ценим когда теряем

У Шото не было слов, Шото не верил своим глазам, Шото не хотел этого видеть. Но оно есть, и происходит всего лишь в трёх метрах от него. Он совсем забыл, зачем ему понадобилось пойти в другой конец общежития, натыкаясь прямо на эту сцену. Одно известно точно, вперёд он уже не сможет ступить ни шагу. Первый стакан вина, не успевший достигнуть губ, теперь валяется где-то там, не в его реальности. В мире Тодороки сейчас пожар, обращающий в пепел столь исстрадавшуюся душу, хотя до этого, всю неделю, был один лишь лёд, заставляющий мерзнуть изнутри так, чтобы невозможно было согреться одеялами и обогревателями. В своей вселенной он сидит на месте Яойрозу, столь нежно обнимая и целуя Кацуки, чего ему никогда не позволяли раньше. Но почему Тодороки целый год нельзя было этого делать, а Яойрозу уже можно? А не было ли между ними ничего все это время? Они правда делают это впервые? Судя по Бакуго, он очень даже наслаждается, будто перед ним не всего лишь одноклассница, а любовь всей жизни. А может Момо и есть предел его мечтаний? Может с ней ему по-настоящему хорошо, не то что с Тодороки? Но ещё во время отношений что Шото делал не так? Он ведь всячески пытался угодить блондину, пытался быть идеальным и достойным для него, пытался идти нога в ногу, каждый раз преодолевая свои пределы. Неужели Кацуки и правда всего лишь ненавидит Шото? А быстро Бакуго отошёл от расставания, неделя всего прошла. Шото знал, что его скоро забудут, но не на столько же быстро. Значит он и правда ничего не значит и накогда не значил для Кацуки? Обидно, Тодороки ведь любил, Тодороки ведь до сих пор любит. Он понял это за прошедшее время с момента завершения этих ужасных отношений. Страшно от себя же, ведь омега теперь не считает их такими уж плохими, ведь опять хочет быть с ним, ведь хочет начать всё с начала. И на дикую боль пофиг, лишь бы быть рядом и чтобы он тоже больше никуда не уходил, несмотря на то, что покинул его сам же Шото. Гетерохром постоянно думал, если вернётся, его примут обратно? Ведь теперь он готов всё ради этого сделать. Именно таких людей называют мазохистами? Печально, ведь если да, то Тодороки им и является, но всего лишь для одного человека. Однако слишком быстро ему нашли замену. Слишком быстро выкинули из жизни. Слишком быстро стёрли из памяти. От этого хочется голой ногой наступить на остатки стакана, лишь бы не чувствовать этой боли, пусть её затмит другая. Тодороки уже заносит босую ногу над осколками, вот только его окликает столь знакомый и беспокойный голос. —Шото, ты что делаешь? Да, Мидория всегда ему мешает совершить какую-нибудь глупость. Он всегда держит его на расстоянии от неразумных решений. Ведь Тодороки свойственно поддаваться чувствам, хоть внешне он и безэмоциональный, словно робот, которого так любит пародировать Иида, но внутри кроется совершенно другой человек, столь нежный и ранимый, что нужно беречь тщательнее, нежели коллекцию самого дорого и хрупкого фарфорового сервиза. —Изуку, прости, можешь убрать эти стёкла? -Шото, прийдя в себя, делает шаг назад. Ему хочется уйти отсюда, убежать как можно дальше, лишь бы ничего не видеть. Друг поймёт, он поможет, всегда это делал. Он молча выполнит всё, что нужно, не выворачивая Тодороки душу на изнанку никакими расспросами. Ведь говорить о чём-то, тем более о бывшем альфе, теперь уже точно бывшем, совершенно нет сил. —Пожалуйста, я не могу тут больше находиться. —Хорошо. Вот так просто согласился, Изуку всегда готов помочь, особенно Шото. Это его натура, но иногда так хочется ее раздавить, а вместе с ней прихватить и Кацчана. Ведь Мидория ненавидит его всем сердцем и прилогающимися к нему органами. Тодороки благодарно кивнул и быстро убежал, вновь оставляя Изуку в одиночестве. Он всегда так делал, но зеленоволосый ведь ничего от него и не требовал взамен. Он всё знает, включая и то, что случилось неделю назад, ведь не надо обсуждать такие вещи на общей