С привкусом смерти

      Мэри подавлена и замкнута. С момента освобождения прошла целая неделя, но лучше не становилось.       Слова для Мэри — свинцовые пули. Вырезаются в подкорку мозга, не навылет. Когда кто-то начинает с ней разговаривать, она перестаёт дышать в ту же секунду. Ей становится очень страшно и совсем недавние воспоминания атакуют голову. Словно наковальни по черепной коробке. Мэри хлопнет густыми ресничками, покусает губы и… сломается. Ничего никому не ответит. Собрать дважды разбитую вазу — нереально. Единственный, с кем она говорит — Фёдор. Но даже ему не всегда везёт; Романова, бывает, присутствия чьего-то не замечает, а о диалоге и речи быть не может. — Ты хорошо спала? — Достоевский сидит на краю её кровати и смотрит внимательно, ловит каждое изменение в человеке напротив.       А Мэри словно каменной статуей сделалась: на личике, с которого синяки всё ещё не сошли, а только отвратительно пожелтели, не скользит ни единой эмоции. Она смотрит куда-то в стенку и губы на секунду дёргаются, будто она силится что-то ответить, но вырывается только прерывистый вздох. Романова молчит ещё на протяжении минут пяти, не шевелясь, а потом почти незаметно дёргает плечом. — Что? — она начинает моргать часто-часто.       Голос у неё пустой и надломленный. Она словно не тут, а где-то далеко от этого места. — Ты не спала, — догадывается Фёдор, — Почему? — Бессонница, — Мэри пожимает плечами, давно сбиваясь со счёта ночей без сна, и мысленно бьёт себя по лбу, начинает слабо покачиваться из стороны в сторону, — Француз был жалостливый. Дикарь был ненасытным. И ещё кто-то на «Д». Как «Дрянь», только красивее. Поэтичнее…       Каждый разговор заканчивается её бреднями. Бреднями о мучителях, лиц которых она никогда не видела, но помнит отчётливо. — Хватит. Этих людей больше нет.       Мэри хочет думать, что все они — выдумка, образ жизни и мыслей. Она даже не чувствует, что сходит с ума. Она уже сошла.

