Панды спят, они устали

      Тони вздохнул и попытался чуть подвинуться, чтобы дать отдых сведённой ноге. Задница тоже затекла, как и другие места, о которых в обычной жизни Тони даже не догадывался. Но сдвинуться больше, чем на пару миллиметров, заодно поменяв на полградуса положение тела, чтобы дать доступ крови, у него не вышло.       Тони вздохнул и снова замер, пытаясь не чихнуть от длинных волос, которые так и лезли пощекотать ему все доступные участки тела. Чихнуть хотелось неимоверно. Тони вздохнул.       Вздохнул и покрепче сцепил пальцы за спиной Баки Барнса, обнимавшего его всем своим полутонным весом последние полтора часа.       Ночь только начиналась.       В первый раз Тони даже не удивился, увидев в своей постели Баки Барнса. Иногда (часто) в его постели просыпались ещё и не такие экземпляры, и Тони не был бы слишком против пару раз проснуться с Жарким Солдатом, но… Инстинкт самосохранения всё же оставался с ним, несмотря на то, что все окружающие считали этот инстинкт в Тони чем-то вроде снежного человека в Гималаях.       Кто-то когда-то видел, даже следы находили, но вот никаких иных — весомых! — доказательств не было.       Так Тони и жил в окружении полной уверенности людей, что его суицидальные наклонности дали бы фору любому камикадзе Второй Мировой.       Кстати, о Второй и Мировой…       Баки Барнс, обнаруженный в три пополуночи в его постели, сладенько сопел Тони в ключицу и сжимал так, будто Тони был набитым ватой любимым медвежонком. Тони включил старкфон, умный экран адаптивно загорелся на пять процентов, чего хватило, чтобы внимательно рассмотреть нежданного… Точнее, незваного гостя, потому что — если бы Тони спросили, — видеть конкретно этого ветерана с ним в позе “сплетённых ветвей ивы” было весьма недурно.       В общем, если бы Тони предложили, он бы не отказался. Хотя, ради справедливости, стоило заметить, что одно дело, когда ты сам аккуратно соблазняешь свою столетнюю жертву и проводишь через все четыре базы, чтобы в итоге сорвать сладкий приз. Совсем другое — когда жертвой смертельных обнимашек становишься ты сам, вжатый в “умный” матрас своей идеальной кровати так, что ни вздохнуть, ни… вздохнуть.       Тони ещё раз осмотрел сопевшего Барнса на своей груди — и по уровню милоты это было примерно на одной ступени с переворачиванием детёнышей панд с их милых пухлых жопок на ножки. Опасную мысль воспользоваться сопением устрашающего полукиборга для чего-нибудь менее невинного Тони отмёл сразу, как самоубийственную.       Инстинкт самосохранения! Не хрень собачья!       Поэтому Тони тоже вздохнул и закрыл глаза, покрепче обнимая Барнса и надеясь, что поутру всё это странное само собой развеется.       К счастью или к сожалению, оно развеялось. Поутру от Барнса не осталось ничего, только далёкое эхо сладкого сопения доносилось откуда-то из Небраски. В кровати же Тони оказался совершенно один. Он, конечно, опасливо следил за передвижениями Барнса в течение дня, пристально пялился на него, пытаясь понять, помнит ли тот хоть что-нибудь, но Барнс был самим собой.       Отмороженным, молчаливым, опасно пыхтевшим во время спарринга полукиборгом. Никакого сравнения с детёнышами панд, если только вы не воображаете их вооружёнными стилетами, кинжалами и прочими смертоносными иглами.       В обычной жизни Барнс был похож на ощетинившегося дикобраза, только щетинился он холодным оружием всех мастей — и был надёжно укрыт панцирем заботы Стива Роджерса, тоже известного переворачивателя панд. Только Роджерсу Барнс себя переворачивать давал, а Тони оказался на позиции стороннего наблюдателя. Смотреть через толстое стекло на то, как кто-то заботится о полутонне милоты в облике горячего Барнса, было неприятно.       Поэтому Тони постарался забыть о случившемся в ту ночь — и забыл.       