Любишь - отпусти

Сентябрь в том году выдался тёплым. И хотя первый месяц осени уже приближался к концу, он не потерял ни капли своего очарования: воздух был так же свеж и прозрачен, а небо, не затянутое серыми тучами, ярко голубело, покоя на себе редкие белые облака. То было прекрасное сентябрьское утро — светлое, чистое и тихое. Прохладный ветерок, несущий с собой самые замечательные запахи осени, которые только можно себе представить: ещё не успевшей пожухнуть травы и уже успевших побагроветь листьев, — рождал в душе неведомые чувства и вселял в человеческое сердце — такое порой неустойчивое и чувствительное ко всякой, даже незначительной мелочи — невнятную надежду на счастливое будущее. Потоки свежего воздуха влетали в открытое окно, слегка касались прозрачного лёгкого тюля, развевая его, и едва колыхали тяжёлые не задёрнутые до конца занавески. Дуновения этого бодрящего сентябрьского ветерка, заставили Чанёля, лежащего в постели и обнажённого до пояса, сквозь дрёму натянуть одеяло повыше. Глубоко и ровно дыша, мужчина всё более впадал в сон. Каждая черта его лица дышала покоем и умиротворением. Рядом с ним, положив голову на его плечо, лежал Бэкхён. Он не спал. Погрузившись в свои мысли, он машинально водил узкой ладонью по вздымающейся груди Чанёля, словно пытаясь начертить на ней какие-то знаки. В таком состоянии он оставался ещё несколько минут. Затем, опомнившись, он взглянул на настенные часы, показывавшие половину седьмого. Солнце ещё не взошло, но с каждая минута приближала восход, и Бэкхён, увидев, что небо становится всё светлее и светлее, решительно поднялся с кровати и начал одеваться. Он старался делать всё как можно тише, чтобы не разбудить Пака, но через пару минут всё же услышал его голос у себя за спиной. — Уже уходишь? — Да. Бэкхён вложил в это единственное слово столько безразличия, что у Чанёля невольно дрогнуло сердце. — Может, хотя бы на завтрак останешься? — спросил он. — Не стоит, — ответил Бэк всё тем же тоном, — тебе сегодня на работу. Если будешь со мной возиться, можешь опоздать. — Не опоздаю. — Мне всё равно, опоздаешь или нет. Просто не хочу. — Я бы мог подвезти тебя до дома. — Отстань от меня уже. — Почему ты всегда так рьяно отказываешься от любой моей помощи? — Я ещё вчера сказал тебе всё, что хотел, на счёт этой помощи. Я в ней не нуждаюсь, — произнёс Бэк с явным раздражением. — А мне так не кажется. — Да неужели? — Да, — ответил Чанёль, поднимаясь с кровати и тоже начиная одеваться, — если бы твои слова были искренними, я бы поверил. Но ты только мутишь воду, и не хочешь говорить мне ни капли правды о своей жизни. Ты пытаешься выглядеть тем, кем ты не являешься. — Не неси чушь. — Ты вчера говорил, что хочешь поехать со мной, потому что все остальные тебе надоели, потому что тебе с ними скучно. Но я же понимаю, что это только предлог. За этим скрывается что-то совсем другое… — Да заткнись ты уже! — закричал Бэк, давая Паку понять, что его задели за больное. — Ненавижу тебя! — Если бы ненавидел, я бы не просыпался с тобой в одной постели. Тут у Бэкхёна окончательно сдали нервы. — Да что тебе от меня надо?! — заорал он. — Разве тебе мало, что я с тобой сплю?! Что ты хочешь?! Я и так отдаю тебе своё тело, что тебе, чёрт возьми, ещё нужно?! — Твоя душа, — ответил Чанёль, стараясь оставаться спокойным, — твоё сердце. Твои искренние чувства. Вот, что мне нужно. Вот, чего я хочу. Хочу, чтобы ты открыл мне себя всего, а не только тело. Я могу сколько угодно спать с тобой, но это не сделает мою жизнь лучше, потому что я знаю, что ты всё ещё недоступен для меня. Ты прячешься от меня. И пока ты не покажешь настоящего себя, пока не покажешь, что скрывается в твоей душе, я не буду счастлив. Пак говорил тихим, но уверенным голосом, вкладывая в свою речь всю нежность и любовь, которые испытывал к парню. Бэкхён жадно слушал каждое слово. Его глаза, полные ярости, стали ещё чернее. Он тяжело дышал. Он пристально смотрел на Пака тем взглядом, каким смотрят глубоко оскорблённые люди, раздумывая над тем, как бы сильнее уязвить своего обидчика. Несколько секунд длилось это гнетущее молчание. Наконец Бэкхён, заговорил, подобрав, видимо, наиболее подходящие