***

      Это было целое испытание — обработать все её раны и отмыть в ванной. Мэри никому не давалась в руки; билась, кусалась, визжала, царапалась. Она даже Лермонтова не признавала, считая его одним из тех. Но потом сдалась, когда сил вырываться не осталось.       Михаил Юрьевич со всей бережностью и аккуратностью отмывал девичье тело от запёкшейся крови и грязи. Никакого смущения и неудобства от чужой наготы не было — как же, Мэри ведь ему почти дочь. Девушка казалась ему хрустальной. Заденешь порез — разобьётся. Лермонтов смотрел даже не на её израненное тело в тот момент, а в её искалеченную душу. В глазах не было похоти и жадности. В голове не было грязных мыслей. А ещё он не представлял, что произойдёт, если девушка узнает правду о её похищении. Ведь «правда» рано или поздно раскроется.       Через три дня стало получше. Если Гончаров или Лермонтов куда-то вели Романову, она уже не брыкалась. Понимала, что ей не будут делать больно. — Живой труп, — констатирует очевидный факт Гоголь, увидев Мэри впервые после освобождения из плена.       Перебитая девчонка с тёмными мешками под огромными серыми глазами. Худые ручонки с множеством шрамов и свежими следами от игл на сгибе локтя.       Бледная, как покойник, Мэри и мимикой от мертвеца недалеко ушла. Она была копией безвольной куклы в театре. Куклой, которой даже не играли, а просто посадили на место и ждали. А чего — непонятно. Закутали её в одеяло и посадили на диван в гостиной. — Зачем же ты так, Николай, — Лермонтов поджимает тонкие губы и качает головой, не одобряя слова Гоголя, — Каждый имеет право на срыв. Особенно те, кто пережил подобное. Мэри держится на удивление стабильно, почти не срывается на крики и всё чаще молчит. Я уже начал с ней работать, но результата пока нет. — А толк-то в этом будет? — они стоят за порогом в гостиную и говорят тихо, низко, чтобы девушка ненароком не услышала, — Взгляни на неё; Фёдору она такой точно не пригодится. Он уже даже не навещает её. Может быть просто облегчишь её страдания и убьёшь?       Может быть, Гоголь и прав. Может быть… В жизни Лермонтова слишком много сильных людей, чтобы обращать внимание на слабых, пустых и, к сожалению, бесполезных. Это отголоски его прошлой профессии; недостаток, который недостатком-то и не был по-большому счёту. Но эта девчушка для него не слабая. Он… он жизнь свою положит ради неё.       Михаил не может сказать, что девушка Достоевскому больше не нужна. Если бы так было — её бы уже не было. А она вот — сидит себе, не в очень добром здравии, но живая. — Ты не прав, — голос его — непробиваемая сталь, — Господин Достоевский не считает её бесполезной. И не навещает он её по веским причинам.       Лермонтов идёт лёгкой поступью к девушке и садится напротив. Та слабо вздрагивает и сильнее кутается в одеяло. По старенькому телевизору транслируют какое-то совсем неинтересное и нудное реалити шоу, которое попеременно прерывают помехи. Мэри его не слушает, но усиленно делает вид, что не не замечает Михаила. Он улыбается краешками губ, убирает выбившуюся прядь своих волос за ухо и треплет девушку по голове ласково, совсем как маленького ребёнка. — Не хочешь поболтать? Я могу… принести чай и конфет. Хочешь? — Не хочу, — тихо отвечает Мэри, — О чём хочешь поговорить? — Расскажи мне о твоём пленении, — просит Лермонтов, — Я хочу помочь тебе. Доверься мне, милая.       На его веку было многое: от историй об изменах до рождения ребёнка от родного отца. В мире столько безумств и жестокости, что проще закрыть глаза. Чтобы не видеть того дерьма, творящегося вокруг: ужас вперемешку с болью, предательством и насилием. Отличная сборная солянка, так ведь? — Ты… никому ведь не расскажешь об этом? Да? — Не расскажу, — обещает мужчина и мысленно отмечает, что Мэри ещё не утратила способность верить и доверять кому-то. — Хорошо, — прерывисто выдыхает девушка.       Это огромная удача, считает Лермонтов. Впервые она согласилась поговорить о том, что с ней произошло.       И Мэри честно поведала обо всём, что с ней происходило. Начиная с пыток змеями и заканчивая тем, что её пытались накормить… человечиной.       Русоволосая не затыкалась ни на секунду, говорила и говорила. В основном, конечно, описывала собственные чувства. И кошмары, случившиеся «во время» и «после». Если она умудрялась уснуть, то ей неизменно снились жуткие сны, словно господня напасть.       Совершенный абсурд, где сотня демонов склонялись над ней, выдирая куски плоти и неудержимо смеялись. И бывало, что смеялись они, как… Фёдор.       Это было жутко.       Мэри громко плакала, тёрла глаза тыльной стороной ладони, размазывая слёзы по всему лицу, и запиналась, пытаясь перевести дыхание. — Я убила всех тех людей, — лепетала Романова, поднимая огромные серебристые глаза с полопавшимися капиллярами на Лермонтова, — Я обещала больше не убивать! А они все плачут и проклинают меня за это, они не затыкаются ни на секунду.       Михаил Юрьевич всё мысленно записывает, ничего не упускает. Слушает и слушает дочь девушку неотрывно. — Это слуховые галлюцинации, Мэри, — он обхватывает её ладонь и подбадривающе сжимает, — Скажи, ты согласишься пить прописанные мною лекарства? — Хорошо, — кивнула девушка и отвела взгляд, заранее зная, что… помогут.       Может, не сейчас или потом, со временем. Спустя многие годы она точно забудет обо всём.

