С привкусом смерти

      Мэри сидит на кровати и теребит худыми, костлявыми пальчиками края своего свитера. Она корит себя за то, что позволила себе перечить, а тем более повысить голос на того, кому, по сути, обязана своей жалкой и ничтожной жизнью. Девушка вздрагивает от каждого шороха и ожидает, что вот сейчас — в этот самый момент — ей приставят остриё ножа к горлу или дуло пистолета к виску.       Как же она могла забыть?       Фёдор — Смерть. А Смерть не любит, когда ему не повинуются, когда ему грубят, когда его ни во что не ставят, а себя любимого возносят на пьедестал. Со Смертью шутки плохи. А глупая Мэри позабыла об этом и ждёт часа своей расплаты.       Когда дверь в её комнату со скрипом открывается, Романова уже заранее знает, кто пришёл. Гончаров всегда стучит и предупреждает о визите, а ему незачем утруждать себя. Достоевский — хозяин. Он и Бог, и лидер. Ему, как раз таки, дозволено, что угодно. А вот Мэри нет. Она должна помалкивать в тряпочку и ноги целовать ему за «спасение», но никак не обвинять в чём-то и кричать.       С той самой перепалки прошёл весь день и Романова послушно отсиделась в своей комнате, не смея носа из неё высунуть. И только под вечер пришёл Фёдор. — Я слушаю, — голос у него безразличный, а вот Романова виновато и загнанно склоняет голову и горбит спину.       А что ему сказать? Вряд ли извинения хоть что-то для него значат, но попробовать стоит, так ведь? — Прости меня… — Не это, — припечатывает Фёдор и чуть приподнимает подбородок, — Ложь ни есть то, что Бог признаёт, — он делает паузу и проводит рукой по меховой ушанке на своей голове, — Но разве это не естественно? Говорить разное в зависимости от собеседника. Приспосабливаться к ситуации. Если бы мы этого не делали, не существовало бы ни стран, ни национальностей, ни социума. Все лгут в зависимости от обстоятельств. Каждый носит разныe лица перед своей семьей, друзьями и окружением. — Я не лгу, — пытается оправдаться Мэри, но Достоевский перерывает её. — Ты не считаешь себя виноватой в том, что сказала. Разве твои извинения не лживые?       Романова только шире глаза распахивает, но молчит, не перечит. И так наговорила всего, чего только можно. Дрожит вся, как осиновый лист на ветру, кусает обескровленные губы. В глазах у неё — расплавленные воды из серебра. Но ведь она молода, она хочет жить… — Подойди, — приказ, требующий повиновения.       Но Мэри не идёт, ноги её будто приросли к холодному полу, оледенели. Она таращится на Фёдора, как на диковинное создание, хоть и не видит его. Мэри — мышка перед удавом. А потом она осмеливается на миг и на негнущихся ногах подходит. Он хватает за руку без предупреждений, тянет за собой. — Нет… — в дрожащем шёпоте испуг, который не скрыть, — Я правда сожалею о том, что сказала! Мне жаль. Прости меня за это!       Шаги у него быстрые, широкие и уверенные. Мэри еле поспевает за мужем, который ведёт её не пойми куда. Спотыкается об собственные ноги, мямлит слова извинения.       Но её вдруг осеняет. Мэри идёт… на эшафот. Под облегченные вздохи-рыдания тех, кого она убила.       Дорога её терниста и прямиком на кладбище. Дорога без будущего. — Я прощаю, — неожиданные слова Достоевского дарят девушке надежду, но она испаряется также быстро, как и появляется, — Но наказание понести придётся. Ведь ты желаешь быть свободной и независимой, не так ли? С такими желаниями приходит ответственность. Потому пронеси её на своих плечах и усвой урок, как поступать можно, а как не положено.       Ощущения подсказывают, что место, в которое они пришли, затхлое и сырое. Дышать тут сложно. Холод своими шершавыми языками пробирается под одежду и сжирает, сжирает, сжирает. До костей.       Издевательский тихий смех бьёт напуганную Мэри в спину, как хлёсткая плеть, гонит вперёд.       