слова. — Душа. Сердце. Чувства, — неторопливо произнёс Бэк со зловещей улыбкой; голос его был неимоверно твёрд, — ничего этого ты не получишь. Чувства мои мертвы. Сердце моё изъедено развратом. Душа же моя объята унынием и если и есть тот, кому удастся ею завладеть, так это будет никто иной как сам дьявол, если он только существует. Эта фраза произвела на Чанёля самое ужасное впечатление. То ядовитое чувство, с которым говорил Бэкхён, и та злоба, что горела в его глазах, подобно пылающим углям, проникли в самую его душу и отравили всё хорошее, что в ней было. И впрямь сам чёрт, видно, говорил устами прекрасного с виду юноши в тем минуты, которого Пак так хотел вывести из неведомого ада, куда тот себя низверг. — Прекрати! — закричал он, хватая Бэкхёна за плечи. — Прекрати! Не смей говорить такие вещи, слышишь! — Ты всего лишь ребёнок, Чанёль, — полным презрения голосом продолжал Бэкхён, — ребёнок, который не может оставить сломанную игрушку, которую полюбил. Ребёнок, который плачет над ней, который не понимает, что если судьба лишает тебя чего-то, то этого не изменить. Судьба так долго хочет лишить тебя моего существования, но ты никак ей не даёшь. Перестань, Чанёль. Прекрати идти наперекор событиям своей жизни, и ты перестанешь страдать. Нет, мы оба перестанем страдать. Отпусти меня. И Бэкхён сбросил дрожащие руки Пака со своих плеч. Чанёль, казалось, готов был разрыдаться от злости и безысходности своего положения. Он совсем ничего не понимал. Он видел одно, а Бэкхён говорил ему другое. И, главное, его слова действительно были полны правды — горькой правды, которую никак не хотелось осознать. От всех тех мыслей, что роились в голове Пака, ему сделалось дурно, ярость достигла своего предела и он закричал самым страшным голосом, каким только мог кричать человек: — Как же я тебя ненавижу! Сколько не ссорился Бэкхён с Чанёлем, но такого злобного выражения лица никогда не видел. Глядя на Бэка в упор, Пак тяжело дышал, а все его мускулы были так напряжены, что юноша всерьёз испугался и вжался в стену с глазами полными страха. Но мужчина не сделал и шага в это сторону. Вместо этого он обречённо схватился за голову и вышел из комнаты с одним только словом: «Ненавижу». Бэкхён продолжал стоять как вкопанный, словно лишнее движение могло заставить Чанёля вернуться и причинить ему боль. Так простоял он несколько минут, слыша лишь громкие шаги, эхом отдавшиеся по всей квартире, и слово «ненавижу». Наконец раздался звук хлопнувшей входной двери, и в квартире воцарилась тишина. Бэкхён нерешительно вышел из спальни, миновал небольшой коридорчик и аккуратно заглянул в прихожую. Чанёль ушёл неизвестно куда, оставив его одного. Бэкхён отступил вглубь коридора и прислонился к стене. Прикрыв глаза, он закрыл лицо ладонями, пытаясь собраться с мыслями, но в голове была каша, а в душе — неимоверная боль. Его сердце было полно противоречий и угрызений совести. Если бы только он решился рассказать о них Чанёлю… Но нет, он не посмеет этого сделать. Ему нельзя. Хотя, откажись он от своих дрянных принципов, кто знает, как бы могла измениться его жизнь. Но нет, это будет неправильно. Запутавшись окончательно в своих чувствах и мыслях, разрываясь между мнимым долгом и своими желаниями, Бэкхён впал в состояние глубокого уныния. Он почувствовал невероятную слабость, его охватило нежелание жить. Он вдруг подумал о том, что, спрыгнув из окна девятого этажа, непременно погибнет. Спокойно смотря перед собой остекленевшими глазами, он неторопливо, растягивая каждый шаг, прошёл в спальню. Безразлично скользя глазами по светлым обоям, по смятым простыням, он приблизился к едва открытому окну и, распахнув его, посмотрел вниз. Его дыхание участилось, глаза болезненно заблестели. Так близко было решение всех его проблем, стоило только набраться смелости и сделать шаг навстречу бесконечности. Но Бэкхён был трусом. Несколько секунд поглядев на серый асфальт, он с выражением лица, говорящем о невероятных внутренних мучениях, отвернулся от окна и, спрятав снова лицо в ладонях, опустился прямо на пол… А Чанёль тем временем нёсся по улице, всё дальше уходя от своего дома. Он был так ослеплён яростью, что почти бежал, не разбирая