С привкусом смерти

      Когда Мэри очнулась, первым было ощущение жутко затёкшего тела. Хотелось хрустнуть пальцами на ногах, которые онемели и уже начинали покалывать. Голова болела адски сильно, что зубы до скрипа сжимались сами по себе. Кругом была привычная темнота, но слышались отдалённые голоса, которые едва доносились до её слуха, словно помехи старого радио, слушать которые смысла нет никакого. Мэри попыталась пошевелить рукой и услышала звук бренчания цепей. Сердце замерло. Она лежала с открытыми глазами, но кожу ласкало приятное ощущение чего-то мягкого и бархатистого.       А после какой-то шорох. Приятное ощущение пропало, а незнакомые голоса раздавались над самой головой. Девушка тут же сильно зажмурилась, будто увидела что-то страшное. Тело сразу обволокло морозцем, как только с неё стянули покрывало. В груди бушевали страх и паника. Мэри начала понимать, что лежит абсолютно обнажённой, она не чувствовала на себе одежды — лишь под спиной холодный металл. — Добро пожаловать на стол чудес! Здесь мы творим с принцессами, вроде тебя, магические, невероятные и незабываемые вещи!       Романова распахнула глаза до предела, а потом последовали тщетные попытки освободить руки из сковывающих цепей под громкий гогот похитителей. Она одичало пыталась вырваться, мотая головой из стороны в сторону, но испуганно замерла, когда раздался звук фанфар. На неё светила лампа, подобная тем, которые установлены над хирургическими столами. Вокруг девушки столпилась дюжина людей масках и каждый из них сжимал в руках нож или что-то подобное. Что-то, что непременно доставит боль. — И так, — мужчина, чьё лицо было скрыто за безликой чёрной маской, в которой виднелось два круглых отверстия для глаз, склонился над Мэри, обхватив рукой её щёки, — Не расскажешь ли ты нам, что задумал твой муженёк? Что ты знаешь о плане Фёдора? Сколько у него подчинённых и с кем он сотрудничает? Выкладывай всё, если хочешь уйти отсюда живой… но не невредимой! — он сильнее сдавил девичье лицо, а остальные похитители снова разразились смехом. — Я ничего не знаю! — надрывно закричала девушка и снова забрыкалась, не отпуская попытки вырваться из плена, — Прошу, отпустите меня! Я правда ничего не знаю, что он задумал! Мне никто ничего не рассказывал!..       Чужая рука, облачённая в кожаную шершавую перчатку, провела по впалому животу Мэри, вызывая отвратительные ощущения. Горло её стянуло рвотным позывом, который, скорее, был вызван небывалой паникой. — Не бойся, пупсик! У нас получится заставить тебя вспомнить всё!

***

      Разнёсся дикий девичий вопль, заполнивший все пространство. Боль. Жуткая боль сковывала всё тело, раздирая его на маленькие части, раздаваясь пульсацией. И было трудно сказать, какая боль была хуже: душевная или физическая. От каждого удара хлыста из глаз летели искры и тут же всплывали потерянные картины. Отвратительные, смердящие прошлым, состоящего из таких же физических и духовных терзаний. Отец бил Мэри точно также, но почему это происходит снова?! Разве она недостаточно настрадалась?       Мэри плакала, кричала, умоляла, но всё это злило похитителей больше, заставляя их наносить очередные удары, каждый сильнее предыдущего, по изуродованному тельцу. Мэри не понимала уже, что реальность, а что её воображение. Где-то рядом, за её маленьким мирком, доносились возбужденные вопли и нечленораздельные возгласы. А где-то с другой стороны она слышала спокойный голос Фёдора, который твердил, что всё будет хорошо. Что всё в порядке.       А теперь её окатили ледяной водой. Видимо решили, что потеряла сознание. Как тут его потеряешь, когда в ноги каждую минуту вставляют какие-то иглы?       Озноб пробирал до костей, мокрые волосы теперь противно прилипали к лицу, шее, спине и ключицам. Сейчас обстановка действительно напоминала процесс операции. А когда холодное лезвие ножа прошлось по коже, тонкой линей выводя на ложбинке грудей алые узоры, которые крошечными крупинками сползали по бледному телу, что прогибалось в судорогах, на металлический стол, Мэри снова не сдержала истошного крика. — Порежь её! — Больше крови! — Я! Я тоже хочу порезать!       