С привкусом смерти

      Сердце пихалось в рёбра с изнаночной стороны, грозя проломить кости.       Почему она здесь? Почему стоит тут, терпит стилистов, которые творят непонятые вещи с её волосами и телом? Почему Мэри не рада, что выходит замуж?       Через три часа начнётся непосредственное празднество. Такое событие уже занесено в документы, заклеймено штампами в паспортах. Мэри с раннего утра на ногах и ещё ни куска еды в рот не положила. Да и не хотелось как-то. Фёдора она тоже не встречала, к удивлению, и, наверное, это единственная вещь, которая её по-настоящему не огорчала. — И так, госпожа, мы закончили. Сейчас вы можете отдохнуть. Только аккуратнее, чтобы не испортить причёску и платье! — молодая женщина-стилист крутится вокруг Романовой, почти что сдувая пылинки, а её подчинённые в этом помогают.       Им заплатили баснословные деньги, чтобы они сделали из обычной Мэри настоящую принцессу на один день.       Романова злилась на себя. На свои метания. Ей бы набраться смелости и отказаться от всего этого или сдаться, признать поражение и попытаться наслаждаться каждой минутой проведенной в полной свободе. Не метаться в этих режущих рассуждениях: «Тварь я дрожащая или право имеющая».       На что ты надеялась? На что ты надеялась?! На что ты, дура, надеялась?       Стилисты уходят, а тонкие пальцы Мэри тянутся к чашке остывшего дорогого чая, покоившейся на прикроватной тумбочке. Мэри наматывает круги по комнате, теребя одной рукой свадебное платье. Оно плотное, но совсем не спасает от проклятого озноба. Мэри плюется, матерится сквозь стиснутые зубы, когда уже пустая чашка выскальзывает из пальцев и падает на ковёр, но продолжает мотаться туда-сюда с упорством тяговой лошади.       Ей просто нужно это пережить. Пережить разочарование и унижение. Или попытаться от этого сбежать. Только бежать-то некуда…       Она садится на кровать и голова внезапно становится тяжёлой-тяжёлой. Веки словно свинцом наполняются и закрываются сами по себе. Мэри туловищем ложится на подушку, даже не укладывая ноги на постель, и решает немножко поспать. Всё равно кто-то придёт и разбудит. Всё равно это не сон.

