С привкусом смерти

      Отчаянный вопль рвался из груди девушки. Закричав подобно подстреленному зверю, Мэри схватилась за голову и зарыдала.       Достоевский рассказал ей всё. Как заставил думать, что он может манипулировать сознанием. Как подсыпал снотворное, чтобы она заснула и его пешки смогли передвинуть вещи в её комнате, чтобы всё выглядело реалистичнее. Как сумел в нужный момент её слабости заполучить крупицу доверия и умело воспользоваться этим. В красках рассказал, как Мэри всех перебила в особняке и какие лица были у её семьи в этот момент. Он издевался над ней и наслаждался этим.       Тело её жутко ломило, словно после изнурительно долгой пробежки. Мэри одолевало чувство, будто её бросили на твердые камни, и вот теперь она, безвольная и беспомощная, лежит в неизвестном месте, в непонятное время, покинутая на произвол судьбы. В ушах гудело, по голове словно стучали чем-то тяжелым. Она открыла глаза, что привычно застилала мутная непроглядная пелена. И что теперь будет?       Романова не знала. Она чувствует себя проклятым Иудой. Остро ощущает это давление предательства. Предательства не личного, а какого-то на уровне вселенского порядка. Мэри не верит, что смогла убить. Да даже если бы это была настоящая иллюзия, что за неизведанная сила взяла над ней верх, заставив сотворить такое зло? — Всё просто, — сказал Фёдор, — Это твои истинные желания и ты решила воплотить их в жизнь. Или же смерть. Как тебе больше нравится, дорогая жена.       Жена. Она его жена. А дальше что? Он убьёт её? Зачем вообще оставил в живых? Чтобы издеваться? Чтобы постоянно, на протяжении всей жизни напоминать, что она сотворила? Как бездушно убила стольких людей и даже бровью не повела?       То, что она сейчас испытывала, было следствием потрясения или шока. В конце концов, к этому она не готовилась. Не решала и не готовилась убить тех, кто ставил под угрозу жизнь Достоевского и его своры крыс. Она ведь должна быть совсем поехавшей, если бы решила отстаивать его, зная, как много на самом деле тьмы в его сердце. И все же, она это сделала.       Так что это определенно точно был шок. Её выкручивало изнутри, колотило в ознобе и это было почти больно. Походило на какую-то болезнь. И Мэри молилась, чтобы она оказалась смертельной.       Слёз уже не осталось. Вообще спустя несколько часов её охватила гнетущая пустота. Но она не поглощала всю боль. А сейчас Мэри трясётся в автомобиле, который едет неизвестно куда. В машине двое безличностных людей и Фёдор, который сидит слишком близко. — Почему я? — спустя долгое молчание хрипло спрашивает Мэри, — Зачем я тебе нужна? Почему не убил? — Потому что не захотел. Я, и только я решаю, кому когда, во сколько и где умирать, — высокомерно заявляет Достоевский, но тон его голоса как никогда спокойный, — Так что прими моё снисхождение как дар и покажи, что я не зря оставил именно тебя.       Мэри слабо кивнула, даже не до конца вникая в смысл его слов. Романова болезненно морщится: в голове звенит оглушительно. Она закрывает глаза и пытается уснуть. Всё равно ехать придётся ещё неизвестно сколько.

