С привкусом смерти

      Гоголь появляется в кабинете Фёдора из воздуха и застаёт того за рабочим столом. Брюнет почти сразу поднимает на гостя взгляд усталых глаз и жестом просит говорить. Николай и без слов знает, на какой вопрос Достоевскому нужен ответ, а потому начинает непринуждённо рассказывать, что он увидел. — На ней уже нет живого места. Когда я пришёл, застал её избитой, прижатой чужой ногой к полу. Она меня каким-то образом почувствовала, но я себя не выдал. В общем, жутковатое зрелище, но мои ребята мастера пыток, так что, думаю, мы добьёмся нужного результата, — усмехнулся напоследок Гоголь. — Я боюсь, что она умрёт раньше, чем пытки возымеют должный эффект, — скучающе отозвался Фёдор и пропустил тихий смешок, — Скажи своим людям, чтобы были… м-м… — Понежнее? — с ухмылкой подсказал Гоголь. — Поаккуратнее, — исправил Достоевский, — Пускай она будет сломлена, но хоть будет полезна. — У неё выжить там процентов тридцать или сорок из ста, — как бы между прочем говорит блондин и беззастенчиво устраивается задницей на стол друга, — Ну это при том, если она будет бороться.       Фёдор не уверен, что она будет. Он вообще сейчас, почему-то, ни в чём не уверен. Лицо стало строго-безразличным, а внутри скользит скалящаяся пустота. С изнаночной стороны рёбер нечто противно скребёт и чешется. Брюнет бы непременно сделал другу замечание за такое невоспитанное поведение, но не стал. Достоевский думает, что если это продолжится, то он засунет руку в грудину, чтобы достать мешающий предмет изнутри. Потому что оно невыносимо, это странное чувство. — Как думаешь, правильно ли это? — флегматично интересуется Фёдор после недолгого молчания, подносит к губам чашку едва остывшего чая, и замирает. — «Это» что? — не понимает Гоголь, заинтересованно подглядывая на приятеля. — Похищение Мэри. Может стоило прибегнуть к помощи психиатров? Или же… — Надо же, — сладко тянет Николай, перебивая брюнета, и сверкает глазами-лезвиями, — В тебе проснулась жалость или же мне показалось? Но я осмелюсь ответить на твой вопрос, дорогой мой друг: врачи бы тут не справились. Лермонтов пытался воздействовать на её сознание в течение этих двух лет и… ни-че-го, — по слогам отчеканил юноша, — Хоть он и является первоклассным мозгоправом, но всё, что он получил — это провал по всем фронтам. Ты ведь сам слышал его, — он лениво размял шейные позвонки и хмыкнул, — Даже точный диагноз поставить не смог. Наша красавица Мэри потеряна, Фёдор. Она самый слабый человек, которого я только встречал, честное слово. Ты изначально говорил, что на протяжении всей жизни её преследовало насилие и боль, и когда ты встретил её, девочка уже ходила по тонкой грани. — Она была в состоянии крайне неустойчивом. Состояние баланса между не сдерживаемым безумием и холодным спокойствием, — тише обычного сказал Фёдор. — У неё сейчас только два пути: обезуметь в край или быть живым мертвецом. Ничего не проходит бесследно, а уж тем более пытки моих людей, — беззаботно жмёт плечами Николай, — Ты ведь должен это понимать. — Что? — сухо уточняет брюнет. — Ничего, — махает рукой Гоголь, — Тебе, должно быть, очень скучно, — говорит он и клонит голову вправо, — Раз ты лезешь в то дерьмо, что у других в душе. — К чему клонишь? — с прищуром спрашивает Фёдор и губы на секунду дрогнули в полуусмешке. — Помнишь, когда мы впервые встретились? Я был таким же, — с непривычной для него серьёзностью изрёк Гоголь, — Это, — он на секунду осёкся, — Не самые лучшие ощущения, поверь. Но в любом случае я могу быть нормальным, просто не хочу. — Я знаю это.       Повисло молчание, которое в этот момент было более чем уместным и не создавало никакого дискомфорта. Через приоткрытое окно скользит морозный ветер, слишком ледяной и колкий. Он играет с бледно-серыми шторами и скидывает на пол бумажные листы, так усердно исписанные Достоевским. В комнате — стылый воздух, и по коже непременно бы бегали толпы мурашек, но не у этих двух людей. — Как думаешь, какой она будет, если выживет? — бодро спрашивает Гоголь, спрыгивая со стола. — Характер сильно измениться, — говорит очевидный факт Фёдор, — Она станет жестокой и безжалостной, что только на руку. Но даже после серьёзных перемен в характере, я думаю, что она всё ещё будет способна проявлять мягкость и доброту. Я уверен, что у Мэри выработается форма психической нестабильности, которая со временем сломает её психику, если во время ей не помочь. — И ты, — Николай в лёгком изумлении выгибает брови, — Хочешь ей помочь?       Фёдор вдруг осознаёт: нет, Мэри не слабая, напротив — она до безумия сильная. Просто эта сила заточена глубоко внутри, за семью замками. Нужно только вытащить это из неё. И уж у него, как ни у кого лучше, получится это сделать. — Да, — честно признаётся Достоевский, — Я ей и без этого достаточно помог, закаляя её разум и тело. «Скорее разрушая», — думает Гоголь и растворяется в пространстве, оставляя после себя эхо негромкого смеха.