кухне. Шото никогда не рассказывает о своих проблемах, но Мидория слишком хорошо влез в его жизнь, прорастая в неё крепким и толстым корнем, чтобы всегда оставаться в курсе всех событий, связанных с омегой, особенно про его отношения с Кацчаном. Ведь Мидория не слепой, Мидория не тупой, Мидория не глухой. Он же сосед Тодороки, а в общежитии стены в буквальном смысле картонные. Эти крики, которые он слышит каждую ночь, а ещё звонкие пощёчины рвут душу в клочья, заставляя глотать горькие слёзы, но Шото не позволяет вмешиваться в его жизнь. Однако Изуку хочется, хочется вырвать его из этого замкнутого круга, вновь возвращая к нормальному прошлому, ещё до встречи с другом детства. Но каждый раз сердце чернит осознание, что он не желает спасти друга из этого рабства, он мечтает всего лишь занять место его мучителя, снова лишая омегу воли, в наглую присваивая себе, как это сделал Кацчан. И от этого порой стыдно смотреть Шото в глаза. Иногда, особенно на кануне гона, тяжело находиться рядом, ведь он не Бакуго, он боится причинить боль. А ещё чаще Изуку запирается в комнате и плачет, плачет из-за столь не справедливой судьбы. И кажется вот он, шанс, наконец они расстались, наконец Шото ушёл от него, наконец увидел жестокую действительность, однако Тодороки намертво замкнулся в себе. Он не подпускает никого к своему сердцу. Скрипя зубами, стоит признать, он никогда никого и не подпускал к нему кроме Бакуго. Мидория прекрасно знает, куда сейчас убежал Шото, ведь давно научился понимать, что и как чувствует любимый человек. Вот только этот человек не научился понимать чувства Мидории. А может он просто не хочет этого делать? Теперь Шото как никогда нужна поддержка, однако Изуку не идёт следом всё по той же причине, Тодороки никогда не говорит о своих проблемах и никого к себе не подпускает. Ему нужно сейчас побыть одному и снова всё осмыслить. А свернуть с правильного пути Изуку никогда этой омеге не позволит. И не надо видеть Шото, что Бакуго с Яойрозу только что ушли. Известно куда. Однако у Изуку не так развита интуиция как у Кацуки, к сожалению, иначе он бы не оставил Тодороки в одиночестве, зная, куда тот решит отправиться. *** Бакуго не заметил, как они с Момо добрались до его комнаты. Бакуго не заметил, как они оказались на кровати. Бакуго не заметил, как Яойрозу избавила их от одежды и теперь лежит под ним так открыто и доступно. Зато он заметил, что стоило ему отойти на большое расстояние от Шото, где уже точно не почувствует его запаха, и слишком резко спадает наваждение, а вместе с ним и возбуждение, когда пришло осознание, что перед ним далеко не Тодороки. В этот момент захотелось разрыдаться в слезы, ведь это не его любимая омега совсем недавно улыбалась ему, не его любимая омега так нежно целовала его, не его любимая омега сейчас находится перед ним. Это не Шото, но так хочется произвести замену. О чем он говорит? Тодороки теперь ненавидит его. Но Кацуки ещё слишком не трезв, ведь целью этой пьянки являлось выкинуть гетерохрома из головы, а он продолжает себя зарывать, никак не забывая про него. Ему не хочется изменять, тошно только от одной этой мысли, но пути назад уже нет, слишком поздно. Момо крепко держит его за шею, терпеливо ожидая ответственного момента, но не настолько, насколько Шото ждал хоть самую крохотную каплю нежности и любви в свой адрес. Не дождался. Однако сейчас приходится брать, что есть. ««Ты совершаешь огромную ошибку…»» Кацуки это и так знает, но не может открыться себе же, не может признать очевидное. Он не понимает уже ничего, а градус давит, заставляя раздвигать совершенно не те ноги. «Заткнись!» С диким рыком Бакуго слишком резко входит в неё, отчего комнату заполняет громкий вскрик. Хуево, Кацуки сейчас настолько хуево, что хочется заткнуть уши, ведь это далеко не низкий и приятный голос Шото, который даже кричит слишком элегантно и красиво, что не хочется останавливаться. Нет, этот вскрик был настолько