Из глины

— ...с кем я тут братаюсь! Слова звучали, как лай разозлённой собаки. Им обоим было страшно. Их встречи зачастую были случайностью, однако получалось так, что в сумме они проводили ужасно много времени вместе. Пути ангела и демона пересекались и раньше, но после заключения Соглашения они стали видеться всё чаще и чаще. Кроули сталкивался с ангелом на протяжении всего четырнадцатого века, и если честно, только эти встречи и скрашивали то чёртово столетие. Азирафель был интересным. Противоречивым. В основном добрым, иногда — немыслимо жестоким. Чистым и непорочным. Гедонистом, старательно не переступающим черту чревоугодия и лени. Кроули подталкивал его, соблазнял, думал о том, как восхитительно будет заставить ангела пасть. Он не ожидал, что ему настолько понравится проводить с ним время. Они напились и завели философскую беседу. Ревность и гордыня низвергли Сатану, но Кроули лишь задавал вопросы. Он вникал его речам и представлял мир, который хотел построить Люцифер. Только и всего. Азирафель выслушал его и попытался дать ответы. Кроули казалось, что если бы ангел мог бунтовать, у него бы тоже возникла парочка вопросов. Это очаровывало. А потом он чуть не испортил всё своей выходкой с грушей. Всего на секунду потерял бдительность. Не смог сдержаться. Во рту ещё долго чувствовался вкус грушевого сока. И если бы Ад наблюдал за ним в тот момент, Кроули был бы обречен. Он должен был обезопасить себя. Достать святую воду. При одной мысли об этом внутри всё холодело от ужаса, но ему нужна была страховка. Только тогда он осознал, что План по искушению Азирафеля идёт вразрез с Работой. «Братаюсь»! Он не из-за братаний рисковал своей шкурой! Вернувшись домой, он бушевал и неиствовал. А потом лёг спать и спал до начала двадцатого века. Кроули не мог заснуть. Технически, ему и не нужно было, но он привык спать. Сон делал с его головой что-то странное, позволяя мыслить так, как не мыслил никто из демонов. Сон сделал его, ну, им. А теперь он выпил и не мог заснуть. Он не мог наорать на растения, чтобы выпустить пар: Азирафель уничтожил их все, и в атриуме воняло гниющей травой. Он не мог пойти в спальню, потому что образ обнаженного кричащего ангела всё ещё стоял перед его глазами. Кроули был зол и не мог сосредоточиться. — Не так я это себе предс-с-ставлял, — разговоры с самим собой — плохой знак. — А что предс-с-ставлял? О чём думал? Он отлично умел планировать, но план, без помех воплотившийся в реальность, закончился… чем? Он не знал, и это было проблемой. Он был зол. В стельку пьян. Вне себя от ярости. Хотелось уничтожить что-нибудь прекрасное. Хотелось рвать и метать. Он чувствовал себя так же, как в тот день, когда смотрел на горящий книжный магазин Азирафеля. Он рассмеялся. Книжный. В огне. Блестящая идея. Кроули не мог переступить его порог, но у коктейля Молотова таких трудностей не возникнет. — Пошёл ты, Азирафель, — орал он на улицах Лондона. Люди шарахались от него, и впервые за многие месяцы он чувствовал себя сильным. Живым. У него был план. Кроули спалит этот мир. Как минимум, мир Азирафеля. — -р-р-р-рафель! — завопил Кроули, размахивая полупустой бутылкой водки, в которую собирался налить зажигательную смесь. — Есть тут кто-нибудь?! Может, он куда-то ушёл. Внизу зажёгся свет. О, так он дома. Что ж, может, они подерутся. Или потрахаются. Или... — Кроули. Азирафель выглядел откровенно дерьмово. — Выглядишь дерьмово, приятель. Глаза Азирафеля покраснели от слёз, и рыдал он определённо не от тоски по милости божьей. Азирафель скорбел. Кроули опустил бутылку. — Что с-с-случилось? — спросил он, на заплетающихся ногах подходя к другу. Бывшему другу. Неважно. — Он умер, — глухо сказал Азирафель. — Мой друг умер. Кроули ощутил укол ревности и — учитывая, что сам недавно был на его месте, — неожиданно проникся сочувствием. — Сожалею. Некоторое время Азирафель