***

      Мэри просыпается от голоса прислуги, но почему-то отмечает, что никогда раньше его не слышала. Человек заходить не рискует и спешно уходит, когда Романова говорит, что скоро придёт в зал. Она поднимается и тазом задевает тумбочку, болезненно шипя. Что-то не то… Что-то точно не так и Мэри никак не может понять, что именно.       Она совершенно сбилась со счёта времени. Почему-то у неё такое ощущение, что она проспала часов тринадцать. И тумбочка… она никогда не стояла тут. Так близко. Ступни почему-то чувствуют не мягкий ковёр, а холодный ламинат. Мэри хмурится и кусает сухие губы. Она уже испытывала такие ощущения фальши и искусственной имитации.       Испытывала тогда, когда находилась под действием способности Фёдора. «Значит, я в его иллюзии?..»       Мэри давится воздухом на этих мыслях, рычит, выплескивая скапливающуюся в груди ярость. Инстинкт самосохранения и трезвый рассудок предательски молчат, мешая мыслить рационально. Да как он посмел вообще?..       Догадаться ей было не сложно: все вещи в комнате постоянно стоят на своих местах — будь то расчёска на столе в углу или книга на полке. И пусть бы только кто-нибудь попробовал что-то переставить, то не стерпели бы проблем. Будучи слепой, Мэри приходится всегда запоминать, что где стоит, поэтому самый малейший сдвиг той же тумбочки она заметит без особого труда. А вот Достоевский с этим просчитался, создав в своей голове такую правдоподобную иллюзию с огромным изъяном для Романовой. «Я не знаю, как работает эта способность», — с досадой думает Мэри, — «Как прекратить её действо? Убить себя?»       Она дрожащими и неуверенными шагами идёт к двери. Нет, убить себя рука не поднимется. Будь то иллюзия или реальность, но Мэри слишком слаба и труслива, чтобы наложить на себя руки. К тому же, у неё нет гарантии, что убив себя в иллюзии она не умрёт в реале.       Дверь поддаётся и со скрипом отворяется. Коридор обдаёт неестественным холодом и Княгиня ёжится. — Чёрное платье для свадьбы? Экстравагантно, — Достоевский возникает за спиной и Мэри дёргано оборачивается, — Но довольно красиво. — Что это значит? — боязливо интересуется она, — Это же не реальность. — Ты исключительно догадлива и это изумительно, — Фёдор манерно растягивает слова, но на миг задумчиво кривит губы и прикрывает глаза, — Такой шанс воплотить грешные желания и мечты выпал именно тебе. Подумай, что ты можешь сделать… — Что? — заворожённо переспрашивает Мэри, но ответ сам собой не находится и в коридоре воцаряется тотальная тишина, нарушаемая лишь её дыханием, — Он ушёл?.. Я даже не услышала.       В коридорах пустынно и тихо. В этот раз действительно пугающе тихо, и на фоне этой тишины в голове девушки фантомно бьёт перезвон колокола, словно бы совсем небольшого, и звучит это немного страшновато. Как в дешёвых фильмах ужасов.       Мэри на негнущихся ногах идёт прямо, туда, где должно проходить торжество. И ей так странно, что на пути никто не попадается. А потом она вспоминает, что это всего лишь обман и спокойнее от этого не становится. Мысли в голове жужжат потревоженными пчёлами и хочется схватиться за несчастную черепную коробку, рвать на себе волосы и выть недобитой шавкой. Она совершенно не понимает смысла в последних словах новоиспечённого муженька. Да к чему темнить — она вообще ничего не понимает! Все попытки произвести анализ ситуации обрываются головной болью и слабостью во всём теле.       А ещё способность внутри словно бы с цепи сорвалась. Если бы Мэри видела, она бы пришла в ужас от того, что за собой оставляла заледенелые следы по коридору. Всё за её спиной покрывалось коркой льда, а на полу оставались причудливые узоры наледи.       Вот уже до слуха доносится приятная мелодия фортепиано и скрипки. Множество радостных и торжествующих голосов. И всё это звучит на удивление натурально, точно так и должно быть. Мэри открывает громоздкие двери и наступает тишина. Смолкают все до единого, но продолжается это не дольше трёх минут. Здесь все: слуги, охрана, приглашённые гости-друзья семьи.       Её начинают сыпать поздравлениями и пожеланиями. Дарить комплименты и подарки. А способность леденит внутренности и ворочается под сердцем…

«Ибо ничто не является злым с самого начала»

      Кто-то из слуг дотрагивается до Мэри. Секунда — уже не человек, а заледенелая статуя. Вторая — щелчок пальцами и лёд крушится осколками вместе с несчастным.

«Иллюзия даёт мне шанс проявить свою истинную сущность. Даёт возможность обнажить правдивую личину и показать, какую боль я несла с собой всю свою жизнь».

«Ибо добро не есть истинно хорошо, зло не есть истинно плохо»

      Испуганный гам проходится волной по залу, а Мэри заходится томным смехом, низко опуская голову.

«Ибо не каждому дано быть собой»

      Тонкие руки облачены в чёрные шёлковые перчатки до локтя. Ненавязчивый взмах левой и по левую сторону от Романовой прорастают исполинские ледяные колья. Они пронзают податливые тела гостей с лёгкостью, а их предсмертные стоны и хрипы выглядят до приятной дрожи натурально.

«Вы пленники собственных представлений. Смиритесь, ибо вы умрёте. Смиритесь, ибо вам больше не место на этой земле»