Сколько прошло времени? Казалось, целая вечность. Но весь ужас состоял в том, что стрелки часов отсчитали всего лишь двадцать минут.       Мэри. За пределами дверей этого помещения её звали Мэри. Но теперь, в этом месте, она никто. Просто мешок мяса, обнаженная плоть, скованная цепями, с распростёртыми руками и ногами по углам стола, распятая, окровавленная, с соплями и слезами на лице. И у этих людей нет имён. Имеет ли ценность твоё имя в таком месте, где все ходят под масками? Где царит безумие, хаос и похоть?       Кажется, постепенно Мэри начала привыкать к боли. Уже не кричала так сильно, стараясь терпеть, но плакать не переставала. Она лишь губами звала Фёдора на помощь и почему именно его не осознавала. Просто потому, что в голове эхом раздавался его голос. Но когда к столу подошли две женские фигуры Мэри смолкла. Их тела украшали лишь кожаные ремни бандажа, открывающие на обозрение все запретные места тела, с кожаными перчатками на руках, а лица их скрывали такие же чёрные маски, увенчанные перьями. Романова почувствовала аккуратные прикосновения тонких пальцев и подумала, что всё… кошмар закончился! Что все эти люди поняли, что она ничего не знает о Достоевском, и они отпустят её!       Девушки отстегнули зафиксированные ноги и руки, а Мэри тут же вскочила как ошпаренная и попыталась сбежать. Но даже не успев сделать и пары шагов, чтобы выбраться из этого Ада, её схватили, руки подняли вверх, разведя в стороны, зафиксировав ремнями откуда-то из потолка.       Её тело снова пронзила разрывающая напополам боль. Глаза, полные ужаса и страха, расширились, и поток слёз полился с новой силой. Сейчас Мэри представляла самое наихудшее — её грязно возьмёт какой-либо омерзительный до отчаяния мужчина и надругается безбожно, растоптав бедняжку полностью.       Кляпа во рту не было, а это означает лишь то, что похитители жаждали её душераздирающих криков, которые они на свою усладу и получили.       Мэри задыхалась от собственных всхлипов и криков, уже давно сбившись со счету, сколько раз ей наносили порезы острым тесаком. Только она облегченно вздыхала, перестав чувствовать холод метала на теле, как её снова будто сажали на кол и наносили порезы глубже предыдущих. Казалось, ещё немного, и она потеряет сознание, но девушки, что охраняли её по двум сторонам от неё самой, быстро пресекали это дело. Мэри быстро и эффективно приводили в чувства, будь то ударами плети или потоками холодной воды.       На несколько минут всё стихло, только Романова, подвешенная к потолку, тихонько поскуливала от боли, расшатываясь из стороны в сторону. А затем краткая вспышка боли в руке: кто-то сделал укол в вену. Мэри промычала что-то нечленораздельное, а затем глаза сами по себе прикрылись. Из-за этого укола она теперь не могла пошевелить телом даже в момент, когда фиксаторы не сковывали её руки и ноги, чтобы поменять позу. Её грубо толкнули обратно к железному столу и впечатали в него лицом вниз.       Грудь неприятно сдавило о ледяной металл и только она хотела попытать счастье в виде небольшого сопротивления, как её вновь зафиксировали. На этот раз удары чёрной дубинкой пришлись по нежным девичьим ступням, которые вызвали новую волну боли. Вся вакханалия сопровождалась возбуждёнными разъярёнными криками, напоминающими вопли первобытных людей. Они забавлялись её мучениями, они получали кайф, выпуская своих демонов наружу, что так долго таились внутри в клетке, под замком.       