ценим когда теряем

После слов Шото Кацуки впал в глубочайший ступор. И находился он в этом ступоре ещё целый час, сидя на том же месте и переваривая сказанное. Он находился в ступоре весь оставшийся день, ночью стоя возле комнаты Шото, спиной облокотившись к двери, и прекрасно понимая, что с этого момента она навсегда заперта на замок, особенно для него. Он находился в ступоре каждую секунду всей следующей недели, наблюдая за Тодороки и пытаясь осознать, это больше не его омега. А потом, на восьмой день, проснулся и крикнул, поднимая целое общежитие на уши, «Да пошло оно всё на хуй!» Ведь на Шото мир не замыкается. Ведь существует куча других омег, гораздо лучших, нежели первая. Ведь Тодороки предпочёл ему свободу и одиночество. Ничего трагичного не произошло. Всё осталось также, как было раньше, ещё до этой наиотвратительнейшей встречи. Он по-прежнему самый перспективный ученик в классе. Просто минус Шото в его жизни, а ещё невероятно желанный и классный секс, хотя и сравнивать то не с чем, ведь с ним всё было в первый раз. Да, именно для этого ему и нужна была эта омега, просто чтобы было куда вставлять. Лишь жалкий мусор, не заслуживающий и капли внимания. Однако почему он не может его забыть? Потому что ненавидит. Почему продолжает приходить к закрытой двери по ночам? Потому что хочется придушить его во сне. Почему спустя неделю одиночества до сих пор смотрит только на него? Потому что Тодороки бесит. Бесит настолько, что по-прежнему не выходит из головы. Вот уже как семь дней Кацуки приходится удовлетворять себя рукой и воспоминаниями о узости и нежности его омеги. Бывшей омеги. Да, первые полгода Шото полностью отдавался ему, пытаясь игнорировать дикую боль. Он покорно стоял на четвереньках, покорно принимал в себя, покорно стонал, когда на деле хотелось кричать во всё горло, ведь удовольствия ноль, а убивающего нервные окончания чувства слишком много для одного лишь человека. Но Шото продолжал улыбаться Кацуки, дарить ему себя как подарок на день рождения, искренне переживать и просто всегда быть рядом. Однако Бакуго тоже отдавал Тодороки, только всю свою злость, раздражительность, грубость. Будто между ними был канал обратной связи. Омега посылает своему альфе весь позитив, в то время как тот в ответ в таком же количестве негатив. Говоря простым языком, Кацуки не принимал Шото и также не понимал его. Однако теперь готов это сделать, но слишком поздно. А потом все изменилось. Уже и Бакуго самому нужно было удерживать Тодороки силой, ведь тот всегда сопротивлялся. Приходилось хватать его за самые мягкие и приятные волосы, сжимая их в руке и наматывая на кулак, ведь Шото отчаянно вырывался. Вырывался из его, Кацуки, объятий. И только тогда блондин понял, ему так не хватает этой нежности и заботы. Ему не хватает прежнего Тодороки, любящего и переживающего. Но изменить он ничего не может, простое человеческое прости ему не под силу. Это страшное слово похоже на древнее магическое заклинание, не стоит так рисковать, вдруг ещё нечисть какую-нибудь призовёт, лучше оставить всё как есть. Поэтому он продолжал зарывать их отношения всё дальше и дальше в пучину отчаяния, на самое дно мертвого моря. И вообще, пошёл Шото на хуй, но если только на его, Кацуки, другого он не потерпит, измену не примет. Ведь Тодороки лично его омега, всегда был, есть и будет. Поэтому пусть пока наслаждается своей мнимой свободой, однажды Бакуго вернётся за ним, и даже если против воли, всё равно заберёт обратно, вернёт на истинное место. Ведь рукой удовлетворить свои безграничные потребности никак не получается. —Бакубро, ты последнюю неделю какой-то мутный. Дерьмоволосый, ещё одна проблема жизни Кацуки. У этого ходячего позитива будто пропеллер в жопе, что так раздражало временами, но зато этот