Импульс

Теплые касания смешались словно с тысячами осколков льда, обволакивая холодом тело, своими словами. Момент слабости был нагло украден. То, что у Беллами есть своя жизнь, где место для другой женщины. И то, что он собирался забрать его и отдать в руки той, кто каждой частичкой своей души пытается выжечь все частички его из себя. Поэтому она отскочила от него? Вдруг решила делить на «правильное» и «неправильное»? Она давно думала, что забыла эти слова. Какой в них смысл если одно вытекает из другого. И она ненавидела каждую часть себя, что бесстыдно тянулась к нему, словно руки к огню в холодной комнате. Самый сильный магнит и слабый соблазн. Потому что он — не ее. Как и она уже давно не его. Кларк отскочила от него, как от отрезвляющей пощечины. Стало холоднее в несколько раз без тепла его тела и сразу захотелось вернуться обратно в объятия, укутаться в них как в большое пуховое одеяло и не отпускать сутками. Она тут же себя отдернула. Заставила покинуть эти мысли, затуманившие ясность и трезвость ума. Но они только спрятались в глубокие норки, обещая вернуться позже. — Зачем? — голос на удивления звучал спокойно. Почти безразлично и холодно. Почти. Далеко от идеала. Беллами точно не понравилось, как быстро она покинула его. Момент их связи, ниточки соединяющей сердца и отключающий разум, обрезан. По его вине. Ведь он хотел сказать, что выбрал их. Как и обещал. Расставил приоритеты. И поставил точку в другой истории, заменяя на запятую в этой. Хотел сделать шаг в сторону Кларк, но тоже имел неплохую выдержку, поэтому остался на своем месте. Пока что. — Потому что я не люблю ее, — чистая, как слезы, правда. И от этого ни капли не легче. Дышать только тяжелее. Делать выводы почти невозможно. Хотя как можно их сделать, если эмоции притупляют каждую попытку. Пытаешься и не теряешь надежду поверить, что все это — ложь. Сон или злые шутки разума. Вот только это жизнь. Она пропитана трудностями и высокими ступенями. Они спускают тебя в Ад, где каждая секунда длится тысячью минутами, или возносят к Раю, в котором ты найдешь покой? Вздохнешь спокойно и увидишь неверную иллюзию добра. Именно этого и хотелось сейчас. Поверить в правду, о которой говорили его глаза. Так искренне, кристально. А это игра, в которой нет ни победителей, ни побежденных. — Потому что ты везде, — продолжил мучать и давить. Что теперь значат его слова? Они — момент. Мираж. Неправда. Мечты, что давным давно стали смешными и наивными. Когда-то хоть за каплю слов, которые несли в себе подобный смысл, Кларк была готова бросить все. Важен был только Беллами. И она слепо верила ему, шла на поводу и глупо надеялась услышать их. А что сейчас? Ненависть к себе за то, что хочет верить ему. Так же отчаянно и не менее доверчиво. — В каждом хорошем воспоминании — ты. В плохих, самых простых и нужных, — глаза дороже всякой правды. Потому что там такая же безысходность, как и в словах, пропитанных душераздирающей, больной, как тонкая ветвь вьющегося дерева в ударе о мягкую кожу, правдой. — Чего ты хочешь от меня? — Кларк чувствовала себя загнанной в угол маленькой комнаты метр на метр, где дышать и так сложно, а когда нескончаемо-высокие стены сдавливали тебя — недостижимо. Внутри все пекло и горело невыносимым жаром, горло сжималось так, что хотелось заплакать, но не выходило. Не сейчас. Не перед ним. Было уже достаточно пролитых по его вине слез. Беллами сорвался. Он за секунду сократил между ними расстояние в несколько метров и совсем не нежно, не заботясь о том, что Кларк глухо ударилась головой о стену, прижал ее. Злость на нее, на то, что она его не понимала, даже не пыталась. И сам осознавал, что не должен рассчитывать на ее расположение, но надежда…эта гребаная сучка текла в по венам, убеждая, что все козыри в его руках. Нет. Он не имел ни единого шанса доказать ей, показать, вдолбить в голову, что все отрицала, как самая упрямая идиотка. Рука на горле девушки ослабила стальную хватку и нежно провела по шее, спускаясь к узким плечам. Беллами пожалел, что не сдержал свое отчаяние и это вылилось в несдержанность. Но она его не слышала. Все