***

      Машина затормозила резко и это заставило Мэри тут же проснуться и встрепенуться. В голове всё также гудело, каждый посторонний звук и шорох заставляли сердце биться в несколько раз быстрее, а сама девушка была в ожидании чего угодно. Например, что ей приставят ко лбу дуло пистолета. Но подобного не происходило.       Дверь автомобиля со стороны Романовой услужливо распахнул статный на вид мужчина, который до момента остановки сидел за рулём. Второй, сидевший рядом, открыл двери Достоевскому. Они выглядели почти идентично, в одинаковых чёрных строгих костюмах. Смахивали на бизнесменов, но являлись лишь близкими подчинёнными Фёдора, делающими всю грязную работу за него.       Мэри кое-как выбирается из автомобиля, наощупь обходит его, не принимая помощи от пешки, теперь уже, мужа. Но останавливается перед машиной, упираясь руками об капот. — Что-то не так? — интересуется Достоевский так, будто ему есть дело до состояния Романовой.       И она бы с удовольствием ответила язвой и колкостью, только вот в её положении это было бы, как минимум, глупо. Всё-таки… как бы она не корила себя, не желала себе расплаты за содеянное, умирать всё также не хотелось. Было страшно. Обычный инстинкт самосохранения, желание спасти свою незаурядную жизнь, которая вот так просто может оборваться.       «Я так хочу жить»       Мэри только сейчас поняла ценность собственной жизни, столкнувшись со Смертью лоб в лоб. Со Смертью, которая невесомо, почти ласково, дотрагивается до её худого дрожащего плеча и интересуется, что же не так. И имя ей — Фёдор Достоевский.       Только теперь девушка осознала, что не хозяйка собственной жизни. Один простой случай, маленькое невезение, и её больше не будет существовать. Одна прихоть Фёдора и всё — финал, занавес. Она никак не сможет противостоять ему. Да вообще никому не сможет. Она в этом мире жалкий таракан, которого с лёгкостью могут растоптать. И именно из-за этого тонкие пальцы хватаются за рукав Достоевского и слабо сжимают ткань одежды. Только из-за этого Мэри прижимается телом к чужому телу и покорно склоняет голову. Потому что он сильнее, умнее, ценнее. Он — стена, которая будет закрывать Мэри от других тараканов вроде неё. — Я не ориентируюсь вне дома, — тихо сообщает девушка, — Пожалуйста, стань мне поводырём.       Фёдор презренно хмыкает, но руку не выдирает. Пускай девчонка цепляется за него, это она заслужила. Перебить всех неугодных в одиночку — нонсенс. Ему даже не пришлось подключать своих людей к зачистке. Только благодаря этому он и не зовёт пешек в строгих костюмах, чтобы возились с этой юной одарённой.       Снаружи двухэтажное здание, к которому они приехали, похоже на старую гостиницу, на удивление хорошо сохранившуюся, наверно, со времён СССР. Учитывая, что от рядом расположенных домов темнели только остовы и руины, выглядело всё это сюрреалистично. Заброшенный участок пришёлся очень кстати в качестве убежища для, своего рода, мафии.       Однако, Романова прекрасно осознавала, с кем рука об руку направлялась к главным дверям, отделанным уже слегка прогнившим деревом. А потому помалкивала и терпела своё плохое самочувствие. Её бросало то в жар, то в холод. И до сих пор хотелось спать.       Двери, ведущие внутрь здания, для них распахивают те же двое мужчин. Напоминают Мэри очередных слуг. Очевидно, расслойка общества и дальше будет прогрессировать в новом доме, даже не думая оставаться в могиле поместья семьи Романовых. В прочем, она не ручается за свои мысли, потому что толком не знает, что Достоевский за человек. О чём тут может идти речь, если её даже не просветили, куда привезли?       Внутри её ждёт только неизвестность. Но это уже даже не пугает. Возможно, если бы не недавнее потрясение в свете последних событий, то Мэри наверняка бы истерила и в панике билась где-нибудь в чащобе леса.       