дороги и то и дело задевая редких прохожих. Он понятия не имел ни куда идёт, ни, собственно, зачем. Он забыл обо всём: и о том, что он может опоздать на работу, если немедленно не вернётся, и о том, что оставил Бэкхёна одного в своей квартире. Ненависть владела душой Чанёля безраздельно в эти минуты, не позволяя ни одной здравой мысли появиться в его голове. Так миновал он несколько кварталов, пока рассудок не начал возвращаться к нему. «За что мне всё это?» Это было первое, о чём он подумал. «Боже, да что же это я? Ведь я это заслужил, — размышлял он, отвечая на собственный вопрос, — разве не так же я обращался со всеми, кто меня любил? Разве не так же точно я мучил их своей ветреностью и безрассудством? К чему же теперь удивляться? Верно, я это заслужил. Так мне и надо. Но я уже не тот, что был раньше. Я усвоил урок. Бэкхён стал моим жестоким учителем. Так почему я теперь не могу помочь ему? Неужели, пытаясь изменить его жизнь к лучшему, я и впрямь иду наперекор судьбе? Не он ли сам идёт ей наперекор, отказываясь от того, что я могу ему дать?» Рассуждая таким образом, Чанёль добрался до небольшого парка — тихого и безлюдного в этот утренний час. Теперь он уже не бежал, а неторопливо шёл. И даже если бы он захотел пойти быстрее, то не смог — злоба истощила не только моральные его силы, но и физические, и мужчина чувствовал себя абсолютно опустошённым. Ему казалось, что он умирает. И лишь тупая душевная боль напоминала ему о том, что он всё ещё жив, и была тем скудным топливом, которое позволяло передвигаться изнурённой оболочке его тела. Сердце Чанёля наполнилось чувством безысходности. Он хотел помочь Бэкхёну, но не знал как. Точно так же, как самый хороший доктор не может вылечить больного, если тот не желает говорить о своей болезни и отвергает лекарства, Чанёль не мог помочь Бэку, не зная причин, по которым он губил свою жизнь. Пак надеялся своей искренней любовью заставить Бэкхёна осознать то, как сильно он заблуждается, но всё было тщетно. «А ведь я так сильно его люблю! А, впрочем, действительно ли так сильно, как я себе воображаю?» Эта мысль, внезапно пришедшая ему в голову, заставила его крепко задуматься. «Люблю ли я его на самом деле?» — И Чанёль представил Бэкхёна перед собой — такого нежного, мягкого, каким он бывал чрезвычайно редко, лишь в самые трепетные моменты их встреч. В эти немногие мгновения он — намеренно или же будучи не в силах себя контролировать — показывал себя таким, какой он есть. И да, в эти моменты Чанёль обожал его каждой клеточкой своего тела и был готов для него на всё. Это чувство, наверное, и пробудило в нём желание помочь Бэкхёну. Но было ли это желание следствием одной только любви? Быть может, и ревность заставляла Чанёля не оставлять своих попыток? Да, заставляла, ибо он не хотел видеть Бэкхёна с кем-то другим. А не примешан ли к этому своего рода эгоизм, выражающийся в стремлении взять человека под своё покровительство, дабы он проникся к своему благодетелю самой глубокой преданностью? Что же, и не без этого. В мире нет ничего идеального, и даже любовь, как мы видим, омрачена бывает человеческими слабостями. Но разве в наше время может это кого-нибудь удивить? Да, Чанёль любил Бэкхёна. Может быть, не самой чистой в мире любовью, но всё же любил. Хотя любить его было сложно — это было целым испытанием. Постоянные ссоры, повторявшиеся каждую неделю, скрытность Бэкхёна, его грубость и лицемерие, — всё это было непросто выдержать, и, наверное, Чанёлю действительно было бы намного проще, забудь он навсегда об этом молодом человеке, чьё поведение так невыносимо его выматывало. Но он не забывал. Он просто не мог забыть. Сердце человеческое проникается, порой, каким-нибудь чувством так глубоко, что мы уже не в силах ни слушать доводы разума, ни следовать им. То же самое случилось и с Чанёлем, а потому он не оставлял своих попыток. И вот Бэкхён, не сумев оттолкнуть его своими выходками, решил сказать прямо: «Отпусти меня». И хотя слова эти были сказаны холодно, Пак знал, что за ними скрывалось внутреннее бессилие, что Бэкхён сам сомневается в том, что говорит. Чанёль чувствовал это, но сделать, всё же, ничего не мог. Даже если Бэкхён и впрямь привязан