шутник всегда был проницателен. Конечно его интуиция никогда не сравнится с шестым чувством Тодороки, но последние пол года он был единственным, кто хоть как-то беспокоился за блондина. Он идеальный друг, отличный одноклассник и просто хороший человек. Вот если бы только Кацуки думал о нём хоть на половину столько же, сколько о своей бывшей омеге, то был бы просто счастлив. Ведь слишком большой передоз гетерохрома на пользу не пойдёт. Но Киришима не может затмить собой Шото, не может заменить собой мысли о нём, не может занять его место. Ведь за год эта омега въелась в самую середину сердца и глубину души. Его уже оттуда не достать, но можно попытаться там запереть, не выпуская наружу. —Что значит мутный? —Ощущение, будто тебе напророчили, что ты никогда не сможешь стать героем, а тем более уж лучшим. Конечно Киришима говорил это не всерьёз, да он даже не подумал, что произнёс. Но не одназначный взгляд Кацуки вправил ему мозги на место, ведь таким не шутят. Но почему-то у Бакуго в сознании всплыл не совсем адекватный вопрос, а сможет ли он ради Шото отказаться от геройства? Он проморгался пару раз и протёр ладонями глаза. К чему такие мысли? Почему его так это волнует? Отчего такое плохое предчувствие? Нет. Кацуки ради какого-то там Тодороки никогда не откажется от главной мечты всего детства. Вообще не существует человека, способного Бакуго даже заставить задуматься поразмышлять о таком. В этой жизни каждый герой сам за себя. А сейчас тем более не время об этом думать. Кацуки обязательно станет лучшим профи, а Шото будет валяться у него в ногах. —Ты свободен сегодня вечером? Эйджиро резко перевёл взгляд на друга, неужели он хочет его позвать на мужицкую тусовку? Тот не то, что никогда не предлагал собраться вместе, он даже сам отказывался ходить на такие мероприятия. Поэтому красноволосый так и удивился. Но пока есть возможность, надо пользоваться ей. —Приглашаешь на свидание? «Что за херню он несёт?» -что в душе, то и на лице, Бакуго никогда не скрывал своего праведного мнения. Однако на задворках сознания прозвучал столь ненавистный голос: ««А вот ты никогда не звал Тодороки на свидания, да ты даже никогда не целовал его по-настоящему, только губы и кожу прокусывал до крови.»» Самое ужасное, что просто заткнуть пальцами уши совершенно недостаточно, чтобы не слышать всю эту горькую правду. Ведь она бьет по сердцу не хуже, чем Всемогущий своим кулаком злодеев. Нет. Гони Кацуки от себя эти мысли! Гони! —Да, приглашаю. Давай сегодня напьёмся? Прямо в общаге, никуда не уходя. Хочется хоть раз забыть обо всём, выкинуть из головы этого чертового Тодороки и просто расслабиться. Он устал, он так устал от этих постоянных самокопаний. Неужели отношения и правда настолько сложная штука? ««Бывшие отношения.»» Как же всё заебало. Как же хочется долбануться башкой о стенку, может так он убьет этого надоедливого таракана, паразита, который терроризирует его мозг, притесняя личное мнение. —Как скажешь. Слишком быстро и неожиданно Киришима натаскал всё необходимое и всех необходимых. Ему можно работать в агентстве, устраивающем праздники, он бы там огромным спросом пользовался бы. Хорошо иметь такого активиста под боком, вот только пьянствовать они с Кацуки будут не один на один, а всем дружным классом. Да, Эйджиро показалось, что друг просто заскучал и ему нужна веселая компания. И Кацуки даже не против огромной своры идиотов, он против лишь одного человека среди этих же идиотов. Ведь Шото другой, он особенный и здесь ему точно не место. Смешно, Бакуго самому очень смешно, он себя уже не понимает. Он совсем запутался. Первый стакан какого-то голубого коктейля, так заботливо намешанного Ашидо специально для него не помог совершенно. Ощущение, будто это простая кока-кола, разбодяженная