***

      Мэри могла с уверенностью сказать, что пара-тройка костей в её теле сломано, потому что его накрывало волнами боли постоянно. Каждое движение было невыносимым и бедная девушка старалась вовсе не двигаться, полумёртвой тушей сидя в шатком деревянном стуле.       Руки заведены за спинку треклятого «трона» и были закованы в тяжёлые цепи, как и ноги. Романовой казалось, что кожа на запястьях и голенях была стёрта почти до мяса, а всё из-за постоянных попыток вырваться. А ещё пару раз ей вырывали ногти на ногах — на руках, почему-то, не стали — и вообще пытались отрезать пальцы, но остановились, смиловавшись. Это было сравнимо с варкой в адском котле.       Мэри чувствовала, как сильно помутился рассудок от постоянных уколов какой-то дряни, которой её пичкали изо дня в день. Она в этом месте медленно умирает на протяжении недели, но так и хочется крикнуть о том, что прошла целая вечность в сопровождении особо изощрённых и жестоких пыток. Её кормили едой, вкус которой больше напоминал помои, и лишь раз в день позволяли выпивать стакан воды, которая для Княгини была единственной отрадой.       Чтобы окончательно не сойти с ума Мэри пела. Просто пела незамысловатые строчки из песен, которые помнила, и это помогало. Становилось как-то легче, что ли… Голос был сорван из-за истошных криков, но девушка хрипела и хрипела рифмованные строки, уже не надеясь на спасение. Она даже не осознавала, что фразы из песен до умопомешательства подходили к общей атмосфере этого места и к данному моменту её жизни (смерти).       Из больного избитого разума выветрились воспоминания о нём. Были выбиты ежечасными пытками. Потому что каждую минуту Мэри кормила себя ложными надеждами, что Фёдор придёт — явится, словно второе пришествие Христа — и спасёт её. А потом пришло едкое, омерзительное и до отчаянья паршивое осознание того, что ни черта он придёт. Хотел бы — уже давно нашёл бы и достал из этого Ада. Но ему это не надо. Куда ей, мерзкой дряни, до него — Бога, решающего судьбу каждого. Мэри, проклиная эту «суку», выдавливала из себя строчки песни, вымывая вместе с ними и воспоминания о муже. А вместе с проклятиями, слетающими с искусанных губ, из глаз лились слёзы, которые падали на открытые раны и жглись солью. Даже так он умудрялся делать ей больно. Хватит кормить себя надеждой — лучше смириться и ждать, когда насильникам надоест с ней играть, и они её просто убьют. — А мы живём в дыре, в земле, в гнили. И нам не выбраться. Девять кругов пройти во тьме надо. Здесь нет пути назад, — это помогает не отключаться, когда над телом снова издеваются, пропуская через него ток.       Рёбра, плотно обтянутые кожей, еле заметно шевелятся, когда девушка попыталась оттолкнуть крысу, норовившую начать грызть пальцы на ноге. Мэри шипит, когда чувствует движение по своей ноге, но не может согнать с себя серую тварь. А затем грызун просто устраивается на плотно сомкнутых бёдрах и лежит, не сбегая. Не кусает, нюхает её кожу, щекоча длинными усиками. — Я буду твоим гидом, брат, не жди добра… Ты тут не сможешь наблюдать рассвет, закат — не жизнь, а ад. Опасен каждый, кто молод… и каждый падальщик…       Крыса впивается красными глазёнками в лицо Мэри, закрытое лохмами спутанных волос, и пронзительно пищит; вскакивает с неё и убегает в нору, когда дверь скрипучая открывается, пропуская в дохлое помещение посетителя. А девушка словно не слышит, продолжает напевать под нос песенку, чуть качая головой из стороны в сторону. Она походила на пациента психолечебницы, единственное отличие — Мэри абсолютно голая, а не в смирительной рубашке. — До-о-оброе утро, мадам! — тот самый мужчина с французским акцентом кружится вокруг Романовой и вдруг резко хватает её за волосы, запрокидывая голову вверх, когда та не обращает на него никакого внимания, — Как самочувствие?       Побитое личико Мэри в крови, синяках и ссадинах. Когда чужая ладонь с силой давит в обнажённую грудную клетку, по телу проходит импульс боли, заставивший девушку по-звериному оскалится. Она до скрипа сводит зубы и жмурит ещё сильнее помутившиеся глаза. Из них скатываются новые слёзы.