слова влетали в эту прекрасную голову и вылетали, оставляя только то, что ей хотелось. — Чего я хочу от тебя? — повторил ее вопрос, поджимая губы. Глаза в глаза. Так лучше. Ты будешь видеть и слышать все, что будет сказано здесь. Во взгляде ни тени страха перед ним. Ни капли сомнения. Вот такой стала Кларк. Тоже имела силу, не физическую, но могла постоять за себя даже, когда парень больше нее в несколько раз, удерживал руками за плечи, не собираясь отпускать. — Ты хочешь это знать? — еще раз, громче, спросил Беллами. Не дав ей ответить, а она и не собиралась, продолжил: — Я хочу, чтобы ты сейчас же забрала свои вещи из той квартиры. Чтобы поверила в мою преданность, — Кларк едва заметно вскинула брови, поражаясь тому, как он самонадеян. — В мои чувства. Потому что ничего более настоящего ты не сможешь найти, — настолько уверено, что не удалось внутренне обвинить его в наглом вранье. А ладони, обхватившие ее лицо, только больше сбивали с наставленных убеждений. Ломали все щиты и нагло срывали не пробивную бронь. — Ты — все, чего я хочу. Мне все равно кто был с тобой эти годы, потому что я помню как ты смотрела на меня, — его голос перешел на шепот, а пальцы мягко водили по нежным чертам. Лаская то виски, то скулы, что едва выделялись на миловидном лице. — Ни на кого больше ты не смотрела так. Только я. И он прав. Пусть ненавидела. Хотела скорее уйти. Ограничивалась минимальным общением. Но эта ненависть…она была особенной. Той, от которой все внутри кипит. Все демоны просят свободы. Хочется задеть так, как никто и никогда. Ненависть граничащая с безумием. Одержимостью. Болью. Иногда сравнима с любовью. — Как же много ты хочешь, мой дорогой, — улыбнулась измученной улыбкой, покачав головой из стороны в сторону, словно говоря: «Идиот. Самонадеянный идиот». — Думаешь не успел разорвать отношения с другой, сможешь прийти ко мне и я тут же поглажу тебя по головке? — Кларк тихо рассмеялась, скорее похоже на тихий плач. Словно всхлипы сдерживаемых слез, стекливших взгляд. Больно. Обоим. До неприятно сжавшегося сердца глубоко внутри. — Похвалю может быть? — ее голос задрожал. Чувствовала как еще не слетевшие с губ слова, стали только судорожным вдохом в попытке обрести прежнюю уверенность. Не дать себе расплакаться. Только не перед ним. Не сейчас. Однако не вышло. Защита пала под его пытливым, ждущим ответов, взглядом. Кларк сдалась. Откинула голову назад, пытаясь сделать минимальное расстояние между ними больше, но только бесшумно ударилась головой о стену, уже забыв, что прижата им. Закрыла глаза. Может так она сможет вернуть самообладание. Только две слезинки спешили поскорее скатиться с ее лица. Предательницы. Им так и не удалось сбежать. Подушечками больших пальцев Беллами перехватил их, медленно, успокаивающе растирая по щекам. Кларк чувствовала себя сейчас, как нельзя обнаженной. Лучше бы это было так. Лишь бы не показывать слабость. Робость тонкой души. Пластилин из которого каждый пытался слепить свою Кларк. — Я хочу чтобы ты была счастлива, — шепотом громко прорывающимся сквозь выстроенный барьер. Удар грома в чистом, умиротворенном, голубом небе. Молния в тихом океане души. Что угодно, что может заставить открыть глаза, когда ничего не хочется видеть. Вздрогнуть. Мурашкам пройтись по каждой клеточке тела. И увидеть его. Такого спокойного в своей грусти. Почувствовать его губы на своих. Такие до ломоты в пальцах родные. Мягкие в касаниях и грубые на ощущениях. В этом мире изменилось многое, но только они остались прежними. Выталкивая из головы все. И сомнения, и «правильное», и «неправильное». Потому что нет белого и черного. Это цвета одной палитры. Беллами больно сжал лицо Кларк, сильно зажмурил глаза, прижимаясь только больше. Не давая возможности вдохнуть ни себе, ни ей. Никаких языков, только губы к губам, что не давали ей навести мысли в обманчивое желание опошлить его действия. А как иначе отрезвить ее? Дать толчок в нужном направлении: напомнить, что никто и ничего, так и не смог изменить этого. Их. Если Кларк опустит руки, он возьмет ее на руки и сам, без капли метаний, уверено поднимется