Девушка думает, что «пыточная» подходит такому месту куда больше. Или хоспис для ненужных, брошенных людей. Тут пахнет кровью и горелыми волосами, может даже плотью. Питомник с азартными живодёрами вместо надзирателей. В этом месте «крысы» играют на «смерть» со своими врагами.       А потом Мэри слышит где-то из глубины приглушённые всхлипы. — За твой поступок кто-либо другой на твоём месте уже бы лишился жизни, но я же не могу убить любимую жену, — довольно тянет Фёдор, — А поэтому тебе придётся убить человека перед тобой. Милостивое наказание, правда? Всего лишь убить того, кто ни в чём не виноват. Есть только одно условие: отнять жизнь с помощью способности.       Мэри живучая, Фёдор точно знает. Над ней много издевались. Она худая, бледная, колючая вся. Скинула в весе много. Она — сплошные углы да ссадины. Научилась когда-то язвить, идти на риск. Так и живёт до сих пор. А ему нравятся спесивые зверушки, ему приносит удовольствие чужая боль: и шрамы от ножей на запястьях, и отметины хлёсткой плети по всему телу, и «созвездия» от тупых углов, об которые Мэри постоянно бьётся и об которые легко рвётся кожа. Он не хочет прибегать к рукоприкладству, он хочет ментального насилия над бедняжкой. Играет на самых тонких струнах в ней, словно на излюбленной виолончели.       Синие вены-реки под призрачной кожей Мэри словно светятся во мраке «пыточной». Тени, залёгшие под впалыми одичавшими глазами придают болезненный вид. Ей кажется, что она одна против всех. В могильном поместье выход был в одном: кусаться и шипеть, рваться наружу и царапаться, как разъярённой кошке. А в «мёртвом», но живом доме крыс только полное подчинение, покорение чужой воле.       Мэри понимает, что ей повезло несказанно: она обошла минное поле, её не задело взрывом, не ранило, не контузило. Она вытягивает руку и концентрируется на способности, потому что ей так хочется, а не по команде «фас» от Достоевского. Но потом «хлоп» и всё.       Нет привычного ощущения холода под сердцем. Кончики пальцев не покалывает, как обычно бывало. Никакого отголоска от способности и Мэри пугается. Она надеялась, что способность появится вновь, но проходили недели и ничего. Прямо как сейчас — когда решается дальнейшая судьба. А потом Романова вспоминает, что убивать нельзя. Её нерушимое личное правило. Табу, которое сравнимо с добровольным прыжком с многоэтажки. — Я… не могу. Способность пропала, — она не лжёт, Фёдор это знает. — Вот как, — Достоевский кладёт руки на угловатые плечи и подбадривающе поглаживает, да так, что Романова не ощущает фальши в чужих движениях.       И легче на душе… — Тогда я убью тебя.       …было. Ровно секунду назад. — Но, — кислород из лёгких вышибает.       Это конец целого мира. Яркая вспышка. Девушка глотает вязкий ком, застрявший в горле, и продолжает стоять на месте, ощущая непонятную угрозу от чужих прикосновений. На автомате, через силу, оборачивается к нему и поджимает бледные губы.       Жить.       Фантомы в голове оживают, и напуганные сёстры, прожигающие затылок взглядом, отец с дырой в теле, как яркая вспышка мелькают и ликуют. Жаждут, чтобы Мэри присоединилась к ним. Желают мести. И Романова понимает, почему. Она старалась забыть содеянное, но в пустую. Потому что такое не выкинуть из головы, такое не забывают.       Мэри молчит. Она с мольбой смотрит на Достоевского, но понимает, что на жалость такого, как он, не пробить. — Будь хорошей девочкой. Постарайся и убей, если не хочешь умереть сама, — голос у него сочиться патокой, а его умоляющая интонация подсказывает девушке, что ему, в принципе-то, плевать, как дальше дела пойдут.       Убьёт он одного или двух — не велика разница.

Фёдор — лидер. Человек без человека внутри.