Пой. Пой и будет легче. Пой и всё скорее пройдёт.

      Сквозь плотно сомкнутые зубы вырываются строчки песни. — Жадный энтомолог, у них в руках по бабочке, — француз надрезает кожу на ключице ножом-бабочкой и удивлённо замирает, — Слышишь крики?

«Лучшей убей»

— Это наш мясокомбинат, на крюках туши людей, тут чисто фрики… Стоп. В темноте чьи-то блики, отгрызут и выкинут конечности… — Заткни пасть! Иначе зубы вырву, стерва, — шипит мужчина.       Мэри покорно замолкает спустя какое-то время, когда слова доходят до её понимания. Она боится, поэтому и затыкается. А ещё злиться. Мэри обвиняет мир в его безразличии, что, конечно, с одной стороны, верно, но в то же время и не совсем так. Наверное, теперь её нисколько не удивит человеческая смерть, ведь она уже сама походит на труп. Отвратительно не то, что этот мир безразличен к её горю, страшно то, что людей мысль о насилии не пугает, а возбуждает. Для них очередная пойманная жертва — сенсация, способная хоть немного потешить эго.       Этот мир действительно сошёл с ума. Но Мэри не может принять это как есть. Ей не просто не повезло — супруг, который должен её любить, намеренно послал такое испытание. Она же, разумеется, не знает об этом, также как и не знает о том, что Фёдор преследовал благую цель — закалить неподготовленную к жестокой жизни девушку, чтобы та стала сильнее и могла за себя постоять. Он искренне не хотел, чтобы Романова дрожала от каждого выстрела или падала в обмороки от того, что приходится убивать людей.       А ещё Мэри хочется верить, что на её месте мог оказаться каждый. Но ведь не каждый приходится Достоевскому супругой!..       Похититель перестаёт наносить короткие и неглубокие порезы на тело и нравоучительно изрекает: — Все люди делятся на садистов и мазохистов. Главное определиться с ролью. Но каждая жертва может стать мучителем, а мучитель — жертвой.       И Мэри вдруг осеняет. В голове всплывают красочные пятна крови, а под сердцем шевелится что-то приятно-холодное, томительно колющееся и рвущееся наружу. Раздался громкий истерический смех. Нет, смеялся не француз, смеялась Мэри. Всё это была одна большая шутка психопата, а ей просто не повезло. Вся жизнь девушки сейчас казалась одной идиотской шуткой, которая доселе не собиралась прекращаться. Но Мэри твёрдо и железобетонно решила самостоятельно прекратить свои страдания.       Она не начинает кричать от более глубоких порезов, а лишь сквозь оскал шепчет слова-проклятия: — Психи норовят наброситься, себя считая диким тигром, сиди тихо… — она потрясена и безумна, из неё сотворили психа, желающего крови обидчиков. — Их полно тут, стадо, до рвотных спазмов догрызает кость голодный стаффорд, — теперь она — пёс, ищейка-дикарка, она желает перегрызть им всем глотки и обгрызть кости. — До крови жадный исполна, те, кто бежали из палат… — она клянётся себе, что сбежит отсюда.       Мэри заметно задрожала. Это было предупреждение, которое осталось незамеченным и непонятым. От тонких рук по цепям пошла наледь и те, жалобно трескнув, со звоном упали на бетонный пол. Вокруг девушки лентами закружились яркие белые письмена, означающие использование способности. — Смерть пришла, добро пожаловать во мрак… — безумные огромные глаза засверкали серебром и желанием убийства.       