по каждой ступени. Отпустил ее лицо, не чувствуя сопротивления и медленно, наслаждаясь, провел по изгибам тела. Убеждения точно не покинули ее головы, но он пытался усмирить их своими касаниями, настолько нежными, насколько только мог. Главное не дать ей почувстовать себя слабой. А по скривившимся до этого чертам лица было ясно — она на грани. Шаг — и она больше не сможет остановить поток слез. И только поцелуй смог заглушить предупредительные сигналы. Выключить красную лампочку. Отключить сирену, шумевшую так сильно в ее голове, что он мог слышать ее. Кларк сама притянула его ближе. Такими знакомыми пальцами запутываясь в излюбленных кудряшках. Тяжело вдыхая, ни разу не отрываясь от него. Обретая потерянную смелость, кусала, терзала и сильно посасывала его нижнюю губу. Как будто наказывая Беллами. Его уста, что не сдержались минутами ранее и бездушно окунали ее в источник правды. За то, что вернулся в ее жизнь и снова все поганит. Рушит все выстроенные стены. Делай, что захочешь со мной, я последую за тобой и заживо сгорю в жарком огне твоих небесных, холодных глаз. Только скажи, что ты моя. Дай надежду. Ложную. Правдивую. Неважно. Вернись ко мне, малыш. Тяжелое дыхание обоих. И нет, не от возбуждения. От боли, безжалостно разрывающей их проклятые души. Кларк сильно сжала волосы Беллами, поднимаясь на носочки и снова опускаясь. Еще сильнее укусила нижнюю губу, что уже начинала опухать от жестких касаний. Продолжай, детка, мы давние приятели с твоею болью. Возьми все, что захочешь. Оно твое. Взамен, прошу, отдай свои страдания. Я закопаю их на дне своей души. Беллами легко подхватил ее за бедра, отрывая от идеального кафеля, снова стукнул всем телом о стенку и с таким же голодом отвечал на ее поцелуи. Только бы она была ближе. Ее руки оттягивали волосы на затылке, пока его — жадно удерживали бедра, не ослабляя сильной хватки. Кларк наконец-то оставила в покое его губы, собираясь приступить к шее, но Беллами сделал это первым. Заставив ее простонать, откидывая голову назад. Держал за разведенные бедра, почти прижимаясь своим членом к ее промежности. Совсем немного и она могла бы почувствовать его через ткань штанов и тонкий материал нижнего белья. Но Беллами почему-то не прижимался к ней там. Да, близко, но не на столько. Влажно, оставляя мокрые следы, он целовал ее впадинку за ухом. Тяжело дышал и кусал мочку уха, думая только о том, что сейчас готов отдать все, что бы потребовалось, только иметь право касаться ее так. Потому что-то, как девичья грудь высоко поднималась и опадала под натиском ласкающих губ шею — неправильно. Как еще один стон эхом прошелся вдоль стен помещения, когда Беллами, распаляя огонь, прижался к ее промежности со всей силы, будто с тенью несдержанности — неправильно. Не выпутывая пальцы из мужских волос, Кларк гладила его по затылку с закрытыми глазами, отдаваясь ощущениям — неправильно. Все, что они делали — неправильно. Не тогда, когда у каждого есть тот, кто ждет дома и с кем ходят на ужин с друзьями. Еще сотни «неправильно» было в этой истории. И только одно безошибочно. Сильнее, с каждым неровным вдохом и стоном, он вжимался в нее. Все внутри пульсировало и молило о более близком контакте. Чтобы их тела соединились в диком танце и продолжали танцевать под звуки рока в голове. Когда делаешь что-то опасное — адреналин бежит по твоей крови быстрее здравого смысла. Усиливая возбуждение и затачивая остроту ощущений. И если не остановиться сейчас, то никаких путей обратно, отговорок, принципов — ничего не будет иметь ценности. — Кларк, — тихо, боясь спугнуть. В ее имени не то вопрос, не то предупреждение. Никто не несет ответственности, но последствия — они как стоп-сигнал, что сиреной воет в голове. А он готов идти как можно дальше. Она — амфетамин в тяжелые минуты наркомана. Она — любовь писателя, что посвящает ей свой каждый стих. — Нет, — вот, что может заставить остановиться. Шепот срывающий все ярлыки желания. Одно слово и он ее послушается. Внутри все кричало продолжить, но ее переживания важнее. И пусть не сейчас, потом. Они продолжат на чем остановились. Обязательно.