      Неизвестный пленник стонет громче, что-то неразборчивое кричит, бренчит цепями, стараясь вырваться из плена, но всё бесполезно. А Мэри эти звуки напоминают о страшном, о злом, о больном, о безумном. О массовом убийстве. Она всхлипывает и прозрачные слёзы падают на грязный каменный пол. — Пожалуйста, — жалобно скулит Мэри, — Фёдор, умоляю… не надо, — тело пробивает дрожь. — Как я и думал. Всего лишь посттравматическое стрессовое расстройство, — он касается пальцами подбородка в задумчивости и переводит взгляд к потолку, — Способность у тебя не пропала. Ментальный блок запрета подействовал не на мозг, а на неё. Всего-то делов: переступить через страх и, скорее всего, способность вернётся. — К-какой страх? — неуверенно спрашивает девушка. — Убийство. Ты просто должна кого-нибудь убить.       Маленькая девочка внутри Мэри трепещет, дрожит вся и тянется к свету. Их двое, настоящая и сильная, — слишком много для ломанного тела. Нельзя убивать. Но Тьма затмевает свет, легко оглаживая по щеке и нашёптывая на ухо то, о чём думать страшно. — Я не… — «буду убивать».       Так хотела сказать Романова, но измученное сознание единственное решило не мучать девушку и благодушно покинуло угловатое тельце. Она безвольно свалилась Фёдору под ноги, а тот присел и, проверяя пульс у жены, устало поглядел на пленника. — Что же, — он поднимается и переступает через бессознательное тело Мэри, — Не повезло. Я и так достаточно долго оттягивал твою гибель, дорогой Наёмник. Это, правда, не в моей компетенции, поэтому сейчас ты умрёшь. Содеянное преступление должно понести наказание.       Достоевский с явным презрением на лице касается шеи закованного в цепи мужчины. Из глаз, рта и ушей брызжет кровь, попадая на отчищенные красные сапоги Фёдора. Расплата настигает всех — Наёмника в том числе.       Фёдор уходил из пыточной, также переступая через Мэри, но достал из кармана мобильный, набирая номер Ивана. Просьба забрать Романову из самого страшного места в доме показалась Гончарову странной и даже немного жуткой, а потому он незамедлительно отложил свои дела и поспешил к хозяйке. Всё-таки она была к нему добра и вежливо относилась — Иван подумал, что это будет хорошей благодарностью для хозяйки.

***

      Вообще Гончаров, на всех парах спешащий, думал увидеть полуживую Мэри, всё изрезанную и измученную, но никак не ожидал увидеть девушку, которая просто без сознания. Мужчина присел рядом и начал осматривать тело хозяйки, отметив, что на ней ни одной царапинки. Он счёл это довольно странным, ведь неподалёку покоился труп пленника. Разумеется, посвящать его в то, что тут происходило, никто не станет. Ну, если только Мэри, когда очухается.       Иван подходит к громоздкому железному столу на небольших колёсах, где покоится множество различных приборов для пыток: от скальпелей выполненных из специальной хирургической стали до небольшой бензопилы. Ножи всех существующих размеров, нити для зашивания ран, плоскогубцы — там было всё, что могло бы причинить адскую боль пленникам. Но Гончаров хватает кусочек ткани и пузырёк с нашатырным спиртом; такие же не заменимые вещи на столе «чудес», как и лезвия. Жертвы частенько теряют сознания от болевого шока, а нашатырь помогает привести их в чувства и поразвлекаться подольше. Вот и сейчас мужчина смачивает тряпочку в ядрёной жидкости и подносит к носу девушки.       Всю свою сознательную жизнь Иван руководствовался принципом делать всё ради того, чтобы получить желаемое взамен. Так было и так должно было быть. Но люди не из камня сделаны, им свойственно меняться. И Гончаров исключением не стал. Его изменениям посодействовал любимый, дорогой хозяин — Достоевский.       