Мужчина пугливо отскакивает, взвизгивает как мелкая девчонка, когда и ноги девушки освобождаются от железных пут. Она поднимается, забывая о боли. Она выставляет руку вперёд и забывает о своём нерушимом табу: не убивать. Воспоминания об убийстве семьи стираются, пропадают, как песок сквозь пальцы. Теперь она другая. Теперь она будет убивать, чтобы защитить себя.       Настало время поменяться местами: теперь Мэри — мучитель, а все те, кто над ней издевались — жертвы. Пора выпустить ту силу, которую мечтал выпустить Фёдор.       Проходит жалкая секунда, как тысячи острых ледяных игол втыкаются в тело мужчины и делают его похожим на решето. Один мёртв и Мэри от понимания этого радостно хлопает в ладоши. Рассудок затуманен, отключён. Она не понимает, что делает.       В пыточную врываются остальные похитители, но всех их ожидала та же участь, что и француза. Мэри убивала их беспощадно, не поведя и бровью, наслаждалась криками и хлюпающими звуками.       На её лицо брызнула неизвестная субстанция. Мэри вдруг оцепенела, не понимая, что происходит. Она настолько выпала из реального мира, что все безумные мысли о расправе расплывались. Девушка будто стояла рядом с монитором компьютера, где шёл уже кем-то включенный сериал, и никак не могла сосредоточиться на происходящем и дальше. Однако почему-то дрожащая больная левая рука сама дотронулась до лица, и пальцы повязли в чём-то влажном и липком. Дикая красная субстанция, цвета выдержанного вина.       Крики похитителей, которых пронизывал острый лёд со всех сторон, продолжались. И вот музыка сериала постепенно стала доходить до её ушей: свист ледяных клинков, скребущий звук, треск рвущейся материи, нечто, напоминающее разделку мяса, хлюпанье, кряхтенье, вдох-выдох, бьющиеся сердца.       Её ноги отказывались двигаться, став ватными. Она озлобленно улыбнулась и сжала испачканную руку. Кара настигла обидчиков.       Кровь, словно декорация, заполнила собой всё пространство пыточной. Она разлилась по бетонному полу, стенам и даже по лицу. А Мэри — виновница торжества, деактивировала способность, когда перестала слышать крики. Только слышались предсмертные кряхтения.       Адреналин внутри бурлил раскалённой лавой, но отголоски здравого смысла добирались до безумных мыслей девушки. Она начала ясно осознавать, что снова совершила ужасный, заслуживающий наказания, поступок. Но упрямо топила эти мысли внутри. Сейчас Мэри до потери пульса боится саму себя и своего безумия, но ещё больше она боится умереть и оставаться здесь.       Как бы то ни было, безумие немного отошло на второй план, а Романова ясно осознавала, что задерживаться на одном месте — глупо. Она не знает, сколько тут ещё похитителей, но если её снова схватят, ей уже этого не пережить. Нужно либо выбираться, либо прятаться и ждать помощи, которая вряд ли появится. В любом из случаев, движение в эту секунду — жизнь, бездействие — смерть.       Когда Мэри добралась до коридора и скользкой плитки под ногами, она немного расслабилась и отошла от стенки. Юркими глазами она всматривалась в темноту и боялась заметить и почувствовать чужие движение. Во рту пересохло, и Романова только могла, что мечтать о глотке родниковой холодной воды.       Вокруг всё стихло, но спокойнее от этого не становилось. Напротив — душа уходила в пятки. Но уж лучше это, чем душераздирающие крики.       Какими-то обходными путями, коридорами и переходами из одной пустующей комнаты в другую, девушка оказалась в прямом коридоре, ведущем к стальной двери, запертой на замок. Это был тупик, а возвращаться обратно Мэри не горела желанием. Слепые глаза бешено метались, а тело ужасно болело, и некоторые раны снова открылись, начав кровоточить, но беглянка упорно старалась это игнорировать. В мыслях было только одно — спастись и выбраться! Быть сильной и пережить весь этот ужас.       