С привкусом смерти

      Глаза Николая налились гневом ещё больше. А опрокинутый в себя минуты три назад стакан коньяка дал знать о себе лёгкой краснотой белков и неярким блеском в глазах. Туман опьянения уже начал заполнять его полностью. Отец был сейчас обычным. Такое его поведение — банальная норма. Он поступает так, как положено, и Мэри уже давно привыкла. Отец подаёт попытку воспитания. Этот мужчина всё ещё пытается доказать своей дочери что-то; чаще жестокостью, но пытается. Протестов со стороны Мэри вроде и не наблюдалось, она просто принимала это как должное и плевалась кровью. Её странные поступки, не вяжущиеся с былым идеалом, начали значительно удручать Фёдора — оттого и сердится постоянно. А закреплял эффект алкоголь. Поэтому кто-то сейчас возьмёт своё и смоется отсюда со всех ног. — Так можно или нет? — Романова осеклась.       Нужно было терпеть. Терпеть до того момента, когда он психанет и разрешит уехать из поместья на пару дней на автомате. Она это знала! Знала! Но красная тягучая дрянь в её венах горела. Кипела до такой степени, что хотелось вскрыть всё бритвой и дать остыть.       Прошло пару дней с того проишествия с Фёдором в коридоре и Мэри помнила всё. Каждое слово, каждое прикосновение, каждый шорох. Она проклинала себя за это. А сейчас просто хочется уехать. Потому что страшно. Очень страшно. Романова не хочет, чтобы в её голове снова копались — иногда там творятся безумные вещи и ей самой становится от этого не по себе. Она совсем-совсем не верит этому человеку и если тут вдруг начнётся резня, лучше уехать от греха подальше. Тем не менее, Мэри глотает собственный язык и даже не заикается, что Достоевский хочет убить тут всех. Пускай все делают, что хотят, лишь бы её не приплетали.       Скрип половиц заставил вздрогнуть их обоих. Ножки старого офисного стула скользнули по полу: отец отодвинулся. Мэри перекатывается с пяток на носки заломив руки за спиной.       Ну же?       Миг и Мэри слепо ловит пару значительных купюр. Она точно смеётся глазами. Она криво улыбается и несильно склоняет свою усталую голову. — Ну езжай, — голос уже менее озлобленный, но более язвительный, — Хоть спасибо бы сказала! Эй, ты куда?       Аккуратно прикрывает дверь с другой стороны. Ноздри раздувались от рваного дыхания. Губы кривились сами по себе. Но нервы не выдерживали. Крепко жмурясь, Мэри бесшумно рыкнула. Поскорее бы уехать. Поскорее бы уехать. Поскорее бы… — Доброе утро, — Мэри вздрагивает от постороннего присутствия и комкает в руках деньги.       Голос у Фёдора сегодня какой-то слишком… мягкий? Добрый? Приветливый? Мэри не может подобрать правильный эпитет, но очень хочет убежать. И ни грамма веры в то, что это искренняя интонация. Убежать и не чувствовать. Он уже стоит напротив неё и тянет пальцы к дверной ручке, но случайно задевает девушку. — Не трогай меня! — оглушительно взвизгнула Мэри и оттолкнула Достоевского от себя со всех сил. — А? — тянет непонятливо он и чуть клонит голову вбок, — Что такое?       Мэри хватает секунды, чтобы опомниться и стыдливо понурить голову. На лице молодой девушки, как на холсте, были нарисованы различные эмоции. Она вдруг вспоминает всё, что связано с этим человеком. В серых глазах заиграл страх. У переносицы сгустился ужас. На поджатых губах — замешательство. Она задрожала, как осиновый лист, крепко сжимая в кулаке деньги. Каждая клеточка её тела была напряжена до предела. В голове наматывала круги одна и та же навязчивая мысль о скорой гибели. Наверняка, раз он хочет убить отца, то и её тоже в гроб засунет. — Ты боишься меня, Мэри? — с насмешкой спрашивает брюнет и меряет дрожащую девчонку взглядом.       Вопрос получается неожиданным, из тех, к которым Романова оказывается не готова, и она долго ищет ответ на него в глубине себя, пытаясь разобраться. Боится ли она его? Да. Почему — спрашивать будет глупо.       Мэри одна из тех, кто не хочет слышать правду. От других или от самой себя. Предпочтение — ложь. Такого яркого розового цвета, как те очки, сквозь которые оптимисты смотрят на весь мир. — Не боюсь, — режет она, но надломленный голос так некстати дрогнул. — Лжёшь. — Да… — срывается с пересохших губ и Мэри сильнее опускает голову к полу, — Про то я ничего не сказала и не надейся, что поверила тебе. Мне нужно идти, я тороплюсь, — промямлила она и торопливыми шагами посеменила подальше отсюда.       Фёдор смотрит с каким-то неподдельным любопытством вслед юной девушки и никак не может надивиться этим свободолюбием и свободомыслием. Такие чёткие приоритеты в столь раннем возрасте — нонсенс. Обыкновенно, такие, как она, до последнего не могут определиться, чего именно желает их душа грешная. А чего хочет эта? Жить в своём мирке, где царит покой и гармония. Фёдор ждёт не дождётся, когда всё это разрушит.