Прошло всего три недели спокойной жизни, как Тони снова оказался придавлен в матрас полутонным куском мужика с вкраплениями металла. Тони уже признавался себе, что такое времяпрепровождение было бы им горячо одобряемо, если бы этот кусок двигался (внутрь и наружу, если вы понимаете), а не сладенько посапывал ему в рёбра, тяжело обнимая за пояс. Тони снова включил телефон и осветил Барнса, который, как назло, именно в это время потёрся о него носом и зачмокал.       Если вы когда-нибудь слышали умилительное чмоканье, которое издавал направленный на вас гранатомёт, мягко почёсываясь дулом о вашу щёку, то вы можете представить то, что ощутил Тони.       Он замер, позволяя сжать себя в удушающих объятиях, и подумал, что умереть так, конечно, не планировал, и было бы немного обидно сгинуть во цвете лет под горячим парнем (сто лет для горячих парней не предел — посмотрите вон на Роджерса), но всё же… Хотелось бы, чтобы в процессе, а не в миленьких обнимашках.       Размышляя о приемлемом способе смерти под Барнсом, Тони снова вырубился, чтобы поутру увидеть, как остался в одиночестве — и даже матрас (предатель!) уже не хранил отпечаток тела Барнса в себе.       А вот Тони… Глубоко в его сердце была вмятина ровно ростом и объёмами с Баки Барнса.       В третий раз Тони успел вовремя проснуться, чтобы увидеть, как сомнамбулически двигавшийся Барнс безошибочно бредёт к нему с закрытыми глазами, и успел откатиться на другой край кровати. Этот десяток футов Барнс преодолел ползком, будто под колючей проволокой пробирался, но Тони снова нашёл безошибочно. А едва найдя, прижал к груди и сжал, счастливо улыбаясь. За всё это время он ни разу не шевельнул глазами под сомкнутыми веками, и Тони некстати отчего-то вспомнил про культ вуду и все те фильмы о зомби, которые цеплял краем глаза.       Барнс щекотно потирался щекой ему о грудь, притираясь так, будто ставил опыты по созданию притяжения в безвоздушном пространстве, тискал Тони за всякие — любые! — места на теле и счастливенько сопел, успевая ещё и улыбаться во сне.       Именно в ту ночь Тони понял, что судьба столкнула его со смертоносным лунатиком-любителем обнимашек, и что это угрожало жизни Тони больше, чем любой Мандарин. Боясь шевельнуться, Тони позволил прижать себя плотнее к широкому мужскому торсу, который в другое время он бы не оставил без определённого рода внимания, и попытался уснуть.       Почти получилось.       На девяносто два процента.       Отличные показатели, если вдуматься, но вот оставшиеся восемь…       Эти проценты неуклонно росли от близости Барнса, и Тони малодушно порадовался, что между ними есть два, пусть и тончайших, но слоя ткани пижамных штанов. Его слой нисколько не мешал восьми процентам расти, как при повышении на фондовой бирже, но заставлял сознательно отводить так и тянувшиеся к заднице Барнса руки. Тони прекрасно понимал, как это было бы некрасиво с его стороны — дотянуться до выдающейся задницы ладонями и сжать на ягодицах, воспользоваться бессознательным Барнсом, чтобы пощупать его за выдававшиеся места, погладить очумительные мышцы на руках и спине, провести носом за ухом, вдыхая горячий сонный запах…       Восемь процентов незамедлительно превратились в двенадцать — и тогда Тони, проклиная всё на свете, уставился в потолок и просто ждал рассвета.       Как настоящий призрак, Барнс испарился с первыми лучами солнца, оставляя после себя кровоточащую рваную рану на сердце Тони, свыкшегося с жаром сильного мужского тела в непосредственной близости, и пятнадцатипроцентное напряжение в теле, с которым удалось справиться только спустя двадцать минут.       Самым удивительным оказался одиннадцатый раз добровольно-принудительных обнимашек Тони Старка и Баки Барнса. Произошёл он по приезде из Чикаго, куда Тони улетал на долгую неделю, пытаясь за короткие семь дней сделать в этом городе сразу всё, чтобы больше не возвращаться. Вымотавшийся, уставший, помятый после самолёта и сонный настолько, что засыпал всё крепче с каждым шагом, он оказался пойман на выходе и сжат в удушающе-приветственных объятиях лунатившего Барнса.       