Романова шумно и судорожно втягивала холодный воздух. Она совсем озябла и бешеный бег не помогал согреться. Руки теперь дрожали по вине не одного только страха. Девушка оглянулась, притаилась прислушиваясь, и без капли восторга побежала обратно. А затем заворот и чужие громкие голоса.       Мэри прижалась к холодной стене, покрытой плесенью, и задержала дыхание, еле стоя на уставших, забитых ногах. Она держалась за свой сломанный и кровоточащий нос молясь, чтобы её не заметили.       Пронесло! Голоса стали отдаляться, её не заметили. Девушка юркнула в противоположную сторону и побежала что есть мочи. Мэри вплотную подобралась к повороту, как вдруг из-за угла на неё выскочил человек. Он накинулся на неё, как будто та была его злейшим врагом и неприятелем. Высокий, крепкий, коренастый. Он не произнёс ни слова, не издал ни звука. Лишь накинулся на девушку, схватив её за горло и прижав к стенке.       Романова пискнула и ударила того по лицу, моментально сообразив, что попала в западню. Удар получился смачным и, к огромному удивлению, сильным — таким, что мужчина на секунду отвлёкся. Мэри использовала этот шанс, чтобы изловчиться и выбраться из цепких рук насильника. Прикосновение к его плечу и один из похитителей превратился в ледяную статую.       Женское сердце заходилось в страхе и переживании и, казалось, вот-вот разорвётся на части, так и не выдержав испытаний. Мэри бежала, бежала и бежала, никак не находя выхода из этой западни. Она поскальзывается на какой-то луже и бьётся затылком об пол.       И вдруг слышит до боли знакомый голос. Женский, ласковый, мелодичный. — Мэри…       Девушка опешила. — Ма-ма?.. — по слогам выдавила она и завертела головой по сторонам. — Послушай, ты должна сейчас бежать, милая. Понимаешь? Эти люди… они плохие, — Инга, являвшаяся лишь плодом больного воображения Мэри, разговаривала с самой девушкой, как будто бы с маленьким напуганным ребёнком, который ждал помощи и понимания, — Мэри, милая моя, ты беги и постарайся выбраться, а если будешь слышать мои крики, то не смей оборачиваться и возвращаться! — Ч-ч-что? — заикалась Романова, и отчётливо почувствовала дрожащие женские руки на плечах, — Мама! Но как же ты… они тебя тут держали?! — Мэри, за тобой придут. Фёдор за тобой придёт. Ты, главное, беги, хорошо? Главное не останавливайся. Хорошо? — Не уходи! — умоляюще всхлипнула девушка, — Мамочка, прошу! — Мэри, дочка, ты, главное, живи, — шепнула Инга и стала растворяться в воздухе, — Ты только не умирай… Беги!       Девушка послушно сорвалась на бег, не оглядываясь, но оступилась на лестнице и скатилась вниз. Раздался протяжный стон — Мэри расшибла коленки, получила ещё несколько синяков и, похоже, подвернула стопу. Где-то сверху раздались высокие женские голоса и бедная девушка встрепенулась. — Мышь учуяла сырок. — Побежала, вдруг… щелчок! — И теперь она одна. — В мышеловке заперта.       Они скрипуче напевали эту мелодию и рыскали по коридорам в поисках беглянки. Ориентируясь в пространстве исключительно благодаря учениям Лермонтова, Мэри медленно встала, чувствуя босыми ступнями холодный бетон. Ноги были искалечены и изрезаны осколками выбитых стёкол, разбросанных везде и всюду. Голоса приближались и Романова не придумала ничего лучше, чем спрятаться под лестницу.       Она понятия не имела, сколько просидела там, но когда снова наступила звенящая тишина, Мэри выбралась из своего убежища и понеслась по пути выбранному наугад.       