Помещение окутал очередной высокий девчачий крик, когда Мэри между лопатками пронзили чем-то острым. Сил терпеть такое уже не было, девушка чувствовала, как медленно раздирают её кожу и мышцы. Что-то длинное, острое и толстое проникало в её тело, и она забилась в конвульсиях, словно змея, пытающаяся вырваться из рук человеческих. Из прокусанной губы стекала алая кровь, рот заполнило металлическим горьким привкусом. — Пожалуйста, отпустите меня! — это был отчаянный крик, но он не возымел никакого эффект на насильников.       Это жалкая попытка вызвала лишь очередную порцию гогота и улюлюканья. Острый кол резко вынимают из тела и в нос бьёт запах спирта. Секунда — целый флакон этанола был вылит в отверстие раны. От этого Мэри заорала как скотина на бойне. Но стоило ей только открыть рот, как две пары рук разинули её челюсть, и что-то засунули в него, не позволяя сомкнуть зубы.       Слёзы застелили глаза пеленой. Сопротивление окончено. Хоровод из масок не прекращался, наоборот, он смыкался кольцом вокруг стола, сменяясь одним за другим. Для них Мэри была звездой, к которой так неустанно тянулись потерянные частицы метеоритов. Они хотели оставить также на ней свой след.       Тело, пронизанное со всех сторон, будто дичь, зажаренная над костром. Мэри потеряла сознание от болевого шока. Она не знала, сколько провела в отключке, но пробуждение оказалось не менее приятным.       Холодное лезвие из острых когтей прошлось по её спине, сдирая нежную кожу. Она скребла своими ногтями по металлу с такой силой, что по ним пошли кровавые трещины. Девушка снова пыталась вырвать конечности из пут, но когти не останавливали свою работу, выводя кровавые узоры на живом девственно-белом холсте. Они дошли до копчика и резко вонзились в мягкую плоть под истошный вопль и возбужденные одобряющие возгласы. — Убей её! Убей! — Сдери с неё кожу!       Когти, оторвав кусок кожи со спины девушки, покинули такое желанное поле для развлечения. Тело, бившееся в конвульсиях, резко обездвижилось. Женщина в маске кошки подошла к окровавленному, некогда нежному, алебастровому телу, что лежало сейчас в луже крови и, подёргав Мэри за волосы, словно проверяя жива ли ещё их кукла, обескураженным скучающим тоном вынесла вердикт: — Кажется, сломалась наша игрушка. Видимо, переборщили… — в этих двух словах уже была слышна толика страха.       В руке её был бокал с алой жидкостью, сильно напоминающей вино, и она вытянула руку над истерзанным телом, перевернув его. Содержимое ударило по развороченной спине, представляющей собой кровавую массу, и тело, ни то живое, ни то мертвое вновь забилось в конвульсиях. Мэри снова завопила, заскребла поломанными ногтями, до новой крови закусила изорванную зубами губу. Спину жгло адским пламенем, словно её облили бензином и швырнули в огонь. Толпа заликовала, забесновалась радостно, что игрушка ещё живая и готова развлекать их ещё. Но… новая порция боли привела Мэри в чувства, но не надолго.

***

      Едва разлепив свинцовые липкие веки, Мэри с трудом облизала пересохшие губы. Она опять потеряла сознание? Прошёл целый день, так надолго девушка отключилась. Они оставили её, или же боль просто приелась и она больше не чувствовала её? Мэри не знала ответа на этот вопрос. Всё, что она ощущала сейчас — безмолвная тишина, не предвещающая ничего хорошего. Она до сих пор была прикована к столу и не могла пошевелиться.       Жутко хотелось пить, во рту все пересохло, а где-то в горле еще ощущался ком собственной крови. Каждое еле заметное движение отдавалось тянущей болью везде, где только можно. Девушка открыла рот, попытавшись позвать на помощь. Но получилось лишь выдохнуть хрипло и жалобно имя человека, на спасение которого она сейчас надеялась. Она верила, она искренне надеялась, она ждала, что Достоевский найдёт и спасёт её… Но разве в Аду следует ждать спасения? Её дрожащие искусанные губы снова зашевелились, а из горла вырывались сдавленные хрипы со словами: — Веру заковали в цепь — она бессильна, Люди не имеют вес — анорексия, Круговорот в мире, действуй быстро… Убийство тут рождает деньги, деньги — убийство. Куда пропала моя совесть? Вроде была… — Добрый вечер, — с выраженным акцентом, кажется, французским, кто-то пропел фразу из своей клыкастой пасти, — Кажется, юная леди соскучилась. Приготовления к представлению немного затянулись. Но не волнуйтесь, сейчас мы это исправим. Представляете, вы весь день отдыхали, а мы трудились!       