В здании пахнет сыростью и какой-то химией. Горелым и, почему-то, железом. Романова ни на шаг не отходит от Фёдора и не думает отпускать его руку. Ноги с каждым новым шагом подкашиваются и девушка чувствует, как глаза постепенно закрываются. Сильно клонит в сон. Но она трясёт головой, прогоняя морок, и ощутимо вздрагивает, слыша незнакомый голос, наполненный уважением и счастьем. — Вы вернулись, хозяин.       Мэри поворачивает голову к источнику звука и чуть склоняет голову в бок. Она удивлена, что к Достоевскому относятся с таким уважением. Самое главное, что она не услышала ни намёка на то, что в словах анонима была неискренность. — Здравствуй, Иван, — тон у Фёдора стал более лояльным и Романова посмела предположить, что в какой-то степени муж рад видеть этого неизвестного человека, хоть и не ярко выражено.       А теперь Достоевский аккуратно высвобождает свою руку из хватки Мэри и девушка мимолётно теряется. Ей совершенно некомфортно в этом месте. А ещё непривычно. — Знакомься, моя жена, — на лице у Фёдора проскальзывает усмешка, также как и в голосе, — Мэри Николаевна Романова. — Я полагаю, теперь вы хозяйка в нашем мёртвом доме крыс? — вежливо интересуется Гончаров и, прикладывая к груди правую руку, сгибается в поклоне, — Позвольте представиться — верный слуга и помощник вашего уважаемого мужа — Иван Гончаров. Обращайтесь ко мне с любой просьбой в любое время суток, хозяйка Мэри.       Романова вскидывает бровь и заламывает за спиной пальцы. Она наугад делает шаг в сторону, в надежде наткнуться на Достоевского, и слава Богу чувствует, уже ставший привычным, холод. Девушка снова цепляется за его локоть и кивает в знак знакомства с слугой. — Будь добр, Иван, проводи мою дорогую жену до её комнаты. Ты ведь подготовил спальню? — Разумеется. — Она с рождения во тьме, так что будь аккуратен, — добавляет Фёдор и снова освобождает от рук Мэри, — Я буду ждать тебя в зале. Нужно кое-что обсудить.       Помещение наполняется звуком отдаляющихся шагов. Мэри пытается сосредоточиться на своих ощущениях и понять, сколько человек находится вокруг неё. Но ничего не получается, все чувства притупились словно под действием опьянения, и оставалось только топтаться на месте. Но Гончаров — высокий, длинноволосый мужчина, одетый с иголочки, и портили его внешний вид, наверное, только чуть окровавленные бинты на голове — услужливо подсказывает, что они остались наедине и пытается ненавязчиво взять за руку, чтобы проводить до покоев. Но Романова в испуге отнимает свою ладонь, словно ошпарившись, и прижимает к груди.       Они какое-то время стояли в входном коридоре, где царила тотальная тишина.       Сама девушка не обращала внимания на Ивана, позабыв, где она и почему здесь оказалась. Да впрочем, её сейчас вообще ничего не интересовало. Просто смирение пришло неожиданно. Молодой Княгине было абсолютно всё равно, что ждет её через секунду-другую или через час. Хотелось забыться и оказаться вдруг контуженной… — Вам сколько лет-то? — тихо спросил Иван, не сводя с девицы голубых глаз. — Какая дата и сколько времени? — вопросом на вопрос сухо ответила Мэри.       Гончаров помедлил, а затем взглянул на наручные часы. Несколько секунд он рассматривал часовой механизм, пытаясь сфокусировать зрение на длинной минутной стрелке. — Пять минут первого ночи и двадцать седьмое ноября. — Мне уже как пять минут шестнадцать лет, — тихо и вкрадчиво произнесла Мэри.       Грязные, взъерошенные волосы падали на бледное девичье лицо. А сам Иван не имел возможности заглянуть в глубины её серебряных глаз. — Я знаю, что произошло там… Мне жаль, — Гончаров попытался вложить в эти два слова как можно больше искренности, но получилось не слишком убедительно.       Как бы то ни было, Иван правда испытывал необъяснимое чувство вины. На душе у него вдруг появился массивный камень, который тянул его на самое дно — вслед за девушкой. Отчего только он заморачивался? Он ведь ни одним боком не был причастен к произошедшему.       