Тони даже проснулся, почувствовав, как от крепких пандаобъятий воздух со свистом покидает лёгкие. Барнс сжимал его, неудобно уложив голову на плечо, пыхтел в шею и не давал ни единого шанса шевельнуться. Тони наудачу поднял руки и обнял его тоже, на что Барнс ответил самым неожиданным образом. Он оторвал Тони от земли, прижал так, будто действительно таскал почти невесомого плюшевого медвежонка, и донёс до старковской кровати, куда и уложил обоих. Тони замер в собственной постели, ещё одетый и обутый, не принявший душ после дурацкой дороги, почти полностью состоявшей из зон турбулентности. Его придавило полутонной металлической милоты и сопения в ухо, и Тони вдруг подумал, что, возможно — на сотые доли вероятности — именно это и можно считать возвращением домой.       Туда, где тебя встречают на пороге, обнимают так, что нельзя вздохнуть, и уносят в кровать, чтобы довольно сопеть на ухо.       Тони отвёл лезущую в глаза прядь волос Барнса и забыл обо всех насущных делах. В его руках глубоко дышало что-то подозрительно смахивавшее на счастье.       — У вас там в Красной комнате как было принято на свидания приглашать? — как бы невзначай и самым отстранённым своим тоном осведомился Тони у Наташи после какой-то никчёмной битвы с никчёмным суперзлодеем.       Барнс в это время о чём-то ворковал со своим личным переворачивателем панд, тот устало, но довольно улыбался. Наташа подпиливала сломанный ноготь, матерясь на едва слышном русском, Клинт дрых, закинув ноги на переборку джета, Брюс приютился в углу, а Тор и Сокол пытались обогнать джет по воздуху — получалось плохо.       Тони, притворившийся, что очень устал, устроился в джете с обычными (и не очень) смертными, лишёнными счастья самостоятельного полёта.       Ну и чтобы попялиться на Барнса, как ни в чём не бывало трепавшегося с Роджерсом и не подававшего даже на долю секунды вида, что помнит о том, как этой ночью лежал на Тони, почмокивая ему в ухо. Барнс так сладко и крепко спал, что даже упиравшийся ему в ногу стояк нисколько не портил этого счастья.       А Тони — портил!       Наташа оторвалась от подпиленного с угла ногтя, посмотрела на него так, будто ушам своим не поверила, и моргнула, как сова, не сводя с Тони глаз.       — У нас в Красной комнате все свидания были одноразовыми и заканчивались смертью через секс. Такой ответ тебя устроит?       Тони вздрогнул и поёжился под пристальным взглядом.       Одна его — самоубийственная — часть всколыхнулась надеждой при слове “секс”, вторая — осмотрительная — замяла это колыхание реакцией на слово “смерть”. Тони шмыгнул носом, задумался и больше глупых вопросов не задавал.       А наутро, проснувшись рядом с Барнсом, лежавшим вопреки привычке не сверху, а сбоку, Тони ощутил прилив паники. В его бедро упиралось что-то большое, тяжёлое и по ощущениям вовсе стальное. Сглатывая набежавшую слюну в пересохшее горло, Тони молился одновременно о том, чтобы ему померещилось и чтобы нет.       Осторожно передвигая руку под животом Барнса, прижатым к его боку, Тони опустил её ниже, между их бёдрами — и упёрся ровно в то, о чём боялся думать. Дыхание перехватило, и Тони заставил себя досчитать до пятидесяти, чтобы его перестало слегка потряхивать. Ещё не хватало задеть Барнса трясущимися руками и спровоцировать лунатика на… что-нибудь.       “Что-нибудь” не всегда включало в себя жаркий трах на “умном” матрасе, даже Тони в своём нынешнем состоянии это понимал. Гораздо вероятнее было бы то, что Тони удавили на месте — Барнс официально считался не до конца стабильным, и его старались лишний раз не трогать. Стив, конечно, убеждал всех, что его пандодруг уже нормальный и может дружить с приличными детишками, но рисковать всё же было страшно.       Тони просто прижимал ладонь к стояку Барнса и считал про себя миленьких маленьких панд, бултыхавших лапками, но ничего не помогало. Барнс жался к руке так, будто она была его спасением в борьбе против недоебита, и даже чуть тёрся об неё, посылая по телу Тони искры.       — Тони, — вдруг пробубнил Барнс и почмокал губами, тянясь ими к щеке Тони. Тот замер, думая, что ослышался, но следующая секунда заставила его поверить в реальность. — То-о-они…       Барнс вжался ещё крепче, обхватил поперёк груди металлической рукой, дёрнул бёдрами, втираясь Тони в бедро и…       Нет, не сразу. Этому предшествовали несколько минут тяжёлого дыхания, тычков в ладонь, полуслышных стонов и мелкого дёрганья бёдрами, но потом. Потом Барнс хрипло вскрикнул, вжался в Тони и кончил. Сперма пропитала пижамы обоих, Тони чувствовал, как между ними остывает влажное пятно, и предвкушал ядрёный сердечный приступ, который точно бы его прикончил.       Он заставлял себя дышать глубже и медленнее, чтобы не дать залп в воздух только от того, как рядом с ним кончил Барнс, но сил уже не оставалось. На грани падения в паническую атаку Тони бесцеремонно — и самоубийственно — оттолкнул Барнса, вскочил с кровати и, сжимая кулаки, прошёл от кровати до ванной и обратно. Потом ещё раз и ещё, понимая, что едва-едва удерживает себя от крика.       — Какого… — раздался хриплый голос. Тони обернулся, заставляя себя не кричать от злости, и уставился на сонного Барнса, потиравшего глаза. Тони не стал отвечать ничем, кроме яростного взгляда. — Какого? Старк! Какого хрена!       От сна в Барнсе не осталось даже следа. Он вскочил с кровати, бодро перекатившись сразу на пол, встал напротив Тони в полубоевую стойку и сверлил взглядом не менее яростно.       — Ты мне скажи! — кипел Тони в шаге от того, чтобы активировать костюм. — Какого хрена, Барнс!       Тот опасно пригнулся, будто собрался атаковать, как вдруг опустил вниз глаза, увидел чуть подсохшее пятно и побледнел.       — Какого…       Барнс осмотрелся и сразу понял, что находится совсем не в своей спальне — хотя Тони, вынужденный терпеть его общество несколько месяцев подряд, ещё бы с этим поспорил.       — Как я тут…       Барнс осёкся, понимая что-то, и спросил:       — И давно?       — Восемь месяцев, — ответил Тони.       — Твою мать, — Барнс как подкошенный рухнул на пол, и Тони поёжился, представив, как это могло бы быть больно. Барнс запустил пальцы в волосы и начал понемногу раскачиваться на месте, пытаясь дышать. Тони сразу понял, чем это грозит для обоих, подошёл ближе и положил руку на плечо.       — Хэй, хэй, Барнс! Посмотри на меня!       Тот послушно поднял к нему лицо, и Тони отшатнулся, увидев безграничную панику в его глазах.       — Восемь месяцев — здесь?..       — Неплохое вроде место, — оскорбился Тони.       — Я… — Баки снова уставился на пятно подсохшего семени на своих пижамных штанах. — Мы?..       — Нет, — притворился, что для него это в порядке вещей, Тони. — Только сегодня ты что-то разошёлся.       О своём состоянии он даже не упомянул, хотя мучился стояками на Барнса последние три месяца.       — Ох, — тяжко вздохнул Барнс, чуть тряхнул головой, словно вытрясывал из неё всякие глупости — и именно в этот момент обнаружил явное противоречие со словами Тони. Стояк Старка мог бы дать фору его же Башне — по степени заметности, конечно. Барнс выпрямился, прищурившись, посмотрел на Тони, а тот — оскорблённо на него. Будто не было ничего выдающегося в том, что оба они находились в его спальне, причём, один со стояком, а второй со свеженьким, хоть и чуть подсохшим оргазмом на штанах.       — Почему ты раньше меня не разбудил?       Тони честно ответил:       — Боялся, что ты натворишь какой-нибудь хрени. Мне или себе.       — Ага, — загадочно кивнул головой Баки. — Ясно.       Тони ему даже позавидовал, потому что ему-то ясно ничего не было. Молча он смотрел в спину уходившему Барнсу и понимал, что сейчас теряет что-то очень-очень важное. Но найти сил и окликнуть не было. Тони пялился на Барнса, а тот медленно пёр вперёд, с трудом разбирая дорогу. Тони сел на край кровати, когда закрылась дверь в спальню, посмотрел на всего чуть опавший стояк и горестно вздохнул.       Какая-то херня.