Тело Мэри уже дрожало, она понимала, что впереди её ждут страдания только хуже. И смерть не желала спасать её. Женщины в искажающихся ехидными улыбками масках открыли плетёные корзины и высыпали их содержимое на девушку, чьи глаза наполнились отчаянным ужасом, когда она почувствовала тысячу шевелений на своей израненой коже. — Не-е-ет! Уберите их! Уберите! Уберите!— разнёсся истошный вопль.       Десятки маленьких змей упали на обнаженное тело, тут же начав рыскать по нему. Мэри дёргалась в конвульсиях, пытаясь сломать металлические путы. Мелкие цветастые змейки лианами обвивали её тело, они были везде: на шее, ногах, руках, груди, бедрах, а одна скользкая тварь пыталась заползти в рот. Они душили, они кусали, они лизали, но не убивали.       По помещению вновь разнеслось удовлетворённое ржание, круг масок вновь сужался вокруг стола, будто огромный удав, желающий нанести последний смертельный удар. Мэри опять потеряла сознание. — Вставай! — рявкнул противно-скрипучий голос.       Романова не успела опомниться, как её скинули со стола, словно ненужную вещь. Она упала на четвереньки, пытаясь понять, что происходит. Меж лопаток кто-то надавил ногой, прямо туда, где зияла открытая кровоточившая рана. Хруст собственных костей раздался в голове оглушительно громко. Её руки сковали новые цепи, которые тут же зафиксировали к ошейнику, что удушал тонкую шею. Плечо что-то кольнуло и Романова предположила, что это был очередной укол; наркотика или, может, чего-то другого. Девушку потянули, словно дворняжку, за поводок, заставив подняться на дрожащих ватных ногах, и протолкнули вперёд, отчего она снова упала и её опять злостно придавили ногой к полу. — Вперёд и с песней, пупсик! — голос с французским акцентом перемешался с пронзительным скрипом двери.       Ногу со спины тут же убрали, а Мэри была без сил, чтобы снова попытаться убежать. Но она вдруг почувствовала на себе до мурашек по коже знакомый взгляд. Все похитители как-то подозрительно стихли, лишь только Мэри проползла чуть вперёд. Предположительно туда, где находилась спасительная дверь. Но она осеклась, свалилась плашмя на холодный пол, ударившись подбородком. — К-коля… помоги, — девушка тянет дрожащую руку вперёд, как будто пытается ухватиться за что-то, что видит столь же ясно, как и зрячие люди, — Гоголь…       И он действительно стоял в дверях, но молчал. Лицо его было непривычно пустым, без масок веселья и задора. Гоголь жестом руки просил остальных замолчать и не подавать виду, что кто-то появился. Николай не думал, что девушка вот так почувствует его, но нельзя дать себя раскрыть. Гоголь пришёл просто проверить, как обстоят дела, чтобы доложить Достоевскому, и помогать Мэри у него в планах не было. Впрочем, особо сильной жалости он к ней в этот момент не испытал. Или же… нет. Совесть и человечность внутри него забились в тёмный угол зачерствевшей души и упорно помалкивали.       Блондин с коварной ухмылкой кивнул и вся остальная дюжина человек зашумела, загалдела, что игрушка их свихнулась, сломалась и начинает сходить с ума. Кто-то выкрикнул до омерзение убедительное «никакого Гоголя тут нет, идиотка!» и это заставило Мэри обречённо всхлипнуть.       Сам же Гоголь, взмахнув своим плащом, растворился в воздухе, чтобы поспешить оповестить Фёдора, что девушка живая, но своей цели они ещё не добились.       А Мэри, которая с огромным трудом перебирала ногами, довели до деревянного стула и усадили в него. Пытки продолжаются и похитители решают между собой, кто начнёт первым, а Мэри глотает слёзы и молиться Богу, чтобы тот помог.

Но молиться она своему Богу.