Такая юная, заблудшая душа, до недавних пор безгрешная, теперь сломлена, растоптана и запятнана. Иногда Гончаров просто не понимал, зачем Достоевский делает те или иные вещи, но возникать и отговаривать у него не было, нет и не будет права. Если Фёдор поступает как поступает, значит так нужно. Так — правильно. «Всего лишь шестнадцать лет и обманом заставили убить всю семью», — невольно подумал Иван, и болезненно поморщился, то ли от собственных мыслей, то ли от боли, внезапно прострелившей голову.       Завязалось долгое молчание, которое ни один из них не осмеливался прерывать. Такое угрюмое и, казалось, совершено не уместное. Гончарову нужно было торопиться, делать всё как можно быстрее, ведь хозяин так не любит ждать, но Иван лишь внимательно всматривался в равнодушное и не по годам уставшее личико Мэри и не мог понять, как ей удается так же ловко под корень вырывать все свои эмоции, как это обычно делает Достоевский. Сдержанность. Поистине железобетонная выдержка. Какое-то странное затишье перед бурей. — Пойдёмте в вашу комнату, хозяйка, — наконец негромко предложил Гончаров и положил свою руку на спину Романовой.       Девушка ощутимо вздрогнула, но не отошла, лишь слабо кивнула. Они медленно и аккуратно пошли вглубь дома. Иван предупреждал незрячую о каждом выступе и преграде, но руку со спины не убирал, потому иногда отодвигал Мэри в сторону, чтобы она обошла тот или иной предмет. — Кто вы? — тихо и неуверенно спросила Романова, когда они пришли в её новую обитель. — Иван Гончаров? — в мужском голосе скользнула вопросительная интонация и Гончаров слабо выгнул бровь. — Нет… Ты, Фёдор, те двое людей, с которыми мы сюда приехали… Кто вы такие?       Гончаров широко улыбнулся. — Подпольная преступная организация «Крысы мёртвого дома» лидером которой является ваш муж — Фёдор Достоевский. — Мафия, значит, — отворачиваясь, роняет Мэри, — И зачем вам я? — она усаживается на скрипучую кровать, до которой её довёл Иван, и рукой взбивает подушку. — Кто знает, кто знает, — неопределённо отзывается мужчина и пожимает плечами, — Мне нужно идти, хозяйка. На тумбочке стоит колокольчик — если я понадоблюсь, просто позвените им.       Девушка кивает и как только до слуха доходит звук закрывшейся двери, Мэри залезает под тяжёлое одеяло, накрываясь с головой, и даже не думает раздеваться. Тело колотит озноб, да так, что зубы стучат. Она сжимается калачиком и пытается уснуть, забыться. В памяти всплывают истошные крики людей, как будто орут за стенкой, а Мэри с силой жмуриться и сквозь зубы шепчет: — Замолчите, замолчите, замолчите…       Сон настигает быстро.

***

      Мэри просыпалась долго, с трудом. Несколько раз открывала глаза, но проваливалась обратно в забытье, чувствуя, что пока не готова поднять голову с подушки. Тело ныло до сих пор и голову простреливало болью. И все же встать ей пришлось. Потрескивал огонь и Романова догадалась, что в комнате есть камин, а из-за запаха воска девушка предположила, что тут ещё и свечи расставили.       Так и было. Десятки свечей стояли в нишах стен, но горело из них только три. Если бы Мэри видела, в какой гнетущей комнате находится, и весь огонь вдруг потух бы, она проснулась бы в непроглядной темноте, какая бывает только в помещениях, лишённых окон. Наверное, даже испугалась бы. Но даже так — она всегда просыпается в полной мгле.       Но когда силы хоть немного, но восстановились, девушка села на кровати, свешивая ноги. А где-то через минуту дверь со скрипом открылась, но Романова даже не обратила на это внимание. — Вы проснулись, хозяйка, — в голосе посетителя Мэри сразу же узнала Гончарова, — Я принёс ужин. Вы проспали весь день. — Я не голодна, — отрезала девушка, пустым взглядом упираясь в камин. — Но вам нужно поесть. К тому же, раз у вас День Рождения, я позволил себе испечь вишнёвый пирог. — Спасибо, но я не хочу.       Девушка слышит какое-то копошение и шаги туда-сюда, но не интересуется, чем Иван занимается. Через пару минут дверь снова скрипит, а Гончаров, улыбаясь, произносит: — Я пододвинул тумбу ближе, чтобы вам было удобне. Покушайте, когда захотите, а я пошёл.       Романова ничего не ответила. Но как только дверь закрылась, она рухнула обратно в постель. Ничего не хотелось. Совсем ничего.