смотрел на него. — Хочешь зайти? Кроули хотел. В комнате пахло рвотой. Священник полулежал, опираясь на несколько подушек, то и дело заходясь в приступах кашля. Кроули решил явиться ему в полнолуние. В идеале хотелось бы предстать у постели тёмной ночью с грозой и резкими порывами ветра, но погода как назло стояла прекрасная. Придётся обойтись лунным светом. Он не отрицал своего пристрастия к драматизму. Зрелищные ниспослания благодати, конечно, не его конёк, но при желании он мог устроить то ещё шоу. Чёрный хитон? Есть. Молнии в змеиных глазах? Есть. Эффектный выход из тени? И ещё какой! Священник усмехнулся. — Так ты и есть Кроули? Этого не было в плане. — Он рассказал тебе обо мне? — спросил Кроули дружелюбнее, чем собирался. И все заготовленные слова полетели в трубу, когда он осознал, что предстал перед ним в своём демоническом облике, и священник узнал его, а это значит… — Он рассказал тебе? О том, что он ангел? Грёбаный ад! — Да, я тоже удивился. Кроули хмыкнул. — Знаешь, у тебя бы глаза вытекли, если бы он показал тебе своё истинное обличье. Чем ты вообще заслужил благословение ангела? — Ему нужно было поговорить… — начал было священник и вновь закашлялся. Кроули подал ему стакан, стоявший на прикроватной тумбочке. Мужчина благодарно улыбнулся, и Кроули поборол порыв выплеснуть воду ему в лицо. — Я начал работать в Сохо в восьмидесятых, в разгар эпидемии ВИЧ. Жил здесь достаточно долго, чтобы понять, кто он. Он знал, что я поддерживаю ЛГБТ-сообщество, и, наверное, подумал, я смогу помочь и ему… Кроули рассмеялся. Люди и их глупые предположения! — Он не гей. Не в том смысле, как ты это понимаешь. Гендер для нас — пустой звук. — Современная молодёжь говорит, что гендер нынче и на земле “пустой звук”. Он пожал плечами. Священник приподнялся, и Кроули подавил предательское желание поправить ему подушки. Кожа старика была похожа на пергамент. Вероятно, он и до болезни был хорош собой, но сейчас, на пороге смерти, черты его лица приобрели совершенно неземную красоту. — Да, — сказал священник. — Это другое. Но большую часть своей жизни я помогал людям, которых наказывали за любовь. Они могли лишиться работы, от них отрекались семьи, у них отнимали веру, — Кроули терпеливо переждал новый приступ кашля. — Церковь порой была... сурова к тем, кто всего лишь любил. Думаю, он решил, что я пойму его. — Ты умираешь. — Рад, что ты заметил. Глаза священника лучились умом, у него было чувство юмора. Кроули понимал, чем он понравился Азирафелю, и заставлял себя ненавидеть этого человека исключительно из чувства противоречия. Он обратился к своему любимому трюку — искушению правдой. — Как думаешь, ты попадёшь Вниз или Наверх? Наверх за все твои добрые дела, или Вниз за то, что ставишь под сомнение Божественное? Сухой кашель перебил смех мужчины, но в голосе его по-прежнему слышалось веселье. — Как я могу не верить в Бога? Я утешал ангела, а теперь в моей спальне стоит самый настоящий демон. Кроули улыбнулся, но улыбка эта была зловещей. — О, я и не утверждаю, что ты не веришь в Бога. Ты же сам сказал, что видел доказательства, коих удостаиваются немногие смертные. Он склонился над кроватью. Кожа больного пахла смертью. — Ты сомневаешься в правоте Бога, и Она этого не потерпит, — на лице больного отразился ужас, и Кроули продолжил. — Ты работал с людьми, потерявшими всё из-за любви, и утешался тем, что Небеса простят их. А потом ты встретил ангела, и он проклял тебя. Священник понял. Кроули видел это в слезах, которыми наполнились его глаза. — Он проклял тебя, потому что он — Добро. Истинное Добро, какое может быть только тогда, когда есть выбор. Он был Добром, и он любил, и Бог никогда, никогда не простит его. Он наклонился к уху умирающего и прошептал страшную правду: — Ты думаешь, что Бог ошибается. В глазах Кроули был огонь, и сера, и ярость. Глазами Кроули смотрел демон.