***

Два года назад

      Достоевский восседал на офисном мягком кресле во главе длинного стола. Все остальные присутствующие — мужчины разных возрастов, одетые с иголочки и с аристократическими манерами, но не все — как-то угрюмо молчали, размышляя каждый о своём, о сокровенном. Лишь один Гоголь в привычном шутовском одеянии, сидевший близко в Фёдору по правую сторону, забрался на стул с ногами, кое-как умудрялся на нём раскачиваться и странным движением держал в руке книжку.       Кто-то вспоминал семью, кто-то — думал о завтрашнем дне, а кто-то — замышлял какую-то пакость. Они все были разными: по цвету кожи, по одежде, по внешности, но всех объединяло одно — страх перед Достоевским и величественное уважение к нему же. В эту категорию, опять же, не входил только Гоголь.       По сути своей, никто из этих людей не был собственностью Фёдора. Они не принадлежали к его семье и не являлись ни прямыми подчиненными, ни друзьями, ни даже знакомыми, но гремучая смесь ужаса и замешательства ядовитой змейкой притаилось внутри каждого из них. Все понимали, что лишь одно не то слово, не то действие и змея выпустит свой смертельный яд.       Кабинет, в котором они заседали, был вытянут в длину, и вся его правая сторона, выходящая на север, состояла из одного только непробиваемого пулями стекла. На полу — мозаичная плитка, стены выкрашены в притягательный бордовый цвет. Нет ни картин, ни цветов, ни других предметов декора. Всё максимально опустошено. Минимализм — вот, что царствовало в этом кабинете. Но скорее такая обстановка тут была лишь из-за того, что Достоевский не хочет тратить такие важные денежные средства на ерунду, вроде картин и статуэток.       За окнами глубокая ночь и оживлённая Москва. Небо переливалось тусклыми звездами. Их свет заглушал смог от машин и промышленных предприятий. И потому только самые яркие светила, похожие на крошечных светлячков, добирались до аметистовых пронзительных глаз Фёдора.       Он в это мгновение почему-то вспоминал девчонку, что теперь приходится ему женой, которую довёл до срыва, заставляя убить человека, и бессонные ночи, которые он проводил за миллионами бумаг, придумыванием стратегий и наблюдениями за сном жены. Достоевский не знает, почему приходил к ней почти каждую ночь, да и не слишком сильно хочет это узнавать. Просто хотелось и всё. Он не тот человек, который станет отказывать себе с своих же желаниях.       Эти мысли увели его далеко прочь от кабинета и дрожащих от страха за столом людишек. Фёдор даже не заметил, когда два амбала привели в кабинет одного из подчинённых Гоголя. Он ещё несколько минут блуждал среди звёзд и только потом отвёл задумчивый взгляд от мрачного неба.       Достоевский устало взглянул на щуплого парнишку, которого бугаи и не думали отпускать, и сразу же заметил в его глазах знакомый страх перед неизвестностью. Но в целом он выглядел недовольным, может даже высокомерным. Его растрёпанные волосы были выжжены почти до белизны, а взгляд зелёных глаз был устремлён на его непосредственного начальника, то бишь Николая. Он то, в свою очередь, не отрывался от чтения какого-то современного романа в твёрдом переплёте и цветастой обложкой. Тут же послышался тактичный кашель Гончарова, призванный привлечь внимание Гоголя. — Коля, — спокойно позвал Иван, но блондин в ответ лишь шикнул, не отрываясь от чтения. — Я читаю, не видишь? «Скорее делаешь вид», — с усмешкой подумал Гончаров. — Раз уж «читаешь», то хотя бы переверни книгу, — сказал мужчина. — Ой-ой! Вот ведь! — Гоголь вскинул руки и вообще выкинул несчастное чтиво, — Только решил культурно обогатиться, так ты меня раскусил! — он весело рассмеялся и спустя несколько минут смолк, попытавшись принять серьёзный вид.       Как только Николай отсмеялся, все посторонние люди мигом сорвались со своих насиженных мест, как ошпаренные. Они спешили вырваться из западни раньше, чем немилость Достоевского падёт на кого-нибудь конкретного. В конечном итоге, в громадном зале заседаний остались только Гончаров, Гоголь, Лермонтов, сам Достоевский и щуплый парень, подчинённый Николая. — И снова здравствуйте, уважаемые Боссы, — съязвил он.       