Всё внутри протестовало против неестественного, отвратительного до дрожи в пальцах желания помочь. Не выгоды ради, не из необходимости, а из желания простого. Желания столь странного, что Гончаров оказывается бессилен перед этой неразрешимой задачей. Но тут всё просто: Мэри добрая девочка и не помочь ей равносильно преступлению, так считает Иван. Она натерпелась многого, так не гнить же ей теперь в пыточной.       Мужчина внимательно смотрит на хозяйку. Она морщится и приоткрывает веки, смотря куда-то в сторону трупа. Нет в её глазах огня жизни, а поддерживаемое равнодушие на лице выглядит словно маска, но не столь искусная, что носит Фёдор, а грубая, что вот-вот спадёт с лица, обнажая все его недостатки. Иван не говорит вслух, но себе самому признаётся в том, что ему горько видеть как быстро увядает Мэри в их доме.       Романова чувствует рядом чужое присутствие и тихо вздыхает. — Что тебе нужно? Ты ведь пришёл не просто так, — глаза Мэри полны печали и скрытого страха. — Ничего, — без привычного лукавства отвечает Гончаров.       Это «ничего» отдаётся эхом в пустой голове. Впервые в ней так пусто. Как в комнате без мебели, с одними лишь голыми и обшарпанными от времени стенами. — Я пришёл помочь вам, хозяйка.       Иван продолжает пристально смотреть на ту, что когда-то была полна сил и энергии. Теперь же её бледное лицо, тонкие, слабые руки вызывают лишь жалость.       Мэри смеётся. Хрипло, неестественно. Так смеются те, кому уже давно нечего терять. Смех сменяется резким кашлем, от которого тело девушки вздрагивает, словно ею управляет невидимый кукловод. Гончаров невольно дёргается и сам. — Я всего лишь потеряла всё, Иван. Мне не нужна помощь. — Именно поэтому, — мужчина складывает губы в улыбку и аккуратно поднимает девушку с пола, — Она вам и нужна.       Мэри хватается за чужую жилистую руку, опирается об неё. Романова хрупкая, только хрупкость эта больше не болезненная, а ядовитая, опасная. Выпусти из вида змею — ужалит. Есть в девчонке что-то такое, что заставляет Гончарова внутренне напрягаться. Но потом он усмехается уголками губ и понимает, что ничего смертоносного в этом создании быть не может — ведь она даже способность потеряла, а о физической подготовке и речи не идёт.       Иван доводит Романову до её комнаты и настойчиво предлагает принести чай. Он — милая заботливая «мамочка», способная покромсать врага на сто один идеально ровный кусочек. Мэри лишь выдыхает тяжело: спорить — проигрышный вариант. Гончаров довольно упёртый и… ему может говорить «нет» только Фёдор. — Это называют «человечностью» или «жалостью»? — тихо, неуверенно спрашивает Романова и прячет ладони в растянутых рукавах изрядно поношенного свитера. — У преступников нет понятия «человечность», хозяйка.       Гончаров уходит, а Мэри молится, чтобы снова с месяц не встречать мужа. Ещё одной такой встречи она точно не перенесёт.

***

      Мэри уже восемнадцать.       Она успела сменить несколько городов вместе с «крысами», но теперь вместе с Гоголем катается на трамваях Питера, бегая от контролёров, потому что эти жалкие тридцать пять рублей на проезд слишком уж жаль.       У неё появился ещё один друг — Михаил Юрьевич Лермонтов. Но сам он зовёт себя её охранником. Ему сорок лет, он высокий, крепкий, с длинными чёрными, по лопатки, волосами, но с мужественным лицом, на котором ещё не проскользнуло ни одной морщинки. Он надёжный, ничего из шалостей своей хозяйки Достоевскому не докладывает, и Мэри рассказывает ему все тайны, потому что доверяет сильно. Она бы хотела, чтобы её отец был таким, как Лермонтов.       