к нему внутренне, он никогда этого не покажет, а если покажет, то сразу же скажет гадость и сделает вид, что ему наплевать на всё и на всех. Так было уже много раз. И сколько Чанёль не старался, он не мог «расколоть» Бэка, не мог вывести его на чистую воду и заставить говорить правду о своих чувствах. Положение было безвыходным. «Господи, да что же мне делать?! — в отчаянии подумал Чанёль. — Если бы только судьба послала мне хоть какой-нибудь знак». С каждой секундой он чувствовал в себе всё меньше и меньше сил идти дальше, поэтому, завидев пустую скамейку, он сразу же направился к ней. Неожиданно, прямо перед своим лицом он увидел руку, которая протягивала ему листок бумаги — то была девушка, раздающая в парке листовки. Чанёль машинально взял её и, не посмотрев, скомкал. «И правда, что же делать? — вновь подумал он, уже более спокойно. Он сел на скамейку и прикрыл глаза, ещё больше сминая листовку в широкой ладони. Ему на ум вдруг пришла вполне себе логичная мысль — выбросить эту очередную ненужную бумажку, и он огляделся, нет ли поблизости урны. Урна находилась совсем рядом, и Чанёль, прежде чем избавиться от листовки, развернул её, желая просто из какого-то холодного любопытства узнать, что на ней написано. Он хотел хоть как-то отвлечься от своего состояния, и расправив листок, принялся тщательно изучать его. С одной стороны он был чистый, без единой надписи. На другой же стороне было написано следующее: «Если любишь — отпусти, если оно твое, то обязательно вернется, если нет — то никогда твоим и не было».* Больше ничего на листовке не было. Чанёль нахмурился. Он был не шутку удивлён. Что же это такое? Ни рекламы, ни контактов, ни названия организации — ничего, только эта странная фраза. Что же это такое? Мужчина даже поднялся, чтобы спросить у девушки, которая дала ему эту странную бумажку, что всё это значит. Но тщетно он искал её глазами — незнакомки и след простыл. Пак только протёр глаза, словно сомневался, что всё это с ним происходит наяву. Но нет, ему не мерещилось. «Как странно, — подумал он, — куда делась эта девушка? Минуты не прошло, как она ещё тут была. Может, она ушла куда-то? Погодите-ка, сейчас ведь ещё совсем раннее утро. Парк практически пуст. Никто не стал бы раздавать листовки в такое время». Пак ещё раз взглянул на загадочный текст. «Если любишь — отпусти, — он мысленно повторил первые слова фразы, — если любишь — отпусти…» И тут его осенило. — Боже мой, — прошептал он, тяжело дыша, — неужели это… Неужели это тот самый знак, о котором я просил? Но ведь этого не может быть! Или может?.. Чанёль с широко распахнутыми от удивления глазами оглянулся по сторонам. Он был в парке совсем один. Тишину, повисшую во влажном утреннем воздухе, нарушал лишь шум проезжающих автомобилей. «Значит, — подумал он, — я должен отпустить Бэкхёна. Дать ему свободу. И тогда, если он сам захочет со мной увидеться, если поймёт, что и впрямь я что-то значу для него… тогда он вернётся? Вот только вернётся ли? Я ведь не знаю, что у него на уме. Что если он только обрадуется тому, что я наконец оставил свои попытки?» Чанёль колебался. Каждая минута, проведённая с Бэкхёном, доставалась ему с большим трудом, и мужчине казалось, что стоит только отпустить Бэка, прервать с ним связь, как он больше никогда его не увидит. Но иного выхода не было. Кто знает, может это и к лучшему, если они вдруг расстанутся навсегда? Может быть, Чанёль со временем и впрямь забудет его? Может, так и должно быть? Да, в этот раз нужно довериться судьбе. Пак отпустит Бэкхёна, а там будь что будет. В конце концов, им давно пора отдохнуть друг от друга. «Верно, — думал Чанёль, всё больше и больше набираясь уверенности, — это даст нам обоим достаточно времени, чтобы подумать обо всём. К тому же, у меня нет больше сил бороться. Я устал. Я хочу отдохнуть». У Пака сжалось сердце при мысли, что он теперь не будет видеть Бэкхёна по воскресеньям. Что если он даже не задумается, и продолжит вести свой обычный образ жизни? Это будет хуже всего — осознавать, что Бэк будет просыпаться в чужих объятиях, даже не вспоминая о Чанёле. «А может быть, так надо? — чувствуя невыносимую горечь, подумал мужчина. — Может быть, Бэкхён