***

— Что ты здесь делаешь? — грубое звучание голоса и самой Кларк резануло по ушам, ее голос никогда не был таким жестким. — Ты моя дочь, я имею право видеться с тобой — Эбби, не дожидаясь приглашения, самостоятельно прошла в квартиру. Вот такой была она. Ей ненужны правила этикета когда она общается со своей дочерью. Позволяла себе повышать голос на нее, холодно держалась в ее присутствии и всегда был чем-то явно недовольна. Словно Кларк виновата в ее отстраненности от семьи. Когда-то Кларк действительно недоумевала как ее отец — самый приветливый, любящий и свободный человек — мог жениться на лицемерной, податливой, временами жесткой, Эбби. Сейчас же, этот вопрос волновал меньше всего. Она искала ответы на эти вопросы раньше, а теперь, когда имела собственную жизнь — было плевать. Их жизнь. Выбор. Ноша. — Как ты узнала, где я живу? — Кларк хлопнула дверью, на пятках разворачиваясь к нежеланной гостье. А Эбби не спешила отвечать. Она рассматривала удивительный, завораживающий вид за окном, что затянулся пасмурными облаками. — Ты моя дочь, я имею право знать где и с кем ты живешь. Села в большое кресло у электронного камина с видом, будто она здесь хозяйка. Эбби всегда была такой: куда бы не пришла, все меркло в сравнении с ее самоуверенностью. А может на самом деле это была защитная реакция, боязнь показаться стеснительной и неуверенной, загнанной, маленькой девочкой, коей когда-то была. — Хватит повторять, что я твоя дочь, — недовольно хмурясь, сказала Кларк и, нервно отстукивая левой рукой ритм по бедру, села напротив матери. — А как мне еще напомнить, что я твоя мать? — Поверь, это сложно забыть, — усмехнулась, складывая руки в замок. — Кажется, как раз наоборот. Ты ни разу с приезда не попыталась встретиться со мной. Мы виделись несколько раз, случайно, — звучало как обвинение, а глаза настойчиво следили за изменениями в лице Кларк, пытаясь уловить хоть одну эмоцию, кроме едкого взгляда. — Не было времени, — пожав плечами, Кларк потянулась к хрустальному бокалу с красным вином. Эбби никогда не одобряла любовь дочери к этому напитку. Пусть и сама иногда пила, но довольно редко. Может потому что всегда хотела сохранять трезвость ума, боялась потерять контроль над собой. — Тогда мне крупно повезло, что ты оказалась дома. Да уж, в последнее время удача повернулась задницей к Кларк. — И о чем ты хочешь поговорить? — как тут обойтись без дополнительной порции вина. Ведь не могла выставить собственную мать за дверь, а чудотворный напиток расслаблял. Она давно перестала ненавидеть Эбби. Даже понимала ее. Возможно, однажды, она была такой же хорошей, невинной девочкой, как когда-то Кларк, а потом что-то изменило ее. Такими как они не рождаются, ими становятся. Со временем. Чем больше людей в жизни, тем больше шансов обжечься, а иногда — сгореть, возрождаясь из пепла, словно Феникс, совсем другим. И уже было не интересно, что заставило измениться Эбби. Раньше, может быть. Сейчас — нет — Обо всем. Да уж, это тяжелый разговор. Кларк сделала большой глоток из полностью наполненного бокала, чувствуя как внутри разливается тепло, а в горле остается приятный привкус.  — Эндрю хороший парень, — без вступлений начала Эбби, а Кларк чуть не поперхнулась собственной слюней. — Вкус у тебя хороший: что Беллами, — чтобы не зайтись в приступе кашля, девушка допила остатки напитка, а мать неодобрительно покачала головой, кривя губы. — Что Эндрю. Это у тебя от меня. Серьезно? — Тебя интересует не мое счастье, — грустный тихий смех. Кларк никогда не ждала, что мать будет беспокоиться о ней, но хотелось верить, что в глубине стервозной души, таиться теплое чувство. — Пока у тебя будут деньги — ты будешь счастлива. Это так. Но ей не