Она бежит, постоянно куда-то бежит. Из дома куда-либо подальше, на метро, на электричку, на автобус, а Михаил Юрьевич всегда приглядывает за ней и сопровождает. Ей иногда хочется умереть на какой-нибудь очередной пересадке. Она пьёт растворимый кофе, потому что от Фёдора принимать деньги не желает, а кофе такой, дешёвый, из пакетика и она надеется, что в следующий раз её от него не стошнит.       Зимы в Питере выдавались холодными, и любимым занятием Романовой было водить пальцами на замёрзшем стекле, задавать какие-то ненужные вопросы Гоголю и Лермонтову, а иногда Фёдору, потому что за прошедшие два года их отношения не сдвинулись с мёртвой точки. И ждать ответа от именно того-самого-человека и надеется, что раз он всегда молчит, то и в этот раз пронесёт.       Она составляет в голове список того, что надо сделать/купить/выкинуть. Или кого выкинуть, зависит от обстоятельств в общем-то.       Мэри стала слушать интернет-лекции про психические проблемы и старательно выслушивалась в смысл, потому что сама уже не справляется со всем этим дерьмом в жизни.       Мэри мечтает о том, чтобы наконец завалиться с Гоголем куда-нибудь, пить алкоголь и разговаривать о жизни с кем-то, кого в первый раз встретит.       Она уже наизусть знает последовательность действий на каждый день. Приходится считать минуты до приезда Фёдора, который частенько уезжает по своим каким-то преступным делам, потому что заняться уже нечем вообще.       Мэри восемнадцать. Она лежит на кровати и думает о том, чтобы засесть хоть что-то сделать, но не может даже заставить себя встать. Иногда утром идёт курить крепкую сигарету, украденную у Лермонтова, и мечтает хоть раз в день пить нормальный кофе. Думает, когда же это всё, чёрт возьми, закончится. Когда Фёдор, наконец, смилуется и убьёт своей способностью. И понимает, что никогда такого не случится.       В три часа ночи ложится спать, когда в пять утра вставать. Иногда грустит, вспоминает о прошлом, потому что его никогда нет дома в это время. Или есть, но занят. Иногда Мэри хочется поговорить с ним, рассказать и узнать обо всём. Сблизиться, потому что они же женаты. Но такого не происходит.       У Мэри критический недосып и она хлестает по несколько энергетиков в сутки, чтобы никто не узнал. Ходит в мешковатой простенькой одежде, скрывая шрамы и угловатое, как будто мальчишеское, тельце. Строит какие-то планы на дальнейшую худшую жизнь, а потом закрывает глаза и понимает, что всё равно ничего не добьётся. А на следующий день она опять будет переживать чёртов день сурка.       У неё приступы одиночества примерно раз в неделю, но она всё равно никого особо не хочет видеть (чувствовать), кроме Гоголя или Лермонтова. Начинает закрываться в ванной, потому что устала. Морально и физически по всем параметрам. Строить из себя весёлую и жизнерадостную девочку каждый день сложно. Мэри мечтает дожить хотя бы до невероятного плана Фёдора, о котором ничего так и не знает толком, и не потеряться где-то среди трупов бандитов, которые пытались вести счёты с «крысами».       У Романовой в каком-то банке, в какой-то ячейке, много денег, а тратить их не на что, кроме как на кофе. Говорят, что деньги решают всё, но Мэри не знает как жить дальше. Рассматривает вариант повеситься на гирлянде к Новому году, пока Достоевского нет дома. Но всё также страшно. Всё ещё не хватает сил покончить с собой. А потом она вдруг понимает, что жизнь её не такая уж и плохая и кончать с собой, в общем-то, не стоит.       Она часто ест неправильную пищу, примерно раз в несколько дней, обещая, что этот перекус — последний. Такой же последний, как и истошные крики в комнате пыток в подвале, прямо под её комнатой.       Она часто листает страницы пыльных книг, в надежде, что это поможет отвлечься. Курит ещё больше, чем позволяла раньше и Михаил Юрьевич ругается, что она ворует его сигареты, ведь можно же спросить или пойти купить. А ещё он научил её быстро ориентироваться в незнакомых местах без посторонней помощи и теперь Мэри не врезается в людей и не сбивает собой вещи в доме.       