Гоголь хитровато осмотрел подчинённого. — Здравствуй-здравстуй, Алёша! Хочешь загадку? Ясно же, что хочешь! Смотри: четыре опасных и влиятельных человека вызвали тебя на беседу. Что это может значить? Внимание, подсказка! — вскрикивает он и взмахивает правой рукой, — Это значит, что тебе хотят дать о-о-о-очень серьёзное поручение и если ты с ним не справишься, тебя убьют, потом устранят твою семью, а их и твоими кишками украсят новогоднюю ёлку! Ой… — Николай взглянул на Достоевского и стеснительно прикрыл ладошкой рот, — Дорогой мой друг, я, кажется, проболтался и всё выложил подчистую!       Фёдор улыбнулся краешками губ, но почти сразу же сцепил руки в замок и спрятал за ним нижнюю половину лица. Его забавляла та детская непосредственность Гоголя и это умение превращать серьёзную встречу в цирк и балаган. Иногда это раздражало, но сегодня. — Нарываешься? — Фёдор с прищуром посмотрел на Алексея, словно бы играя со смертником перед его же казнью. — Никак нет, господин Достоевский. Чем обязан? Неужели вся эта суматоха из-за одной только бабы? — выгнул бровь белобрысый, — Мне просто кое-кто сказал детали. — А теперь, Алексей Толстой, помолчи и послушай, — скучающе начал Достоевский, — Ты сам знаешь ответ на этот вопрос. — Я не очень хорошо вас понимаю… — Твоя группа людей должна будет подстеречь мою жену, а после умело пытать её, пока она не использует способность, чтобы выбраться из плена.       Гончаров и Лермонтов переглянулись между собой и синхронно устремили взгляд на своего лидера. А Гоголь лишь энергично закивал головой, широко улыбаясь. Он, в отличии ото всех, всегда знает чуточку больше о планах Фёдора, и эта ситуация исключением не стала. — А-а-а… Так вот вы о чём. Получается, что вы используете нас, чтобы мы избавились от вашей жены? Как же низко с вашей стороны, — протянул Толстой и, забыв об уважении, плюхнулся на стул, стоявший за другим концом стола, прямо напротив Фёдора.       Фиалковые глаза Достоевского с высокомерием посмотрели на светловолосого юношу. Им шёл равный год с момента рождения, но назвать их одногодками никак язык не поворачивался. Фёдор был уже мужчиной, несмотря на свои восемнадцать. А Алексей таковым не являлся, хоть и мог держать себя в руках в напряжённые моменты. — Сейчас ты находишься под юрисдикцией Гоголя, потому заставить тебя выполнить мою миссию крайне проблематично. И если ты провалишься, то избавиться от тебя будет ещё сложнее. Не люблю, когда люди не справляются со свой задачей, такой уж я человек.       Толстой склонил голову в правую сторону и вытаращил зелёные глаза на Николая. Страх смешался с несколькими рюмками водки, которые он выпил одним махом совсем недавно, чтобы находиться здесь было не так страшно. Чувство самосохранения притупилось, потому Толстой вёл себя непринужденно, словно его жизни ничего не угрожает, что было прочно и железно не так. — Дело в том, уважаемый Фёдор, что вы зря проворачиваете такую сложную аферу, чтобы избавиться от какой-то грязной девчонки. Во-первых, всё, что вам нужно — дотронуться до неё и вуаля! Её нет. С этим пора бы смириться, что о вашей способности многие знают, и только из-за этого делают вид, что уважают, гонимые страхом. А во-вторых, лучше бы вы следили за своей организацией, а то мало ли… бунт кто-нибудь устроит.       Это прозвучало, как угроза, потому Фёдор только и смог, что равнодушно закатить глаза и в душе усмехнуться. Он знает, что всё сказаное — провокация и ложь. Зря Алексей сейчас не дрожал от страха и разбрасывался такими словами… — Вы, «крысы», неумолимый народ. Почему вам не живется спокойно? Почему бы вам просто вести преступные дела мирно, а не перетягивать одеяло с других на себя? «Небожители» этим недовольны. Мы прогибаемся под вас… — Прикусил бы ты язык, Алёша, пока я тебе его не отрезал! — в шуточной манере отозвался Гоголь, смотрящий в окно, после чего Толстой опасливо дёрнулся, — Ты же вроде не лидер «Смерти Небожителей». Или я что-то пропустил, пока гостил в Йокогаме? Или ты сомневаешься, что я не знаю, о чём думает каждый из моих подчинённых? Или… а впрочем, неважно, — хохотнул он. — Во-первых, я не давал указаний убивать мою жену. Во-вторых, если кто обесчестит её, то не сносить каждому участнику головы, — Достоевский говорил монотонно и сухо, что у всех присутствующих складывалось ощущение, будто ему всё равно, и говорит он эти детали для галочки, что не являлось правдой, — Если хоть кто-то просто подумает о сексуальном насилии в её сторону, я об этом узнаю, и, уж поверьте, насиловать будут потом вас всех. В-третьих, это задание придётся выполнить только тогда, когда я посчитаю нужным и отдам приказ. Ну и последнее: ты наговорил много лишнего. За слова приходится отвечать иногда, понимаешь?       