водой из-под крана. Как получился синий цвет? Хуй его знает. Затем три стакана красного вина. О да, теперь чувство, будто кто-то налил в бордовую баночку гуаши терпкую жидкость и начинает разрисовывать портрет Шото, начиная с верхней левой стороны. Заботливо выводит самой тонкой и дорогой кистью красные пряди на идеальном листе, оставляя небольшие пробелы для бликов. Затем переходит на другую сторону, белый на белом тяжело нарисовать, но Кацуки справится, он хороший художник, если только эта деятельность хоть как-то связана с Тодороки. Мало, мало алкоголя, Кацуки всё ещё помнит его, всё ещё думает о нём. Три стакана красного, три белого вина для равновесия и кока-кола не дают нужный эффект, будто только гасят друг друга. Снова Ашидо мешает что-то, вроде бы секс на пляже. Да, Бакуго уже уносит мысленно на пляж, хочется кинуть Шото на песок и вставить, вставить как раньше, грубо и резко, снова улавливая этот истошный крик, наполненный адской болью. Блондин замирает, нет, не крики Тодороки он на самом деле хочет слышать, а стоны. Интересно, какие они? Такие же нежные и мягкие как сам омега? Такие же низкие и приятные как сам его голос? Наверняка. Стыдно, очень стыдно, ведь почти каждый день недавно прошедших двенадцати месяцев он зажимал Шото возле любой удобной поверхности когда захочется, но до сих пор не услышал ни одного стона, ведь те, что были ещё в самом начале отношений такие фальшивые, самая не умелая подделка, однако Кацуки было похуй. Он ни разу не видел его омегу в возбужденном состоянии, не считая течки. Да и в то время блондин постоянно бросал его один на один со своей природой, когда надоест. Ведь Тодороки сильный, сынок же Старателя как никак, справится и сам. Бакуго закрывает глаза и в этой черноте взору предстаёт до боли знакомый образ. Он тянет к нему свою руку, ласково улыбаясь и легонько докасываясь до щеки. Так нежно и в тоже время больно, ведь больше не повторится никогда. Ещё чуть-чуть и потекут слезы, но блондин сам себя довёл до такого состояния. —Когда же ты исчезнешь? -слишком громко кричит душа Кацуки, спугивая медленно подбирающуюся к нему Яойрозу, тоже пьяную в стельку. —Что случилось? -тихо-тихо шепчет она, ложа руку на место, где так отчаянно бьется сердце. —Неволнуйся, я помогу тебе расслабиться. А Бакуго в бреду, нужный градус наконец ударил по мозгам. Сейчас напротив него сидит Шото, мягко улыбаясь, прямо как раньше. Именно этого так не хватало, такой заботы самого дорогого человека. Точно, ведь пьяная голова не трезвая, что на душе то и на языке. А Тодороки тянется всё ближе, усаживаясь на колени и обнимая за шею. Да, он совсем не тяжёлый, Кацуки носил бы его на руках вечно, только бы тот вернулся обратно, к нему. Вот любимая и единственная омега тянется к его губам, мягко облизывая и понемногу проникая внутрь. Что-то новое, Бакуго не позволял раньше Шото так делать, однако так приятно. Вот только губы какие-то другие, не настолько мягкие. Вкус какой-то другой, не мятный, от которого альфа без ума, а вишневый. Ощущения совсем не такие, будто перед ним не тот самый родной человек, а кто-то совершенно посторонний. В голове разрастается странное чувство предательства, но сверх доза не даёт потоку столь нужной информации свободно перемещаться от одного центра анализа в другой. Кацуки совсем погрузился в свои фантазии, теряя связь с реальностью и совершенно не замечая в стороне ошарашенный взгляд разноцветных глаз, выражающих лишь ревность и безграничную боль. В чужой хрупкой руке не выдерживает столь сильного давления стакан, своими осколками больно раня кожу, но это ничто, по сравнению с тем ножом в душе, что только что туда загнали. Красная жидкость со смешанным запахом вина и крови льётся на деревянный пол, деля жизнь на две части, до и после.