***

      Не нужно быть пророком или тем же психологом, как Лермонтов, чтобы понять, что девчонка-подросток влюблена в тебя. Фёдор, в отличии от Мэри, слепым не был, но иногда предпочитал таковым притворяться. Кто-то из организации мелко накосячил и скинул вину на другого? Что же, пусть так. Мерзкий запах перегара от какого-нибудь подчинённого на рабочем месте? Ну, Достоевский просто пройдёт мимо и сделает вид, что ничего не заметил. Он безнаказанно простит такую вольность.       Иногда подобное можно… упустить из виду. Но только иногда. А вот необыкновенное поведение своей супруги Фёдор заметил ещё задолго до её пленения «Небожителями». Короткие невидящие взгляды Мэри в его сторону (и думала, наивная дурочка, что не заметит) и её желание в любой подходящий или неподходящий момент коснуться Достоевского.       А после её освобождения всё, в общем-то, пошло наперекосяк. Она считала его своим спасителем, не подозревая, что отчасти он являлся и мучителем тоже. Та слепая верность, с которой девчонка смотрела на Фёдора, вызывала в нём какие-то странные, необъяснимые чувства. Мэри имела стальное доверие только к брюнету, а сам он не знал — хорошо это или же нет.       Игнорировать чужие чувства ему было сложнее всего, но отчасти привычно. Многие ошибочно путали любовь, искреннюю и настоящую, с чувством благодарности. Брюнет считал Мэри такой же, маленькой и запутавшейся, не знающей правду о нём и его действиях.       Он просто не понимал любви к нему. Достоевский не понимал её, эту странную девочку с ядовитыми улыбками, непонятными мечтами и… мыслями? Совсем. Бог наградил его редчайшим складом ума, что позволяло Фёдору читать мысли людей, как открытые книжки. Зачастую они были сплошь однообразными, но иногда попадались индивидуумы, сумевшие заинтересовать Достоевского, хоть и ненадолго. А у Мэри был целый клубок — не распутать никому — этих не читаемых мыслей. И понять, почему она любит его, было не под силу.

Что в нём было? Что в нём?..

      Фёдор не знал, да и не дано было ему это. А кому было дано? Мэри? Малышке, которой он просто вовремя протянул руку, когда та оказалась на перепутье. Сломалась. Забилась. Почти умерла. Да Достоевский не удивился бы, если бы узнал, что Мэри даже не подозревает о своих чувствах к нему. Такое бывает; ты любишь и не подозреваешь об этом. Совершенно обычное явление.       Но разве этого достаточно — кинуть утопающему спасительный круг? Создать иллюзию помощи и поддержки, когда сам и воссоздал все беды? И смотреть, смотреть. Что же будет дальше. Чего ожидать.       В первый раз Фёдор действительно ушёл из комнаты Мэри с мыслью, что он никогда сюда больше не вернётся. У него нет для этого ни оснований, ни причин, ни желания. Девчонка — не боец, жертва. Такими сложно владеть и манипулировать. Такие, как она, подчиняются только внутренним бесам.

Но ведь и Фёдор — не человек, «Демон». Прозвище дано отнюдь не просто так.

      А потом он почему-то вернулся… почему-то. И ещё пару раз после этого возвращался. А затем уехал вместе с Гончаровым в Англию, решать вопросы с Гильдией и искать врача. Талантливого врача-эспера, который сможет вернуть Мэри зрение.       Лермонтов нашёл его. Спустя два года поисков нашёл, связался и назначил встречу. По счастливому стечению обстоятельств, Чарльз Диккенс — английский подпольный врач, проживает в Англии. И если бы всё было так просто, Михаил нашёл бы его за пару дней, но Диккенс славится своими долгами в карточных домах и казино, а потому ему приходилось постоянно скрываться в разных странах мира. Найти его было более, чем сложно, но Лермонтов смог.       Давно, ещё во время войны, они с Чарльзом оказались сослуживцами в одной роте. Так и сложились дружеские отношения. Но одна вещь Лермонтова всё-таки настораживала: Диккенс — человек своенравный, упёртый, да и вообще невыносимый. Михаил боялся, что давний товарищ заявит невыполнимые требования взамен на лечение Мэри, либо поставит заоблачную сумму денег. А может и хуже — вообще откажется говорить с Фёдором, чего, несомненно, хотелось бы избежать.       Так или иначе, когда Лермонтов сообщил о своей «находке» Достоевскому, брюнет не раздумывая отправился в Англию. Разумеется, на первом месте был договор с Гильдией, а уже потом врач и лечение супруги. С какой стороны не посмотреть, а со зрением Романова будет куда полезнее.