Алексей мотнул головой. — Я ничего такого не сказал. А если и сказал, то только правду.       — Вы создаёте немало проблем, — оборвал его Достоевский, а Гоголь в подтверждение кивнул, — То там оплошаете, то здесь дров нарубите, а то и вовсе кашу заварите, которую сами же расхлебать не можете. И при всём этом вы ещё ни разу по счетам не платили и знаешь, кто решал проблемы? Люди, которые сейчас сидят тут. Моё задание — это ваш шанс исправиться и показать, что вы не никчёмные подобия мафиози. Чёрные Наёмники подобрались к нам достаточно близко и собирают информацию, поэтому ты и твой «особый» отряд должны их убрать. Надеюсь, я понятно изъяснился?       У Толстого дыхание спёрло от такой речи. У него многое не укладывалось в голове. Вопросы возникали на ровном месте. Если всё это время Достоевский так долго терпел чужие ошибки, почему все эти недовольства так неожиданно вспыли сейчас, в самый неподходящий момент? — Какого чёрта тебе нужно? — плюнул Алексей. — Мне нужна моя жена, которая снова сможет пользоваться своим даром. Смерть Наёмников, которые ведут за ней охоту. И смерть нынешней главы подгруппировки «Смерти Небожителей», то есть тебя. Тогда вы расплатитесь по счетам и мы будем сосуществовать мирно. Гоголь не просто так позвал тебя сюда. — Ты безумец… — взгляд Толстого панически бегал по всем присутствующим в зале, но нигде не находил спасения.       Он самостоятельно влез в капкан, загнал себя в ловушку и подписал приговор на смерть. Всё это было искусной манипуляцией Гоголя и Достоевского, а Алексей так глупо на неё поддался.       Фёдор безмолвно навёл на белобрысого дуло заряженного пистолета. Его рука не дрожала. Мысль не ускользала. Страха не было. Демон держал оружие и уже знал, что сделает в ближайшем будущем. А Гоголь тихонько посмеивался, приговаривая, что ничего не может поделать. — Д-достоевский, опусти пистолет, не делай глупостей. Я под юрисдикцией Гоголя. Если ты убьёшь меня, то… — Ничего не будет, — спокойно говорит брюнет, — Если тебе станет легче, то я могу дать пистолет Гоголю. Ему, как и мне, очень важно подчинение и верность, а пустые слова и бумажки — не более чем формальность.       — Почему «крысы» проснулись только сейчас? Почему твой отец, держащий власть до тебя, молчал в течение всего того времени, пока восседал на мафиозном троне и не заикался про чужие ошибки, спуская всё с рук? — Уже давно пришло время нового поколения, и оно должно быть чистым по всем параметрам. Если молчал мой отец, это не значит, что молчать буду я. Наши с ним цели отличались и методы тоже. К тому же, он давным давно умер, а я жив и мне нужны верные люди, готовые положить свою жизнь за меня.       Толстой с опаской поглядывал на дуло пистолета и отчего-то не сомневался, что в скором будущем станет покойником. — Единственное, что мне нужно от тебя — ответ на вопрос, — сухо произнес Достоевский, — Ты заикнулся про бунт. Зачем ты хочешь его устроить? — Догадался, значит… Я уже обладаю большой информацией обо всём, что творится в наших организациях и это залог того, что сейчас ты меня не убьёшь, — на свой страх и риск тихо ответил Алексей, хотя сам в это не верил, — К тому же, Фёдор, сейчас ты глубоко ошибаешься, если думаешь, что небожители будут сидеть ровно на заднице, пока ты убиваешь их приближённых. Неважно, на чьей стороне правда. Смысл в том, что на данный момент весь преступный мир держится на соплях. А ты в это время заключаешь союз с иностранной Гильдией. — Гильдия сама предложила сотрудничество, — спокойно вздохнул Достоевский.       Брюнета раздражало то, что какая-то мелкая шавка лезет не в свои дела. Да и к тому же говорит то, о чём не знает, основываясь лишь на сомнительных слухах, которые пустили Наёмники.       