***

      Мэри с собой даже никаких вещей не берёт. Хватает чудом успевшую собраться Викторию за руку и бежит на выход, пару раз споткнувшись и упав, и три раза попутно врезаясь в стенку. — К чему такая спешка? — недоумевает служанка, еле поспевая за юркой девочкой. — Да Господи! — вскрикивает Романова и заползает в предоставленную отцом машину, дверь которой услужливо открыл водитель, — Ты же видела этого Достоевского, в отличии от меня. Неужели ничего странного не заметила? — О чём вы? — выгибает бровь блондинка, — Довольно… милый молодой человек. — Как же, — тихо вздыхает Мэри и отдаёт указания водителю, куда нужно ехать, — Ты хотела мне что-то сказать, — припомнила она, удобнее усаживаясь в кресле, — Можешь сказать сейчас. — Дата свадьбы уже назначена. Через две недели.       Мандраж бил тело барабанной дробью по всему телу. Как будто внутри лил самый сильный ливень, гулко ударяясь о все органы и брызгами отдавался по всем сосудам.       Мэри даже моргнуть было очень тяжело. Не говоря уже о сбившемся к чёрту дыхании. Всего лишь две недели, а потом… потом начнётся новая страшная жизнь, наполненная страданиями, насилием и грязью. А у Мэри на уме лишь желание, чтобы всё обошлось.

«Да каким образом всё это может пройти и не тронуть меня?»

***

      Время шло неумолимо быстро. Те два дня кончились, словно их никогда не было в жизни Мэри. Она толком отдохнуть не смогла, а ведь уезжала с целью прочистить голову от Достоевского, но думала только о нём.       А когда приехала обратно в поместье, избегала его всеми возможными способами. И вот спустя жалкую неделю беготни, они пересеклись в коридоре поздно вечером и чувство дежавю посетило Романову внезапно. Она старалась держаться уверенно и сдержанно, но глухо бьющееся об рёбра сердце выдавало её с головой.

Почему именно он?

Почему он?

Почему?..

Можно ли сдохнуть от обычного разговора? Просто вопрос, без заморочек. — Какого с рождения не видеть мир и жить в вечной тьме? Как считаешь, за что тебе такое наказание? «Ты-ды-ыщь», — это был выстрел прямо в висок. — Чтобы что-то обрести, нужно что-то потерять. Я получила свою способность, но взамен отдала способность видеть, — еле слышно сказала Мэри. — Ты есть преступление, — она даже не заметила, как Достоевский оказался совсем рядом, — Ты — эспер, а значит ошибка. Ты уже получила своё наказание, но оно несравнимо с чем-то более глобальным… — Я есть «это» и «это» пройдёт, — парирует Романова, — Меня наказали сполна и моя слепота не моё истязание. Если ты говоришь про смерть, то я уже давно хочу вариться в Аду, — ложь, наглое враньё.       Она больше всего боится умереть. Хочет жить и неважно каким способом выживать. — Когда-нибудь я избавлю тебя от страданий, как и всех остальных подобных тебе, — ладонь касается макушки Мэри, но пропадает также быстро.       А затем отдаляющиеся шаги: Фёдор уходит. Мэри нервно хохотнула, когда осталась в пустом коридоре одна. Адреналин медленно растворялся, уступая место типичному скромному страху.       Она добирается до комнаты торопливо и начинает думать, думать, думать.       «Абсолютная уверенность в собственной правоте, граничащая с бредом и навязыванием собственного мнения», — раз.       «Игнорирует очевидные факты и мнения других людей», — два.       «Полагает, что на него возложена якобы особая миссия истребить эсперов, которую он точно знает и следует ей», — три.       «Наверняка завышенная самооценка. При невозможности возвыситься в лицах других, будет стараться унизить, чтобы возвыситься в своих собственных глазах», — четыре.       Мэри вздыхает и выдавливает слабую улыбку. В ней читается без труда безнадёжность и обречённость.

У моего будущего мужа синдром Бога, — вслух заключает Романова и прячет лицо в ладонях.

      Завтра начнётся подготовка к свадьбе, а Мэри надеется, что ошибается в своих догадках.