна, сидящего на крыше, показывает ему средний палец и сваливает восвояси. Тэхен обиженно затыкается, пихнув младшего под ребро напоследок, а тот смеется, пытаясь не упасть, и поглядывает на небо. В узком проулке его почти не было видно: ярко горели фонари, иллюминация слепила глаза, но кое-что все же можно было разглядеть. Вон на том участке крыш, над закрытой лапшичной, сидел бы…Не Питер, а Тэхен. Остроухий, как эльф, в зеленой тунике, вечно в поисках собственной тени. Парень, который не хочет взрослеть. - Не обижайся, - шепчет Гук старшему в ухо, как бы случайно задевая губами мочку, - я знаю, что сделает Куки, когда увидит Питера на крыше. Он посмотрит на него и подумает: «Я люблю его тоже.» Толпа у двери в паб взрываются смехом, разговаривая о чем-то своем. Гук надеется, что они его не слышали, но не особо стесняется: это далеко не самая ванильная хрень, которую он скажет Тэхену за миллион лет. Тэ дарит ему самую квадратную из своих улыбок, а затем замирает, задумавшись. - Можешь стать, где стоишь? – попросил он спустя несколько секунд и зачем-то полез в свою сумку, - вот так. Не нужно позировать, пожалуйста, будь естественен. Нет, никакой «позы тигрицы»! Серьезно, не смотри в камеру, Чонгук. Ты смотрел на звезды, верно? Смотри и дальше! Тэхен сфотографировал его. Чонгука, неоновую вывеску над входом в паб, участок улицы, залитый искусственным светом. - Смотри на участок неба над долбаной крышей лапшичной. Не ржи, Чонгук, это для дела! Представь, что Питер где-то там, пялится на тебя на фоне звезд. Гук смотрел на небо, едва сдерживая смех, а потому улыбался. Парни шептались, поглядывая на них, и шутливо присвистывали. Окурки тлели в их руках. Они явно не поняли высокого искусства, но виду не подали. Чонгук недоумения не скрывал. - Когда ты смотришь на созвездия в одиночестве, - объяснял Тэхен позже, шагая рядом, - только на созвездия, в полной тишине и темноте, в них замечаешь опасное хладнокровие. Открытый космос – самое завораживающее, что я видел в жизни, но от него веет пустотой. Смотреть на звезды с Земли – совсем другое дело. Просто стоя на улице, задрав голову. Может, думая о ком-то. В этом есть что-то очень настоящее, очень человеческое. Люди, замечающие красоту звезд, носят такую же красоту внутри себя. Вначале Гук пытался возразить, но на последнем предложении запнулся, и старший это заметил. Он дал об этом знать, прокравшись ладонью к гуковой руке и сплетая их пальцы. - Муфаса говорил своему сыну… - Господи, только не цитаты из «Короля льва»! - Заткнись. Муфаса говорил своему сыну, что звезды – это короли прошлого, наблюдающие за ним, поэтому Симба с такой надеждой смотрел на небо. Венди знала, что однажды, через много лет, третья звезда вспыхнет чуть ярче, и Питер вернется к ней. Поэтому она не отходила от окна. Самое прекрасное в звездах – чувства, с которыми люди смотрят на них. Самое прекрасное в Тэхене – способность замечать эти чувства в других, может, поэтому он такой хороший художник. Может, поэтому этот закуток на всей крыше – его любимый. Люди в соседних домах сидят на своих террасах, кто-то стоит, повиснув на перилах, и Тэхен чувствует их. Где-то играет «Heather» и Тэхен, прислушавшись, слегка улыбается: он знает наверняка, что за ночь выдалась у человека, включившего ее. Гук все еще бродит в собственных воспоминаниях, поглядывая на небосвод. В августе он стал темнее. Ночь стала длиннее. Еще несколько недель назад в это время он отчетливо слышал, как начинают петь птицы, и чем ближе к утру, тем сильнее бледнели звезды и в конце концов гасли, и небоскребы чернели на фоне зари. Сейчас птиц неслышно. На всей бетонной площадке и, кажется, во всем Хьюстоне – мирная предрассветная тишина. По-осеннему