Она металась по этим подземным коридорам всю ночь, а сейчас там, снаружи, восходило солнце, тепло которого так желала Мэри. Лучи только-только показывались из-за горизонта. Новый день означал, что девушка пережила самую страшную ночь в её жизни, а значит и убежать от этих безумных преследователей она сможет!       Мэри совсем не смотрела себе под ноги, позабыв обо всех правилах безопасности, поэтому, завернув за угол, она наткнулась на дверь, откуда чувствовала сквозняк. И откуда слышались… шаги. Романова остановилась, разинув рот. Она болезненно жмурилась и прятала глаза за выбившимися прядями волос, закрыла уши руками, лишь бы не слышать этих приближающихся шагов. С глаз долой — из сердца вон! — Мэри, — позвал бархатный голос, в котором отчётливо послышалась доля удивления.       Хрупкое сердце девушки ёкнуло и ноги сами понесли её понесли вперёд. Не помня себя, она бежала изо всех оставшихся сил. Слёзы градом покатились из глаз, оставляя за собой мокрые дорожки. Опухшие и покрасневшие глаза распахнулись и ни разу не моргнули. Мэри казалось, что ещё мгновение и её голова взорвётся от перенапряжения. Из-за пережитого у Романовой просто снесло крышу.       Она запнулась об собственную ногу и с размаху упала под ноги обладателю голоса. Девушка была полностью обнажена, вся в крови — своей и чужой — вся изранена, в пыли и грязи. Романова в конец отбила все участки тела. Мэри слабыми пальцами вцепилась в чужую обувь и пронзительно заскулила. — Господи… ты пришёл, Фёдор, — еле слышно шептала она, заходясь рыданиями и пытаясь подняться.       Мэри с трудом оторвала лоб от бетонной поверхности и подобрала под себя ноги. По виску струилась густая кровь. Расшибленным лбом она упёрлась в колени Достоевского и молила о спасении.       Брюнет с нескрываемым потрясением смотрел на неё сверху вниз, оценивая нанесённые ей увечья. Он был поражён, что она смогла выбраться самостоятельно с такими ранениями. От цепкого взгляда не укрылась ни одна ссадина на нагом теле.       Достоевский слегка хмурит брови и лёгким движением снимает с себя чёрную плотную мантию, присаживается на корточки, укрывая вещью худощавое тело супруги. Смотреть на неё такую было омерзительно. А ещё в рёбра снова пихалось то непонятное и неизведанное чувство.       Мэри же слабыми пальчиками цепляется за его плечи, прижимается, что есть силы, и ни в коем случае не отпускает. Фёдор чувствует, как рубашка намокает от чужих слёз и противно липнет к коже.

«Но чужими ли они теперь были?»

      Руки машинально, почти невесомо, поглаживают по сгорбленной спине, а затем прижимают ответно. Достоевский устало прикрывает глаза и слабо улыбается. План сработал. — Тише-тише, — шёпотом говорит брюнет девушке на ухо, вплетая пальцы в спутанные волосы, — Я здесь. Я рядом.       Фёдор прижимается сухими губами к окровавленному виску Мэри, оставляя на нём подобие поцелуя, не меняясь ни капли в лице. Он не мог сказать, что это действие вышло механически-самостоятельно, скорее полностью взвешенно и обдуманно. Навыков в успокоении эмоционально нестабильных людей у него нет, но Достоевский посчитал, что так будет правильно. И это сработало. Всхлипы затихли. Плащ пропитался красной влагой, а её серебристые глаза с полопавшимися капиллярами смотрят куда-то в промозглую душу Фёдора. Теперь в них нет ничего: ни надежды, ни страха… только пустота и еле заметная капля… благодарности? — Ты молодец. Ты сильная девочка, ты справилась, — успокаивает Фёдор и поднимается на ноги, тянет Мэри за собой, поддерживает аккуратно, пока они медленно идут к выходу.       Ему кажется, что он под аффектом чего-то сильного; алкогольного, может наркотического. Достоевскому кажется, что его словно подменил другой человек — юноша никогда бы не подумал, что станет о ком-то… заботиться? Ведь это называют заботой? Он думает, что так и есть. А потом отказывается от таких мыслей, скидывает эту нелепость на обстоятельства и кличет не «заботой», а «обязанностью». Без его помощи она встать и идти не сможет — это не забота, а просто необходимость.       