***

      Мэри давала себе команды: сядь, выпей воды, поешь, усни. Медленно выполняла их, как бесчувственный механизм. Целыми днями она сидела, как кукла, или лежала, скрючившись на кровати, и смотрела куда-то невидящим взглядом. Иногда вставала, вдруг встрепенувшись, будто вспомнив о каком-то важном деле, но тут же снова падала в оцепенение и не обращала никакого внимания на изредка заходившего Гончарова, который осведомлялся о самочувствии хозяйки. Романова всё ждала, когда зайдёт Фёдор, чтобы задать несколько вопросов, но он не приходил. Или же заходил, но когда она спала. А до остальных ей дела нет.       Дни шли неизбежно. Поначалу Мэри ничего не чувствовала — словно окаменела. А потом пришла боль. Она накатывала внезапно из неоткуда, заставляя корчиться и громко рыдать. В такие моменты тихое пристанище «крыс» наполнялось почти осязаемыми страданиями и криками, но все обитатели дома старались абстрагироваться и не обращать внимания. Даже упитанные, длиннохвостые грызуны прятались по своим норам и как будто сочувствовали со стороны, искря своими глазками-бусинками на Гончарова, который ошивался у двери в комнату Романовой.       Мысли Мэри отчаянно метались в поисках выхода, но обнаруживали только тупики. Даже вопросы, сильно её интересующие, путались, а потом и вовсе — терялись в небытие. Плевать она хотела на эту мафию, которая, между прочим, вчерашним утром кого-то в доме пытала.       Девушка провалилась в бесконечный кошмар, прерываемый минутами еще более жуткого полубодрствования. Она пыталась вырваться из мутной наркотической пелены, искусственно продляющей страшные грезы. Мэри мечтала забыть обо всём, что с ней случилось. Старалась выбросить из головы эти яркие, давние, но совершенно бесчувственные прикосновения Фёдора. Но под закрытыми веками снова и снова вспыхивали обрывочные воспоминания. Девушка видела это в мгновения более краткие, чем молния, и затем каждая клеточка её тела начинала кричать от боли так громко, что ей казалось, будто не одна она слышит это. Она чувствовала тяжесть, словно в её жилах текла не кровь, а расплавленный свинец.       А где-то через месяц Мэри стала вылезать из своей норы. Обшарпанные стены маленькой комнатки, где она и проживала, давили на неё, а духота смешалась с запахом пота, пыли и воска. Девушка, вооружившись тростью, ходила по бесконечным коридорам дома, изредка открывая попадавшиеся под руку скрипучие двери. Но дальше второго этажа она не совалась, предпочитая просто размяться бесцельной ходьбой. И Фёдора она за этот месяц тоже не встречала. А в принципе, она никого, кроме Ивана, не слышала и не чувствовала. Словно они в этом доме были лишь вдвоём. Но приглушённые незнакомые голоса с первого этажа доказывали обратное. Правда, слышались они также редко. И голоса Достоевского среди них Мэри не улавливала, из-за чего была, почему-то, опечалена.       Не мало важно, что меланхолия, депрессия и апатия до сих пор её не отпускали, а потому она частенько слышала во сне болезненные крики и мольбы о пощаде. Но старалась привыкнуть и смириться.       Однажды девушка рискнула спуститься вниз. Хотела просто сходить на кухню и налить себе чай. Она мышкой спускалась по лестнице и пару раз чуть не клюнула носом ступени, но до первого этажа всё-таки добралась без происшествий. Гончаров ей как-то рассказывал, как примерно строится путь до кухни, поэтому Мэри, опираясь на знания, повернула налево и, ощупывая всё тростью, поплелась в нужное место.       По неточным предположениям, встретившись с дверью и открыв её, девушка вошла внутрь. — Ой, хозяйка пришла! — удивлённо вскрикнул Гончаров, завидев в дверях Романову, — Почему вы не позвали меня? — Решила пойти самостоятельно, — сухим шёпотом отозвалась Мэри.       На самом деле, она ещё ни разу не звала Ивана. Ей это было как-то без надобности. К колокольчику она так и не притронулась, рассчитывая только на себя и свои силы. Но Гончаров всё равно заходил и проверял, как она там. — Тут ведь кухня? — Да. Чего-нибудь желаете? — Чай, — говорит Мэри и делает шаг вперёд, чтобы найти стол.       Но во что-то врезается и от неожиданности роняет из рук трость. Иван тут же к ней подскакивает, придерживает за спину и нагибается, поднимая с пола трость. — Аккуратнее. Не пытайтесь справляться со всем самостоятельно, — нравоучительно говорит Гончаров и усаживает девушку за стол.       