темно и зябко, но Тэхен уютный: расслабленный и, кажется, наконец засыпающий. Гук, пробравшись ладонями под свободную футболку, мягко целует старшего между лопаток. Уже почти утро, они оба зевают поминутно, но Тэхену плевать: он склонился над планшетом, торопливо что-то набрасывая. Иногда он прерывается на несколько секунд, откладывая iPencil и разминает затекшие руки. Чем ближе к вечеру, тем хуже они его слушаются, и живое тому доказательство – три разбитые тарелки и вечно смазанные фотографии. Гук думает, это от усталости. Конечно, это от усталости: Тэхен переделывает собственные почти готовые работы по нескольку раз, часто просто на бумаге. Гук не смог бы отчитать его, ибо знает прекрасно, что он такой же. - Твои пальцы дрожат, - говорит Чонгук, сгребая ладонь старшего и подносит ее к губам, - ощутимо. Что я должен сделать, чтобы ты сходил к доктору? Тэхен кивает на планшет: - Взгляни. Ким Сокджин. Чуть выше, чем в реальности, чуть старше, чем в реальности. Но в глазах – тот же теплый, добрый блеск, тот же смех – немой, замерший в цифровом рисунке и руки, полные покупок. - Куки и Джин живут в квартире под самой крышей, - говорит Тэ, подрисовывая смольные пряди, - Куки – студент, вчера поступивший в колледж, Джин – его старший брат. Готовит младшему завтраки, будит в шесть утра, все такое. - Тебе не помешал бы такой же. Скоро рассвет, ты опять проспишь два часа и приедешь на работу полумертвым. - Богом ждет меня к двенадцати. Так вот, мне понравился подарок реального Джина его брату, - продолжает Тэхен, - он напомнил мне о Тео, и он полон любви. И я подумал, Куки достоин этого тоже. - Знаешь, в тот вечер, когда он встретил меня в Хьюстоне, - негромко говорит Чонгук, - он помнил, что у Намджуна в пульте кондиционера сели батарейки. Что Юнги нужен сахарозаменитель. Он не лидер ни разу, даже по натуре не лидер, но держать все под контролем – его главное умение. Сокджин – это безмолвная забота. Для каждого в нашей…Суперкоманде. Чонгука всегда это изумляло. Несколько слов или фраз – и на чистом листе, торопливо, почти взахлеб, творится история. Тэхен творит ее собственными руками, дрожащими от недосыпа и усталости, так Чонгуку казалось тогда. На задворках сознания мелькает понимание, что на самом деле, он готов рискнуть чем угодно, лишь бы Тэ вспомнил о собственном здоровье. И Гук замечает эту мысль. - Сокджин – прекрасный человек, - подытоживает Тэ и сохраняет набросок, - заебанный жизнью, видавший всякое дерьмо, добрый и абсолютно удивительный. - Я ему передам, - смешок, - он будет польщен. - Остальные тоже замечательные. Потерянные престарелые мальчишки…Знаешь, что? Чонгуку очень не нравится это «знаешь, что». - Мм? - У тебя день рождения через неделю, - говорит Тэхен и кладет голову младшему на плечо, - если достать еще пару кресел и стереосистему, можем отпраздновать прямо на крыше. Ты мог бы пригласить своих друзей. Фраза звучит непринужденно, но Гук, прижавшийся к старшему всем телом, едва не съеживается. Он знает: Тэ заметил, как дрогнули ладони, лежащие на его животе. И то, что Гук не может посмотреть на него, Тэхен заметил тоже. Мысли вихрем мечутся в голове, подкидывая идею за идеей. «Отмазаться.» «Уйти от ответа.» «Помереть на месте.» Гук чувствует мягкое касание к своим пальцам. Тэ накрывает его ладони собственными, то ли грея, то ли успокаивая, улыбается чему-то своему. Он деликатный и очень, очень проницательный. У него к их «лиге умников» - чистое, искреннее любопытство. А у Гука от Тэ – секрет. Мерзкое, давящее чувство стыда сжимает легкие. Гук старается расслабиться, даже что-то мямлит в ответ, но Тэхен его опережает: - Просто поцелуй меня уже и расслабься. Пойдем спать. Если захочешь, ты скажешь мне сам.