***

Спустя месяц

      Солнце сильно пекло даже через стекло окна, но было приятно. Такое нужное тепло, согревающее вечно холодное тело. Мэри с остервенением жевала приготовленные Лермонтовым бутерброды, запивая их уже остывшим чаем.       Лекарства, прописанные Михаилом, прекрасно помогали корректировать психическое здоровье. Временами. Но полностью оправится Мэри не может. Никогда не сможет. Такое не забывают.       Девушка живёт — старается жить — обычной жизнью восемнадцатилетнего подростка. Она подкармливает бездомных кошек и даже собак, но на периферии сознания постоянно мелькают мысли о том, чтобы выпотрошить этих мохнатых милых существ. Просто потому, что они могут обнажить острые клыки и выпустить когти, а потом впиться ими в неё. Она ходит в магазин за покупками, всякими ненужными безделушками, но хочет побыстрее оказаться дома, в безопасности. Потому что в людных местах у неё начинаются панические атаки, по спине скользит страх, тело бьёт мандраж.       От Мэри разило… …болью …отчаяньем …ненавистью И… …безумием.       Но внушительная доза препаратов заглушала всё это. Таблетки делали её… нормальной.       Радужное прошлое не вернуть. Она прежней никогда не станет. Потому что в глубине души не хочет этого.       Ворвавшийся ураганом в пристанище «крыс» Гоголь, с криками «я вернулся», рассёк расстояние, выхватил из рук девушки стакан и сделал приличный глоток. — Я туда наплевала, — ехидно заметила Мэри, когда Гоголь проглотил чай. — Ты сделала что?! - закашлялся Николай, глядя озверевшими глазами на девушку.       Она звонко рассмеялась. Почти искренне, но что-то разбитое то и дело мелькает в голосе, и Гоголь это слышит отчётливо. Он не может не узнать свой же смех. — Шучу, — сказала Романова, смахнув проступившие слёзы, — Но крошки там от бутербродов всё равно плавают. Так что считай, что выпил чай с моей слюной. — Оу, ну, считай, что поцеловались, — расслаблено хмыкнул Гоголь и теперь настала очередь Мэри давиться. — Даже не говори такое. Это противно! — А что такого? — искренне удивился блондин, — Хочешь сказать, я украл твой первый поцелуй?       Девчушка только подскочила и замахнулась на Гоголя рукой, сжимавшей ложку, дабы огреть как следует, как на кухне появляется Лермонтов. Оба замерли. — Кого вчера из вас двоих стошнило на ковёр? — вопрос выходит суровым и мужчина поочерёдно смотрит то на юношу, то на девушку, — Сколько раз вас просить не устраивать в квартире попойки? Вы взрослые люди, в конце концов. Николай, ты ведь знаешь, что Мэри пьёт лекарства, и ей алкоголь вообще противопоказан. — Я не при делах! — тут же вскрикнул Николай, — Мы вообще не пили вчера, да? — Да… — замялась она, — Мы вообще не пили. Я спать легла часов в девять! Мы не могли. — Ну а Пушкин утверждал совершенно другое. После таких его подробностей — не думаю, что вы говорите правду, — Михаил устало вздыхает и трёт переносицу, — Вы сами решите, кто будет убирать, или предоставите это мне? — О! О! Я знаю, как решить, — хихикнул Гоголь, — Старый добрый метод «Камень, ножницы, бумага». — Ну давай! На счёт три: раз, — Мэри выкинула руку перед собой, медленно отсчитывая, — два… три!       Бумага Мэри против камня Гоголя. Блондин тихо выругался, а Романова в нетерпении спросила у Лермонтова, чья взяла. — Ты победила. Гоголь убирается. — Нечестно! — ударил кулаком по столу парень, — Она жульничала. Переигрываем! — Как я могла жульничать? — возмущённо переспрашивает девушка, — Всё честно же решили. А если ты не придёшь сам, я тебя насильно притащу за волосы и лично вытру тобой ковёр. — Это угроза? — уточняет Гоголь, хитро сощурившись. — Она самая, — довольно кивает Мэри, — Ну так что? Мы договорились? — Да-да, — отмахнулся рукой блондин, — Погоди… а кого всё-таки стошнило на ковёр? Я не помню, — он чешет затылок и пытается воспроизвести в памяти события прошлого вечера, — Ну ладно! Всё равно — что сделано, то сделано. — Был бы тут Господин Достоевский, вам бы мало не показалось.       Мэри вмиг потухла. Плечи опустились, глаза произвольно прикрылись. Зажившие шрамы противно зазудили при воспоминаниях о Фёдоре. От него нет известий целый месяц — либо же есть, но ей просто об этом не говорят. Она даже спрашивала у Гоголя и Лермонтова, когда Достоевский вернётся, но получала один и тот же ответ — «я не знаю». — Ну его же тут нет, — непосредственно отозвался Гоголь, — Можем делать, что захотим. От этого же никто не страдает, не так ли? Да и я… не последний человек в нашей организации.       Михаил только хочет что-то ответить, как за спиной раздаются грузные шаги. На кухне появляется ещё один человек и рад ему, разве что, только Гоголь. Просто потому, что настроение такое, а не из-за того, что Пушкин — это Пушкин. — Здарова. О! И пигалица тоже тут, я погляжу, — Александр загоготал и двинулся к плите, — Видимо, хорошо ублажаешь Достоевского, раз с тобой все так носятся. Хоть кому-то тут везёт.       Лермонтов сводит брови к переносице; взгляд становится неестественно чёрным, когда мужчина прожигает им залысину Пушкина. Михаилу не нравится, что он обращается с Мэри так по-скотски. Совсем не нравится. Он переводит взгляд на девушку.