Она по ночам ждёт того, кто не придёт. Она фантазирует, как выглядит дверь в её комнату и представляет, как на пороге стоит Фёдор. Уставший, может даже чуточку злой, а может после душа, а потом он начинает слабо улыбаться.       А после Мэри начинает думает о том, что жизнь катится по наклонной в бездну. Потому что редкие прикосновения Фёдора уже не пугают как раньше, не приносят омерзение, а наоборот приятны. Кажется, она начинает принимать его не за Смерть, а за Жизнь. Может даже… свою? Нет-нет, глупости.       Она не сумасшедшая, просто не знает, что такое влюблённость, которую даже не принимаешь, а изо дня в день отрицаешь и никому не говоришь про эту «выдумку». Влюблённость в выдуманный образ? Так и есть… Фёдор в её голове совсем не такой, каким является в реальности. Вся мафия в её фантазиях отнюдь не такая, какая есть: Мэри не видит зла, не слышит зло, не творит зло. Любой на её месте устал бы. Любой бы чувствовал то же, что и она, если бы они прошли через всё то, что прошла Мэри. Она не сумасшедшая, просто устала.       Мэри восемнадцать лет. Уже восемнадцать…       В наушниках играют поп-песни, классика, и что-то заграничное. Она стоит в ванной напротив зеркала, которое всё в разводах, и опять курит. Рассчитывает, чтобы хоть кого-нибудь заглянул к ней, чтоб не стоять одной. Но никого нет, а значит, все на подобие собрания, решают важные вопросы, и всё, что ей остаётся — стараться не вдумываться в слова песни.       Она юна, она молода, и перед ней могли бы быть открыты почти все двери. Но от этого становится до истерики смешно, так, что Мэри начинает задыхаться от этого смеха. А потом пальцы проводят по щекам, которые отчего-то стали влажными.       Ей восемнадцать. Позади два года жизни бок о бок с мафией. У неё есть Михаил Юрьевич и Коля Гоголь, убийцы до мозга костей, но такие тёплые по отношению к ней и от того становится не по себе. У неё есть Иван, делающий самые вкусные пироги на каждый праздник. У неё есть защита, есть подобие власти, есть деньги, но даже этого эгоистично мало.       К большому сожалению, в мире существует очень, очень много мужчин и женщин, которые никогда в жизни ни с кем не поцелуются, не переспят, не создадут счастливую семью. Вот вообще никогда, по многим причинам. И как бы не хотелось верить, что в мире для каждого существует половинка… К сожалению, нет. Есть люди, которые обречены на одиночество, а им тоже нужна любовь. Мэри попала в их категорию и хоть она замужем, одиночество грызёт кости и хрящи, напоминая, что ему всё равно на неё.       Прошло два года и Мэри почти удалось забыть о том, что у неё когда-то была способность. Михаил Юрьевич, который тоже является эспером, узнав о такой истории, посочувствовал и поинтересовался, какое было название у её способности. Мэри никогда не задумывалась об этом, поэтому и ответить не смогла. — «Последний человек», — задумчиво произнёс Лермонтов, сидя рядом с Княгиней на задних сидениях трамвая, — Я бы назвал твою способность так. Учитывая обстоятельства, при которых ты её потеряла…       Мэри вздохнула, вцепилась в мужчину, словно в спасательный круг, и согласилась с ним. В любых случаях она соглашалась с Михаилом, потому что тот был мудр. А ещё потому что любила его как отца, а он её, как родную дочь, которая погибла давным давно из-за войны, но никто об этом, разумеется, не знает. Ни о дочери, ни о чувствах. А ещё Мэри почти не вытянулась в росте и её одним из любимых занятий было сидеть у Михаила Юрьевича на плечах, пока никто не видит.       Мэри восемнадцать и ей иногда кажется, что девятнадцать никогда не исполнится.