Ледяная серьезность на лице брюнета отпугнула бы кого угодно, но только не Мэри, которой однажды уже довелось видеть Фёдора в другом свете и слышать быстрое биение его сердца. Тогда он сказал-соврал, что она в плену его способности.       И вот долгожданная свобода: свежий морозный воздух пьянит и кружит голову. Мэри жмётся к Фёдору сильнее, перенимая его тепло себе. Она не плачет, не дрожит. Сейчас ей с ним спокойно. Нет того прежнего страха перед Достоевским, который был раньше.       За пределами заброшенного завода, в подвалах которого и держали девушку, стоит два чёрных автомобиля у которых столпились члены «Крыс мёртвого дома». Среди них Лермонтов и Гончаров, и первый, увидев Мэри, выдохнул с облегчением. «Жива, слава богу», — думает он, — «А психику я ей потом подкорректирую», — мысленно решает Михаил.       Достоевский подаёт сигнал рукой и Гончаров срывается с места, стремительно двигаясь им навстречу. У него есть навыки в медицине, а первая помощь Романовой нужна как никогда. Элементарная обработка ран. Иван тянет руки к девушке, намереваясь снять плащ и осмотреть тело, а Фёдор отходит чуть в сторону.       Но только чужие пальцы скользнули по коже Мэри, та оглушительно завизжала, ощетинилась и попыталась сбежать. В голове вспахивают яркие воспоминания того, как насильники также касались, а потом резали-резали-резали податливое обессиленное тело. Внутри у девушки нечто сворачивается в тугой комок, тянет и ноет. Гончаров обхватывает её, не давая убежать, но Мэри одичало пытается вырваться: она кусается, бьёт Ивана слабыми руками, случайно рассекает ему губу и бровь, царапает его руки поломанными ногтями. Она визжит, чтобы он её отпустил и зовёт Фёдора на помощь.       Плащ падает с тела на пыльную землю. — Отпусти-отпусти-отпусти! — верещит девица и бьётся, точно птица в клетке, — Не трогай меня! Фёдор! Фёдор, помоги!       У Мэри в душе — ненависть, страх и злость, вязкая тёмная жижа дерьма. Поседевшие в некоторых местах волосы, призрачная иссечённая кожа и поразительная живучесть — результат прошлой счастливой недели. В тело пустило корни безумие, по венам — смертельный яд.       Девушка, наконец, вырывается из мерзких чужих рук и обессилено валится вслед за плащом. Фёдор смотрит на развернувшуюся картину отрешённо и видя, как Гончаров снова пытается осмотреть Романую, отдаёт чёткий приказ «не трогать». Иван послушно замирает. — Я сам, — срывается с обескровленных губ Достоевского, а Гончаров следит за его действиями удивлённым взглядом.       Мэри немного ведёт. Она хрипит и болезненно скулит, утыкается лицом в грудь Достоевского. Девушка что-то шепчет быстро-быстро и только прислушавшись Фёдор смог разобрать, что именно: — Не уходи, не уходи, не уходи… Не оставляй меня одну, не оставляй… не оставляй… — Я сам займусь ей. Дома осмотришь её и окажешь необходимую помощь, — Достоевский говорит ровно и уверенно, обращаясь к Гончарову, — А сейчас едем домой.       Тот кивает, нерешительно идёт к машинам, и удивляется на секунду — Мэри не рвётся в бой, не вырывается из рук Фёдора, а выпрямляется, смотрит на Бога, как провинившаяся шавка на хозяина.       Они ехали, сидя рядом друг с другом. Совсем близко. Мэри пряталась от всего мира под плащом Фёдора и впитывала в себя его редкие случайные прикосновения, как губка. А он… он просто сидел и смотрел в окно, казалось, ничего не замечая вовсе. И так странно, но то непонятное чувство внутри внезапно исчезло, позволяя брюнету спокойно дышать.