Алексей развёл руки в стороны. — Это не имеет значения! Когда ты уже это поймешь?! Всё, что сейчас делают крысы и небожители — грызутся со всеми мелкими бандами, как собаки. — «Крысы мёртвого дома» и «Смерть Небожителей» терпели все их выкрутасы и лояльно относились к таким мелким группировкам, — размерено заговорил Михаил Лермонтов с разрешения Фёдора, — Но стоило Николаю уехать и оставить вас без присмотра, как вы устроили заварушку с Наёмниками, которую расхлёбывать снова приходится нам. Вы недооценили Господина Достоевского: он с самого начала понял, что это вы отправили заказ на голову Госпожи Мэри. И миссия по устранению этих чёрных стервятников выдана специально тебе, ведь ты их и раззадорил. Мне отчего-то мало верится в то, что твоя шайка ребят полезет к Наёмникам на рожон, которых боится до чёртиков. А в одиночку ты и подавно не пойдёшь с ними на встречу. — Это серьезные обвинения, Лермонтов, — прошипел Толстой. — Тогда дай Господину Достоевскому адекватный ответ на вопрос, на кой чёрт вы влезли в дела «крыс», даже не предупредив об этом Гоголя? И не надо мямлить сейчас то, что придумали твои прохвосты, лишь бы объяснить это по официальным бумажкам, — жёстко сказал Михаил Юрьевич, пригвоздив нерадивого парнишку к креслу одним лишь взглядом.       Толстой как-то весь замялся, поник и в конечном итоге отвернул голову в сторону. — Если развяжется война, то под удар будут поставлены все, кто тебе дорог, Достоевский, — Алексей загадочно поднял глаза и тихо шепнул: — …твоя жена, которая может внезапно скончаться.       Толстой надеялся, что в груди Фёдора что-то ёкнет от его слов. Пусть виду он и не подал, снаружи оставаясь невозмутимым, но сердце его стало гонять кровь по жилам в три, а то и в четыре раза быстрее, пока он ожидал ответа на свою речь от Достоевского. — У меня нет близких и дорогих мне людей, — мрачно ответил Фёдор и послышался щелчок предохранителя, — Можешь ли ты ответить мне на поставленный вопрос вместо того, чтобы бубнить себе под нос какую-то ересь? — требовательным тоном продолжил брюнет. — Нет. — На нет и суда нет, — отрезал Достоевский и спустил курок.       Глушитель не позволил этой новости разлететься мгновенно. Голова Алексея задралась к потолку, а во лбу теперь красовалась аккуратная дыра от пули. Бездыханное тело сползло с кресла на пол. Густая тёплая кровь медленно растекалась по кафельной плитке, заполняя образовавшиеся со временем полости в полу.       Фёдор бросил оружие на стол, поправил рубашку и медленной поступью направился к окну. На небе так и переливались звёзды. Лермонтов, Гончаров и Гоголь не сожалели о потере и не спешили уходить из зала. Первым тишину нарушить решился Николай. — Все те, кто был готов устраивать бунт, уже убиты, дорогой мой друг. Остались только самые преданные птицы, — пропел блондин, а Достоевский в ответ кивнул. — Лермонтов, ты нашёл того врача? — спокойно спросил Фёдор, не оборачиваясь. — Как и ожидалось, он прекрасно скрывается, и чтобы его найти потребуется время, — отчитался Михаил. — Сколько? — Я затрудняюсь ответить, но может даже несколько лет. У вас ведь ещё есть время? — Да, но чем быстрее, тем лучше. Вы все можете идти, — безразлично сказал Достоевский, всё также продолжая стоять на месте.       Послышались шаги: зал покинули Гончаров и Лермонтов, а Гоголь остался сидеть как ни в чём не бывало. «Когда все узнают про неё, будет слишком поздно», — подумал про себя Фёдор, оглядывая оживлённый ночной город равнодушными глазами, — «Нужно закончить всё это прежде чем…» — Дос? — спокойно позвал его со спины низкий приятный баритон.       Брюнет даже оборачиваться не стал. Он отчасти был рад, что верный друг оказался рядом, а не ушёл по его приказу. — Что такое, Коля? — с равнодушием поинтересовался Фёдор. — У меня только один вопрос. — Задавай. — Почему именно сейчас ты решил прильнуть к Гильдии?       Достоевский прикрыл уставшие глаза, повернулся к Гоголю, но так и не решился ответить на поставленный вопрос. Высокий блондин резко поднялся на ноги, взмахнув длинной косой, и сделал шаг вперёд, выдвинув смелое предположение: — Это из-за неё? Из-за той девчонки? — тонкие губы исказились в озорной усмешке, а глаза лукаво сощурились. — Разумеется, нет. Мой выбор неизбежен, и его последствия являются лишь следствием уже совершенного. От меня зависит только жалкое будущее, которое в любом из случаев останется благоприятным. Другими словами, я — своеобразная часовая стрелка, решающая, когда наступит неминуемое мгновение гибели деградирующей цивилизации эсперов. А она лишь недостающий механизм в моём плане. Совсем скоро вся власть перейдет в мои руки, Гоголь. Настанет новый безгрешный мир, когда я заполучу Книгу.