нужны деньги мужчин, она имела свои, и именно это никогда не было основой по которой она начинала отношения. Деньги могут подарить искаженное виденье счастья, но не чувств. Нужно быть честным с собой, никогда нельзя полюбить кого-то только за то, что он может дать материальные вещи, если вы не на одной эмоциональной волне. — Ты счастлива? — и вот вопрос, что годами терзал логику. Эбби вскинула брови, что делала очень редко во избежания морщин, хотя годы берут свое. Она безусловно была красива, выглядела моложе своих лет, благодаря постоянному уходу. Но россыпь морщин, что усеяла шею и поселилась в уголках глаз, опущенные вниз уголки губ — выдавали пройденную молодость. И может Кларк не знала этого, но морщины показывают, что вы смеялись. Когда-то были правда счастливы. — Да, — убедительный кивок головы в подтверждение своих слов. — Я вырастила дочь, которой могу гордиться, — Кларк едва сдержалась, чтобы не фыркнуть или закатить глаза. — У меня есть муж, благодаря которому мне не о чем переживать. Секундочку. — Как же любовь? — резонный вопрос, учитывая что Эбби ни слова не сказала о любви. Только доверии и поддержке. — С годами она становиться привязанностью, дорогая, — тяжелый вздох и неотрывный взгляд глаза в глаза. Значит пыталась показать, что не врет. То есть где-то ложь. И вот момент, в который можно докопаться до правды. — А она была? — от интереса Кларк даже немного наклонилась вперед, боясь, что не услышит ответ. Эбби не моргая уставилась на дочь. Словно взвешивая что-то, решая для себя, как правильно поступить. Давай же, мама, признайся, что никогда не любила моего отца. Но та не спешила отвечать, на несколько долгих секунд уйдя в себя. Ее глаза опустились на пол и невидящим взглядом всматривались в него, пока большой палец так же нервно, как делала Кларк, постукивал по мягкой обивке ручки кресла. А затем она взяла второй бокал с рядом стоявшего мини бара, и наполнила его вином, который пила Кларк. Даже так. Неужели настолько тяжелая история? — В твоего отца не возможно не влюбиться, — Эбби тепло улыбнулась каким-то своим воспоминаниям так ни разу и не взглянув на дочь снова. — В нем жила сама жизнь. Никогда не расстраивался из-за неудач, зато всегда радовался достижениям. Его харизма…она притягивала каждого. Было так непривычно смотреть, как с уст Эбби Гриффин не сходит искренняя улыбка, которую Кларк видела, пожалуй, всего несколько раз, случайно. Когда маленькой рисовала в маленькой комнате на стенах, а затем развернулась лицом к двери, чтобы подойти и взять еще краски, а мать улыбалась, глядя на дочь восхищенным взглядом, но потом снова надела маску и накричала за то, что портит стены. Ведь хорошие девочки не портят имущество. Это воспоминание как-то выпало и совсем забылось, но увидев эту улыбку снова, Кларк вспомнила тот момент. Это был действительно момент. Секунда. Зато какая. — И до определенного момента я любила его, сильно, — поджала губы и отпила немного вина, ту же скривившись. — Говорят, что все хорошее рано или поздно заканчивается. Может так и есть, но у нас все хорошо, потому что мы создали самое прекрасное, что только могли, — ее улыбка стала шире, когда она посмотрела на Кларк. — Я всегда буду любить твоего отца за то, что он дал мне. Впервые в жизни в разговоре с матерью Кларк хотела взять ее за руку. Улыбнуться и обнять. Никогда не слышавшая таких слов, впечатлительная, ранимая как к хорошему, так и к плохому, она хотела этого. Она так и не узнала всей истории, хотя желание было таким сильным, что хотелось задать множество вопросов. Но одно было ясно, Эбби не хотела вспоминать, рассказывать об этом. Как женщина Кларк понимала ее, но как любопытный ребенок своей матери — желала ответов.