      Достоевский смотрит на весь спектакль с дальнего угла зала и с нетерпением ждёт апофеоза до жути интересного представления. Вот уже все гости понимают, что обречены и до конца не понимают, что же происходит. А смех Мэри переплетается витиевато со струящейся музыкой из антикварного граммофона и Фёдор, с видом истинного ценителя, попивая дорогое вино из хрустального бокала, старается запомнить каждый крик боли, каждую ноту песни, каждый безумный смех жены. С потолка сыпятся хлопья белоснежного снега, а полы омываются свежей алой кровью. — Ну что за дивный вид, — тянет Достоевский и вытягивает ладонь, ловя причудливую снежинку.       Николай не выдерживает и даёт приказ стрелять на поражение. Ему страшно, страшно как никогда. Он всегда думал, что никчёмная Мэри может только и делать, что создавать подобие цветов изо льда, но тут… это. — Убить её! Убить! — верещит перепуганный до седых волос мужчина и охрана подчиняется.       Очередь стрельбы наполняет особняк и когда у полсотни охраны заканчиваются патроны в магазине, они выдыхают спокойно — цель уничтожена. Но вопреки вере, что этот ужас окончен, раздаётся громкий, наполненный настоящим безумием, смех Мэри. Её фигура скрыта за непробиваемой стеной льда в сравнении с которой пули автомата — детский лепет. — Как же невежливо по отношении к дочери! — зло выкрикивает Княгиня и её ладонь с глухим шлепком прикладывается к ледяной стене, — Поплатись же за всё, — рычит она и закрывает слепые глаза, — Поплатитесь вы все!       Из стены прорезаются тысячи острых, выкованных изо льда, ятаган без рукоятей и они стремительно летят в сторону вооруженных, поражая без шанса на выживание. Люди кричат, корчатся в гримасах отчаяния и боли, падают ничком на пол без чувств и души, а Мэри улыбается широко и одним прикосновением сносит собственноручно возведённую стену. — Злодейство носит много масок, а самая опасная из них — маска добродетели, — предельно серьёзно шепчет Мэри и шагает вглубь зала, наступая на лужи крови и мёртвые тела.       Она убивала всех, слушала эти хлюпающие омерзительные звуки, продолжала добивать невинных. Время текло быстро, а крики и стоны не прекращались. Даже вызванное подкрепление было разгромлено вышедшей из ума Романовой. А Фёдор сидел и всё также наслаждался этим, включая на повторе одну и ту же мелодию. — Фёдор, помоги же прекратить это! — кричит с надеждой Николай, смотрит на улыбчивого юношу, и прижимает к себе троих детей, пятясь к стене. — Боюсь вас огорчить, но это же совершенно меня не волнует, — пренебрежительно оговаривается Достоевский и даже не дёргается с места.       За окнами восходит солнце, освещая все мёртвые тела в доме. Николай падает, прикрывая своим телом детей и щурится, силясь что-то разглядеть, как свет закрывает чья-то невысокая фигура.       Анна заходится громогласным воем и рыданием, также как и остальные дети. А Мэри это нытьё как никогда раздражает и она болезненно морщится. Она возвышается над подверженными родственниками и сладко хихикает. — Вот такой праздник, да, сёстры и брат? — искренне интересуется Княгиня. — З-зачем всё это? Что мы тебе сделали?! — кричит Анна. — Какая же ты… тупая! — выплёвывает Мэри, а Анна судорожно хватает ртом воздух, давится им и широко раскрывает глаза, всматриваясь сначала в лицо младшей сестры, искажённое гримасой злобы, а затем натыкается взглядом на свою грудь.       Там же распускается алый бутон розы смерти. Там же прорастает тонкий острый стебель цветка созданный изо льда. Анна хочет истошно закричать, но подкатившая вязкая к горлу кровь не даёт. Она лишь ошмётками вылетает изо рта вместе с кашлем и девушка замертво падает на пол, глухо ударяясь головой об пол. — Ты… ты её… убила, — с неверием всхлипывает Николай, дотрагиваясь дрожащими пальцами до волос старшей дочери. — Ох, правда? Я даже не заметила, — с наивностью жмёт плечами Мэри, — А если я сделаю вот так, — она укладывает руки на головы Виктора и Ольги, которые от страха забывают как дышать, — Они умрут?       Дети превращаются в ледяные статуи и в их телах понемногу начинает угасать жизнь. Николай кричит, умоляет, плачет, кланяется Мэри в ноги и просит этого не делать. — Всё уже сделано, — с неким огорчением произносит Княгиня и статуи трескаются, разбиваясь на осколки.       Николай кричит и ползёт к обрубкам льда, с фанатичной одержимостью пытаясь их собрать воедино. Он плачет, дрожит всем телом и проклинает тот день, когда родилось исчадие Ада названное прекрасным именем Мэри.       