А Мэри молчит. Сидит и молчит, словно язык проглотила. Иван задаёт какие-то вопросы, пытается разговорить, но всё впустую. Она так сильно окунулась в свои мысли, что, казалось, находится не тут, а где-то совсем далеко от этого места.       Но вдруг раздавшиеся посторонние шаги выдернули девушку из раздумий, а почти сразу же Иван поставил перед ней чашку с горячим чаем. — Сделай кофе, Гон, по-братски, — незнакомый голос был противным и шипилявым, заставил Мэри с омерзением поморщиться. — Побольше уважения к своему начальнику проявляй и поприветствуй жену хозяина как следует, Пушкин, — с ледяным спокойствием отозвался Гончаров, — Я не хочу лишиться своего теплого местечка из-за твоей невежливости. Тебе ли не помнить, как нас чуть не уволили к чёртовой матери, когда твой брат обратился к хозяину, назвав его «дружище»… — Ему тогда бугаи прострелили голову, а ты, как последняя мразь, даже не обратил на это внимания, принося свои извинения Достоевскому и умоляя дать ещё один шанс! — эти слова буквально слетели с острого языка неизвестного для Мэри Пушкина.       Глаза Мэри округлились в ужасе. Она забывает как дышать и хочет провалиться под землю. Зачем она сюда припёрлась? Зачем, зачем, зачем, зачем? — Он был моим чёртовым братом! — сквозь зубы процедил Пушкин. — Лев был глупцом. Таким же, как и ты. В лицо вы ноги целуете, а потом, стоит вас припугнуть, начинаете выкладывать всё, что знаете. Ты задумайся: когда-нибудь твоя трусость и длинный язык надоедят хозяину. — В отличии от тебя, тупой ты валенок, я не ложился под его нож и не позволял вырезать собственные мозги!       Мэри почувствовала себя не в своей тарелке. Она даже мысли не могла допустить, что такое варварство вообще существует, а тут ей приходится слышать это из уст непосредственных свидетелей. Девушке хотелось закрыть свои уши, свернуться клубочком и сделать вид, словно ничего подобного она никогда в своей жизни не слышала.       Заметив ошарашенный взгляд и острую реакцию Романовой на их слова, спорящие умолкли. Она судорожно вздохнула и ладошками обхватила горячее стекло чашки. — Всё хорошо? — осведомился Иван, а в ответ получил гробовое молчание.       Пушкин не был расположен к Мэри дружелюбно, да вообще к кому-либо в этом доме, поэтому слов выбирать не стал и высказал то, что крутилось в голове: — Девочка моя, если ты хочешь задержаться тут, то тебе придется впоследствии не раз наблюдать, как недругам Достоевского вырывают кишки, отрезают ноги и фаршируют их мозги на ужин. Если ты думаешь, что мафия — это игрушки, то открой свои наивные глазки и сними розовые очки. В этом мире нет места жалости или милости. Есть только деньги, наркота и моря кровищи. Никакой любви и «долго и счастливо». Вообще не понимаю, откуда ты такая крохотная тут взялась, но тебя либо убьют, либо продадут в рабство… — Пошёл вон отсюда! — прошипел Гончаров, прерывая речь Пушкина на полуфразе, — Если ты сейчас отсюда не выйдешь, то я собственноручно достану твои мозги из черепной коробки и зафарширую, предоставив их бродячим псам в качестве эксклюзивного лакомства, — с елейной улыбкой продолжил Иван, а Пушкин тут же проглотил язык и судорожно взглотнул.       На последних словах полный мужчина вскочила с места и только хотел умчаться в другую часть дома, как тихий голос Мэри заставил его замереть на месте. Она даже не пошевельнулась. Не отвела взгляда от чашки. Романова сделалась бездушной статуей, в то время как внутри неё океаны расступались. Хотелось плакать, рвать и метать, но девушка не подавала виду. — Я слепая. А ещё я убила больше сотни человек меньше чем за одну ночь вот этими руками. Если ты скажешь что-то, что не придётся мне по душе, я убью ещё и тебя. Мне терять нечего, — с притворным равнодушием сказала Романова.       Шикнув и ничего не ответив, Пушкин покинул кухню. А Гончаров был под впечатлением от услышанного, поэтому заговорил не сразу. — Слушайте, Мэри, всё не так плохо, как звучит… — Иван не мог подобрать нужных слов, но и успокаивать не хотел.       В глубине души он прекрасно понимал, что гневная тирада Пушкина не что иное, как правда, но как сказать об этом запуганной девочке, которая, по большому счёту, понятия не имеет, во что впуталась? — Я больше никогда не буду убивать, — всхлипнув, сказала Мэри, — Просто… просто… я хочу что-то для кого-то значить… Глупая жизнь… «Глупая не жизнь, а ты», — подумалось Ивану, но вслух он озвучивать это не стал, — «Фёдор навещает тебя почти каждую ночь, а те, кого он навещает, либо умирают, либо навсегда остаются рядом с ним».