лишь орудие в руках судьбы? Он показал мне, как я неправильно живу. Может, он и другим должен что-то показать? Может, я и впрямь иду против того, чтобы он осуществил своё предназначение?» Размышлять об этом было абсолютно невыносимо. «Надо поскорее всё это закончить, — Чанёль взглянул на свои наручные часы, — сейчас десять минут восьмого, если потороплюсь, то успею на работу. Только бы быстрее объясниться с Бэкхёном». К Паку вернулся холодный рассудок, и мужчина, не теряя времени направился домой. Уже перед входной дверью своей квартиры он вспомнил, что сейчас ему предстоит непростой разговор. Сердце его билось быстро как никогда. Чувствуя невероятное волнение, он вошёл. Уже оказавшись в прихожей, Чанёль сделал глубокий вдох, чтобы хоть немного успокоиться, и постарался придать своему лицу безразличное выражение. Спустя пару секунд в прихожую вошёл Бэк — он услышал шум и понял, что Пак вернулся. Повисло неловкое молчание. Вся решимость Чанёля куда-то испарилось, а Бэкхён просто молчал. Наконец юноша решил прервать тяготившую их обоих тишину. — Ну и куда ты ушёл? — спокойно спросил он. — Ещё и оставил меня здесь одного. — Извини, — коротко ответил Пак. Он не хотел тянуть время, а потому, кое-как собравшись с силами, продолжил говорить, — знаешь, я подумал над твоими словами… и решил, что ты прав. — Прав? — Да. Поэтому я тебя отпускаю, как ты и хочешь. Не беспокойся, больше я тебя не потревожу. Никогда. А теперь уходи, пожалуйста, мне нужно идти на работу. Чанёль очень гордился собой: он произнёс эти слова холодно и равнодушно. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Ничто не выдавало его. Он был собран и спокоен. — Отпускаешь, значит? — переспросил Бэк, словно не веря тому, что услышал. — Отпускаю, — повторил Пак и, немного погодя, добавил, — ну, где же радость на твоём лице? Ты ведь так этого хотел. Это была долгая борьба, и ты победил. Бэкхён кисло улыбнулся. — Я просто не ожидал, что ты наконец сдашься. — Нет смысла сражаться, если понял, что противника не одолеть. Уходи скорее, а то я опоздаю. — Да, конечно. Бэкхён рассеянно принялся собирать свои вещи. Обувшись и уже стоя у самой двери, он спросил: — Так значит, это наша последняя встреча? И ты больше не приедешь за мной в клуб в воскресенье? — Не приеду. Сложно представить, сколько сил понадобилось Чанёлю, чтобы сказать эти слова. — Ну что же… — тихо произнёс Бэк, переступая порог квартиры, — прощай. Чанёль ничего не ответил, только быстро закрыл дверь. И лишь после этого он тихо прошептал сам себе: «До свидания»… Оказавшись на лестничной площадке, Бэкхён с минуту неподвижно стоял, рассеяно блуждая взглядом по стенам подъезда. Наконец он, забыв о лифте, начал спускаться вниз по лестнице. Он уходил медленно, иногда останавливаясь и подолгу простаивая на одной ступеньке. Он находился в состоянии какого-то оцепенения, ничего не чувствуя и не думая ни о чём. И лишь когда он вышел на улицу, его сердце вдруг болезненно сжалось. Он почувствовал себя так, словно это не он просил Чанёля отпустить его, словно тот выгнал его сам. Да, именно выгнал, не испытывая ни малейшего сожаления. Этого Бэкхён никак не ожидал. Ему казалось, Пак никогда не оставит его, вечно будет донимать своими ухаживаниями, но тут он выставил его за дверь с таким цинизмом и равнодушием, что Бэк был потрясён. «Как же так? — подумал он. — Почему? Ведь у меня уже совсем не было сил ему сопротивляться. Клянусь, скажи он мне сейчас одно только искреннее слово любви, и я бы, рыдая, молил его о прощении за всё, что я сделал. Я бы рассказал ему всё. Но нет. Он отверг меня. Нет, это я отверг его. Отверг бесчисленное множество раз. Боже, ведь всё это время я издевался над ним как только мог! Каких только жестокостей я ему не наговорил! И теперь он указал мне на дверь, не в силах больше меня терпеть. Впрочем, я это заслужил. Разве можно так терзать человека? Каким же чудовищем я был всё это время! Господи, какой же я дурак!» Он брёл по улице, сам не зная куда, и чувствовал только, как к горлу подступает тяжёлый ком. Улицы заполнялись спешащими куда-то людьми. С каждой минутой их становилось всё больше. Бэкхён затерялся в толпе, пряча выступившие на глаза слёзы.