Одно мгновение

      Рядом с головой Пушкина пролетает стакан и разбивается об стенку вдребезги, но мужчину не задевает. Мэри дышит надсадно и тяжело. Очередная вспышка ярости. Теперь её настроение — часовая бомба. Может рвануть в любой момент. Девушка может быть воплощением спокойствия, но одно неправильное слово — взрыв. После пережитого пленения частая смена настроения у Романовой — обычное явление. Теперь она не та маленькая девочка, что была раньше: она может вспороть глотку недругу и глазом не моргнуть. Просто потому, что в состоянии гнева и безумия ей управляет не она сама, а кто-то другой. Кто-то, кто умело дёргает за ниточки. Искусный кукловод. Прямо как… Фёдор. Но это не он. — Ты что-то сказал? — переспросила Мэри, невинно хлопнув глазками.       Будто не она чуть не расшибла затылок Пушкину секунду назад. Будто ей сказали приятный комплимент, но из-за шума она его не расслышала.       А дальше Пушкин в бешенстве вскакивает со стула, делает рывок. Стол просто сносится, и вот Мэри поднята за шиворот одной рукой. Ноги безвольно болтаются в воздухе, а сама девушка сдавленно хихикает. Но резко смолкает и впивается ногтями в руку Александра. — Опусти. Меня. Немедленно, — она цедит каждое слово. — Я в жизни не бил женщин, но ты нарываешься на оплеуху, ничтожество! Ты чё себе позволяешь? Твоего Фёдора тут нет. Никто тебе не поможет, — он метает взгляд на Лермонтова и начинает сомневаться в своих словах; у Михаила левый глаз мелькнул красным блеском, а это значит лишь то, что он может активировать свою способность в любой момент.       От слов Александра девица разражается истерически-гомерическим хохотом. Всё. Финал, занавес — Мэри смеётся без остановки, хватаясь за живот. Гоголь смотрит на неё и видит в этом безумном выражении лица… себя. Посттравматическое это состояние или же аффект от психотропных препаратов, которые Мэри пьёт по сей день, Михаил и Николай не знают. Но зато сейчас они знают одно: когда у неё сносит крышу — пусть виновный в этом бежит куда подальше. В таком состоянии у Мэри срывает все ограничители и тормоза.

Сделай с ним то, что делали с тобой. Прикончи его. Ты ведь хочешь этого. Убить во имя себя — не грех.