А сама Мэри слушает всхлипы отца и не испытывает ничего. Словно так всё и должно быть. Словно так давно нужно было сделать.       В зале больше сотни тел припорошённых когда-то белым снегом. Эти алые сугробы прочно отпечатываются на роговице глаз у Фёдора и он наконец решает принять непосредственное участие в этом спектакле, мизансценой которого стал просторный зал поместья почти что истреблённой семьи Романовых. — Капля за каплей льётся кровь и белый-белый снег становится алой рекой, — мелодично пропевает Мэри, вспоминая давно запомненную строчку откуда-то, и касается руками своего сердца.       Фёдор вышагивает ровно, обходя каждую каплю крови и разложенные тела с видимым презрением и отвращением. Останавливается за спиной Мэри и склоняется к её уху. — Всё это постановка. Игра тонущая в фальши. Скажи всё, что думаешь. Скажи всё, что на душе, — он, как змей искуситель, гипнотизирующе шепчет и вплетает длинные пальцы в её волосы.       И Мэри повинуется.       Она закрывает глаза, в которых скапливаются тёплые слёзы, и начинает невинно улыбаться. — Знаешь, папочка, я ведь люблю тебя, — влага стекает по щекам и падает на пол, — Всех вас люблю, — щёки от такого признания начинают алеть произвольно и она раскрывает глаза, — Я же всего лишь хочу, чтобы и вы меня любили. Я так много прошу? Я не заслужила этого? Мама… была бы тут мама, что бы она сказала? Как думаешь? — Она бы сказала, что ты… чудовище и ошибка, — с презрением кривится Николай и выплёвывает слова, словно кислоту.       Слёзы испаряются. Мэри снова закрывает глаза, не переставая ласково улыбаться. — Раз так, то… — нежно начинает девушка.       Тело мужчины в районе живота и грудины прошибает возникший из воздуха ледяной столб с острыми отростками. Николай вскрикивает болезненно, а Мэри резко раскрывает глаза и скалится в безумной улыбке. Лицо орошает горячая отцовская кровь, а в пустых серых глазах загорается нечто ранее не виданное никем. Нечто по истине злое и пугающее. — …умри, — слишком спокойно заканчивает она.       Княгиня отламывает ледяную сосульку из тела, пока тот заходится в предсмертной агонии. Мэри на носочках разворачивается и смиряет умиротворённого Фёдора невидящим взглядом. Широко улыбается ему и, причмокивая, слизывает со льдинки красную капельку чужой крови. — В это ранее утро я думаю, что самое время прогуляться рука об руку с самой Смертью… Вы ведь не откажете мне в прогулке, господин Достоевский?       Фёдор касается девичьей щеки пальцем и усмехается, бросая взгляд на помирающего Николая. — Разумеется не откажу. И ещё, — он делает паузу и оборачивается, слыша позади шорохи, — Я могу рассказать вам одну до помутнения рассудка интересную вещь. — Г-госпожа Мэри… — сбивчивый голос Виктории режет по барабанным перепонкам и Романова роняет льдинку на пол, — Что же вы наделали? — Всё это была не иллюзия,— со злорадством признаётся Достоевский и ведёт ладонью по спине Княгини, — Это совершенно точно не моя способность, но владеть разумами других я могу и без неё, как видишь. Но должен признать, ты великолепно отыграла свою роль.       Мэри теряется. Как? Как она допустила такое? Ведь он… он сам говорил, что всё — фальшь. Всё ложь и неправда. Девушка пошатывается на месте от шока и оборачивается туда, где убила семью.       Достоевский не хочет марать руки, поэтому берёт с пола не запачканный пистолет и выстреливает в Викторию. Свидетели не нужны. Оглушительный звук выстрела словно бы не доходит до поражённой Мэри. Ей вообще, казалось, нет никакого дела до происходящего. Но на деле же внутри была самая что ни на есть кровавая бойня. — Скоро за нами приедут мои люди и мы уедем отсюда. Всё состояние твоей семьи уже перечислено на тебя и необходимые вещи по моей просьбе тоже собрали заранее. Сюда больше нет надобности когда-либо возвращаться, — монотонно говорил Фёдор, отбросив пистолет куда-то в сторону.       Мэри хочет тоже пойти. Хоть куда-нибудь. Но остаётся следовать только за ним. Она спотыкается об тела, мажется в крови и хочет плакать. Романова жалеет. Жалеет обо всём. И в один момент психика не выдерживает. Княгиня спотыкается в очередной раз и падает, теряя сознание уже у самой двери.

«Ибо ничто не является злым с самого начала. Ибо добро не есть истинно хорошо, зло не есть истинно плохо. Ибо не каждому дано быть собой. Вы пленники собственных представлений. Смиритесь, ибо вы умрёте. Смиритесь, ибо вам больше не место на этой земле».