***

«Если хочешь мира — готовься к войне»

— Я чёртов Князь Тьмы! Я победила! Всё! — девушка вскакивает с места, опрокидывая шаткий стул назад, и слабо бьёт по столу кулаком, роняя несколько расставленных на нём фигур.       Мэри скрещивает руки на груди и забавно фырчит, стреляя взглядом то влево, то вправо. — Ну уж нет, слепышка! — Гоголь в порыве стаскивает с головы подобие шутовской шляпы и кидает на картонную доску для фигур, сбивая все игровые фишки разом, — Мы играли почти шесть часов! Я в одиночку перебил всех монстров! — Михаил Юрьевич, ты Мастер! Скажи ему, что я победила! — Ведите себя потише, пожалуйста, — устало вздыхает Лермонтов, убирая настольную игру в коробку, — Хоть у нас с тобой сегодня выходной, Николай, но господин Достоевский и Иван работают. Наверняка мы им мешаем. — С чего мы вообще каждую субботу играем в эту дурацкую игру? Почему нельзя поиграть в карты там, или в домино? — недовольно произносит Николай, усаживается обратно и дуется, подобно маленькому ребёнку. — Может быть потому что я ничего не вижу? — ехидно спрашивает Мэри, — В чём смысл, если ты будешь видеть, какие у меня карты? Так не интересно! — С чего ты вообще взяла, что я буду подглядывать? — возмущённо спросил Гоголь, приподнимая брови в лёгком изумлении. — И как ты предлагаешь мне увидеть, какие масти достались? А? Чтобы кто-то вслух их произносил? — Не отвечай вопросами на вопросы! Это моя привилегия! — Пф, — Мэри сдувает со лба чёлку и смягчает выражение лица, — Ладно, — неохотно произносить она и показательно отворачивается, — В следующий раз поиграем в карты.       Гоголь удивлённо таращится на девушку, а Лермонтов бесшумно усмехается, прикрывая глаза. Мэри всегда идёт на уступки и не любит с кем-то спорить, уж мужчина знает это как никто другой. — И как ты будешь смотреть? — Придумаю что-нибудь, — она махнула рукой и подняла с пола стул, — Я хочу пряников. — Чего-чего? — переспрашивает Гоголь. — Пряников. Изделия такие, сладкие, хлебобулочные. — Я знаю что это! Где ты их возьмёшь? Время полночь. — У нас рядом круглосуточный магазин, — пожимает плечами девушка.       Она переваливается через кожаный потёртый диван, который протяжно скрипит под чужим весом, а затем семенит к входной двери. Гоголь вмиг меняется в лице и от былой весёлой улыбки не остаётся и следа. Он отстукивает пальцами по поверхности стола и ошпаривает проницательным взглядом заговорившего Лермонтова. — Я схожу с вами, Мэри, — мужчина только поднимается на ноги, как Николай молча, одним жестом руки просит его остановиться. — Достоевский хотел с тобой поговорить, когда мы закончим тут. Это важно, — голос Гоголя привычно наполнен лукавством, но взгляд без тех смешинок, которые обычно искрят в его голубых глазах.       Мужчина смиряет блондина суровым взглядом и незаметно поджимает нижнюю губу. Михаил медленно опускается на стул и смотрит в спину Романовой, которая накидывает на плечи чёрную куртку. Она смотрится на девушке смешно, ведь подобрана совсем не по размеру, так, что рукава свисают почти до коленок, и их приходится подгибать. Мэри показательно поправляет распущенные волосы и оборачивается, мило улыбаясь. — Не переживай, Михаил Юрьевич. Я и одна схожу. Тут магазин в двух шагах, со мной ничего не случится. Да и продавец меня знает.       Лермонтов хочет возразить, но под пристальным взглядом Гоголя помалкивает и бросает короткое «хорошо». Николай удовлетворённо кивает и в шуточной манере желает Мэри не заблудиться, на что та, через смех, посылает его к чёрту. Когда дверь за девушкой закрывается, Михаил шумно выдыхает. — Неужели это обязательно? — с тенью презрения спрашивает Лермонтов, — Зачем именно сейчас? — Таков план, — беззаботно отвечает Гоголь, — Мы не можем вечно притворятся белыми и пушистыми, и играть роль её друзей. Фёдор позаботится о том, чтобы всё прошло… эм… с меньшим насилием.       