— Абсолютно. Несомненно. Я — хороший человек.       В кухне, где до этого момента было так тепло, начинает расползаться вязкий холод. Стены, пол, столешница — всё медленно, но верно, покрывает корка льда. Он исходит от Мэри и подбирается к ногам присутствующих, хочет забрать в свои путы. Превратить в ничто. «Плохо…» — проносится в мыслях у Лермонтова и тот в один широкий шаг приближается к Пушкину, вырывая из его рук девушку. — Мэри, остановись, — приглушённо говорит Михаил и легонько трясёт её за плечи, — Вспомни, о чём мы говорили. Не давай злости брать над собой вверх.       Девушка судорожно глотает воздух. Взгляд проясняется. Руки дрожат. Лермонтов кивает головой в сторону выхода и Пушкин пулей вылетает с кухни, в отличит от Гоголя. Тот идёт медленно, не сводя внимательного и заинтересованного взгляда с Мэри. Он громко усмехается. Ему это так знакомо. — Как ты? — тихо спрашивает мужчина, присаживаясь на корточки. — У меня всё хорошо. Я прекрасно себя чувствую! Почему ты спрашиваешь? — она тараторит быстро, нервно и хрустит тонкими пальцами, каждым два раза, — Мир так красив и ярок! Нет-нет, я перестала слышать чужие голоса. Совсем-совсем.       Лермонтов понимает, что это очередной приступ. Так уже было. Это очередная галлюцинация. Бред воспаленного сознания, его ужасный изуродованный выкидыш.       А Мэри готова к тому, что мертвецы, убитые ею люди, потянут к ней свои гниющие руки — и в Ад. Они потащат ее вниз, туда, откуда ещё никто не выбирался.       Вдох-выдох.       Вдох-выдох.

Мёртвым — мёртвое. Живым — живое.

— Оставь меня, — тихо просит девушка. — Хорошо, — кивает Михаил.       Он уходит, но останавливается за углом, прислоняется к стене, и ждёт. Ждёт, когда приступ пройдёт. Тут он не помощник. Даже его умения воздействовать на сознание не помогут.       Мэри вздохнула с облегчением. Будто бы она атлант и только что с её плеч упал целый мир. О, она даже простонала, кажется. Тягуче так, медленно.       Романова скатилась по стене вниз и спрятала лицо в коленях. Сейчас ей бы хотелось, чтобы он… был рядом. Чтобы сказал своё — уже до тошноты — лживое «всё будет хорошо». И оно бы стало. Ненадолго, но стало бы. Это бы помогло лучше, чем чёртовы таблетки.       Вдруг в коридоре что-то щёлкает и Мэри тут же поднимает голову. Она вся обращается в слух.       Ключ в дверном замке щёлкнул. Три поворота вправо.       Все, кто нужно, уже дома. А ключ есть только у… — Фёдор… — сконфуженно прошептала девушка и вмиг подскочила на ноги.       Достоевский входит в квартиру первым и… почти теряет равновесие, когда кто-то кидается ему на шею. Он со скрываемой растерянностью смотрит в макушку русых волос и только спустя пару секунд осознаёт, что его крепко обнимают.

Кто-то рад его приезду? Впервые кто-то… да. Ему рады.

— Тебя не было месяц. Мне никто не говорил где ты! — сбивчиво прошептала Мэри, прижимаясь щекой к чужой груди.       Фёдор запоздало кладёт руки на острые девичьи плечи и смотрит вглубь коридора, где у стены стоит Лермонтов. Тот кивает в знак приветствия и спешит отойти. Куда-нибудь. Достоевский не обнимает в ответ, он просто… просто держит руки на её плечах и снова ощущает те странные, уже забытые, чувства. А ещё мысленно ставит галочку, что это приятно — когда тебя кто-то ждёт и встречает… вот так. — Я вернулся.       Потом Мэри скинет свои действия на недавний приступ, извинится перед Достоевским за это и снова вычеркнет в голове «возможность чувств любви к Демону». А сейчас… сейчас она так рада слышать его уставший и такой родной голос!