***

Последняя ночь без Эндрю. Она снова одна в пустой кровати думает совсем не о том, кому принадлежит вторая сторона кровати. И не чувствует страха одиночества. Разговор с Эбби стал последней каплей в колбе наполненной тревожностью. Все становилось лучше. Маленькими шажками, но она возвращалась к нужному пути. Уже засыпая, ее вырвали из сна руки, что выпутали из теплого одеяла и прижали ладони по обе стороны головы. — Привет, дорогая, — требовательные губы прижались к месту, где бился пульс на шее, присасываясь к тому месту. Знакомый голос и манера речи. Такая заигрывающая, чисто испанская. — Эндрю? — выдохнула она. Попыталась вырвать руки из жесткого захвата, пока он прокладывал поцелуями дорогу к ее лицу, не пропуская ни миллиметра нежной кожи, но безуспешно. Лунный свет вырисовывал только темный силуэт, но без сомнений, это был он — Скучала? — в голосе явно усмешка, такая наглая. Выпустил ее руки, дабы жадно сжать грудь под тонким слоем атласного пеньюара, пока губы снова вернулись к шее, медленно провел языком от ключицы к линии челюсти. — Почему ты вернулся раньше? — избегая его вопроса, задала свой, что не ускользнула от его внимания. А губы до боли присосались к ключице, оставляя унизительные следы. Он слишком напорист. Кларк попыталась поднять его лицо, чтобы задать уже другой вопрос, но Эндрю перехватил тонкие руки одной ладонью снова прижав над ее головой, продолжил оставлять синяки губами на ее теле. — Дела закончились быстрее, чем я думал. Ты не рада? — всего на несколько секунд, оторвался от нее, чтобы ответить и тут же вернулся к своему делу. Рука спустились на внутреннюю часть левого бедра, сильно сжав его. Кларк не понимала, что происходит. Да, он всегда был жадным и требовательным в сексе, но не на грани агрессии. Пальцы добрались до клитора без преград. Старая привычка, спать без нижнего белья. И она была абсолютно уверена, что ни капли не возбуждена, чтобы оказаться влажной. — Что такое, cariño? Ты не рада меня видеть? — о нет, когда он обращался к ней по-испански, значит был действительно зол. Кларк хотела было вырваться, но он не дал этого сделать нависнув над ней. Привыкнув к темноте, она смогла немного различить его глаза и губы в темной комнате. И по напряженным бровям стало понятно, что ее догадки правдивы. Он правда в ярости. — Отпусти меня, — процедила она. Всегда любила жесткий секс, но тогда, когда сама хотела этого и чувствовала равный контроль. Сейчас же это было не так. Эндрю показывал как беззащитна она перед ним. По сжатым скулам, что играли на его лице, ясно одно — он тоже не хочет сейчас никакого секса. Просто пытается что-то ей показать. В таком положении, когда она прижата весом мужского тела к кровати, а руки в его плену — было совсем не приятно. — Тебе не нравится это, mi amor? — деланно удивился он. — Нет, слезь с меня, — ее просьба не подействовала на него буквально никак. — Сейчас же. — О, cariño, я касаюсь тебя недостаточно хорошо? — Эндрю сжал ее челюсть, приподнимая голову над кроватью, демонстрируя силу. Злость. А в голосе тайная обида. — Мне стоит взять несколько уроков у Джона-гребаного-Мерфи? Бам. Сердце ударилось последний раз, а затем остановилось. Кончики пальцев стали холодными, она чувствовала это. Не то, от жесткого захвата, не то, от страха. За кого? Джона? Ее безопасность? Его жизнь? Заставила себя смотреть ему прямо в глаза, не моргать. Не показывай, мать твою, его превосходство над собой. Даже сверху он должен чувствовать себя ниже. — Он делал это лучше? Как? Нежнее или грубее? — сдавил ее челюсть еще сильнее. Так, что синяки наверняка останутся и не покинут нежную кожу еще несколько дней. — Насколько я помню ты любишь жесткий трах, да? — улыбнулся, проводя языком по своей верхней губе. Кларк была готова отдать что угодно, только бы видеть сейчас его глаза. Там обида? Или садистский оскал? — Отпусти меня, — прошипела со всей злостью на которую только была способна. — Постой, дорогая, — несколько раз цокнул языком и покачал головой. — Ты хочешь чтобы я вылизал тебя как он? Мы делали это сотни раз, но если этого мало… — Я сказала, отпусти меня, — она сдалась под его натиском и показала свой страх. Начала вырываться и биться ногами о воздух. Так отчаянно, унизительно, как никогда. А сейчас было важнее вырваться. Он не в себе. Не понимает, что несет и как пугает. — Как скажешь, — брезгливо выпустил ее руки, и слез с нее, ложась на соседнюю половину кровати. Так просто? Да, потому что он никогда не сделает ничего во вред ей. А вот из мести навредить другим… легко. Кларк буквально влетала в гардеробную. Быстро надела первые попавшиеся джинсы и футболку. Только бы быстрее уйти отсюда. Он неадекватен. Пусть и отпустил, но абсолютно точно чокнутый. Схватила кожанку и хлопнув дверью вышла из их спальни, пока высокая фигура Эндрю стояла у окна, набирая кого-то по телефону. Плевать. Сейчас нужно сваливать. Страх запустил по крови реки адреналина. Ее трясло от желания скорее уйти отсюда. Она быстро набирала в приложении адрес, куда могла поехать только в такой ситуации. В ином случае не было бы никакого адреса, только номер.