Мужчина молчит и подходит к окну, провожая взглядом вышедшую из подъезда Романову. Он чуть приоткрывает форточку и, достав из кармана брюк пачку крепкого «Кэмэла», закуривает. Белёсый дым тут же просачивается через щель на улицу и растворяется где-то по пути к ночному небу. В комнате сейчас настолько тихо, что когда Лермонтов делает очередную глубокую затяжку, слышно, как тлеет сигарета. — И тем не менее, — он делает паузу и косит прищуренные зелёные глаза на Николая, — Тебе в радость играть роль её друга. Пожалуй, только в этой ситуации твоё актёрское мастерство тебя не подводит. — Ты прав, Михаил Юрьевич. Признаться честно, иногда мне кажется, что я и вовсе не притворяюсь… Во всяком случае, я считаю, что мы поступаем правильно. — Мы? — безразлично переспрашивает мужчина. — Я и Фёдор. Ведь мои люди задействованы в этом, — Гоголь поднимается из-за стола и идёт к винтовой лестнице, намереваясь рассказать Достоевскому о том, что план можно проводить в действие. — Ясно. Передай ему, чтобы они не увлекались. Зная твоих подчинённых, они не смогут удержать себя от искушения замучать до смерти. А у неё до сих пор расшатанная психика и она… возможно, она не перенесёт этого.       Николай тихо смеётся и кивает, а после его фигура растворяется во мраке второго этажа. Окурок летит в окно и только спустя пару минут Лермонтов закрывает форточку, а с губ слетает тихое и злое «дерьмо». Мужчина отходит от окна, когда взглядом натыкается на чёрную машину внизу. Совесть внутри жжётся. Он не хочет наблюдать дальнейшую картину, которая произойдёт на улице. Михаил Юрьевич думает, что все они, в том числе и он сам, поступают подло. А потом вспоминает, что слово «подлость» для мафии не более, чем пустой звук. Как говорится, цель оправдывает средства.

***

      Выходя из магазина, Мэри кожей чувствовала необъяснимую угрозу. По рукам и спине то и дело бегали мерзкие мурашки, словно стайки муравьёв. Она прижала пакет с покупками к груди и в этот момент кто-то крепко схватил её за плечо и развернул. Сердце осатанело забилось. Стало страшно. Романова отчётливо чувствовала, что ладонь принадлежала мужчине — у женщин не может быть таких сильных и больших рук. — Извините… — начал было спокойно говорить незнакомец, как Мэри резко скидывает с себя его руку.       Пакет падает на асфальт и всё содержимое рассыпается по земле. Реакция девушки была мгновенной, и в следующую секунду на лице неизвестного мужчины засияли три глубокие царапины. Ситуация вышла весьма специфичной и оригинальной. В то время, как все девушки изящно лепят пощёчины, Мэри решила показать свою изобретательность и крутой нрав.       За спиной ошарашенного пострадавшего тут же стали вылезать из машины другие мужчины. Все замерли в минутном замешательстве. Даже сама девушка на секунду остановилась, находясь в шоке от своих скрытых способностей. А затем последовала череда осознания того, что произошло. Первая пришла в себя Мэри, которая решила ловить момент и рванула с места, что было духу. Ну ненормально это — ночью хватать беззащитную слепую девушку! Она громко кричала и стала звать на помощь. Затем всю сложность сложившейся ситуации понял и мужчина с расцарапанным лицом. — Чёртовы, мать их, бабы! — зарычал он, сорвавшись с места, — Поймать её!       Осознание к остальным мужчинам пришло сразу же и они очень быстро нагнали чертыхавшегося вслух товарища. — Да хватит уже кряхтеть, — кто-то шикнул на раненого, потеряв самообладание, — Лови её, а не то Фёдор тебе потом кишки выпустит, мало не покажется! И нам, вдобавок, тоже!       Голоса были где-то совсем близко. Мэри паниковала, хватаясь руками за голову. Она забежала в первый попавшийся же подъезд и понеслась на верхние этажи, как угорелая кошка, твердя себе: «Думай! Думай!». Только умной мысли так и не нашлось, зато абсурдная — во всей красоте своей предстала перед Романовой в самое последнее мгновение. Мэри не придумала ничего лучше, чем вломиться на крышу и прятаться от преследователей там. И как назло телефон она с собой не взяла, чтобы позвонить Лермонтову!       Девушка захлопнула за собой злополучную металлическую дверь, тут же припала ухом к ней и напрягла слух. Тишина. Девушка, ни жива ни мертва, расслабилась, но сделала она это слишком рано. Мэри только вздохнула с облегчением, как кто-то сзади схватил её в кольцо рук. А затем удар чем-то тяжёлым по голове, адская боль и темнота…