звонок и противен, что лучше оглохнуть, чем слышать такое. Внутри всё кровью заливается. Кацуки делает первый толчок, второй, третий и с ужасом осознаёт, ему неприятно. Так противно, противно от себя, от неё, от всей этой ситуации. Это совсем не то. Не те мягкие волосы, за которые он так любил хвататься, не то идеальное тело, которое он так любил вжимать в кровать, не та шелковая кожа, которую он готов был вечно незаметно и невесомо гладить. Не тот голос, не то лицо, не тот человек. Всё не то! Это не Тодороки! Бакуго двигается минуту, затем ещё одну и ещё. Нет возбуждения, нет наслаждения, нет удовлетворения. Он тратит силы впустую. Но тут Кацуки снова чувствует столь любимый мятный запах совсем близко, где же тогда Шото? А Шото сейчас стоит по обратную сторону двери, положив на деревянную поверхность руку и опять не верит, не верит во все это. До этого момента он продолжал надеяться, продолжал доверять, продолжал отрицать очевидное. Вот только звуки, доносящиеся из столь любимой раньше комнаты, совсем не тонко намекают, что пора открыть глаза на правду. Он больше не любим. Шото, а тебя хоть когда-нибудь любили? В нем больше не нуждаются. Шото, а в тебе хоть когда-нибудь нуждались? Не хочется знать ответа. Тодороки уходит, уходит снова со слезами, вот только кто его отпустит после всего случившегося? Сколько времени прошло? У Кацуки до сих пор не получается кончить. Стоило запаху исчезнуть и все чувства снова ушли, оставляя в напоминание лишь столь болезненное возбуждение. Но с ней никак не выходит избавиться от этого. Она не та, она ему не подходит. Силы уже кончились, так не может продолжаться и дальше, толку ноль. «Эта сука умеет только возбуждать, но ни как не удовлетворять.» ««А это и не она тебя так возбудила.»» Снова просыпается второй Кацуки, так заебавший первого и основного за этот год. Ведь он родился только когда Бакуго начал встречаться с Тодороки, постоянно вынося мозг, все время восхваляя эту омегу. ««Тебе никто не угодит кроме него.»» Кацуки останавливается и выходит из Яойрозу. Эта фраза бьет по самолюбию. Становится страшно, что с ним может сделать лишь одна жалкая омега. Но сейчас так хочется снова ощутить узость именно этой омеги. Прижать к кровати именно эту омегу. Слышать столь прекрасный голос именно этой омеги. ««Бедный мальчик, ты совсем запутался в своих чувствах.»» -этот смех убивает, что в этом вообще может быть веселого? Неужели его сущности настолько нравится издеваться над ним? Нет. Просто его сущности настолько нравится Тодороки. «Заткнись. Заткнись. Заткнись.» ««Но я, это ты. Все мои слова, твои слова. Все мои желания, твои желания. Признай же это, от себя не убежишь.»» -хочется кричать в слёзы, эта тварь, живущая внутри него абсолютно права. Душа Кацуки требует лишь одну омегу, не давая ему спокойно жить, давя на пах болезненным возбуждением. Срочно нужен Шото. Только что до Бакуго дошла одна не самая приятная новость, он безнадёжно влюблён в Тодороки, он без ума от него с самой первой встречи, он живет одними мыслями о нём вот уже год. Самое ужасное, он хочет быть только вместе с Шото. Всегда. «Но он не здесь.» ««Не оправдывайся, ты знаешь где его найти.»» Кацуки садится на койке, собираясь идти и поднимать свои вещи с пола, однако сзади к нему кто-то прижался, крепко сцепляя руки на торсе в замок. —Что случилось? Тошно уже от этих прикосновений, они жгут как раскалённое железо, оставляя болезненные отметины на сердце. Не она должна его обнимать, не она. Кацуки резко разворачивается и толкает её обратно на постель, так же, как когда-то Шото. Ведь бывшая омега ни раз пытался удержать его рядом, прося не уходить после очередного секса. И Кацуки честное слово не хотел покидать Тодороки, однако тогда это чувство казалось лишь слабостью. Он сам бежал от этой любви, доставшейся ему слишком уж легко, сам не понимал её цену, отторгая всей душой. Однако почему мы не ценим то, что нам достаётся задаром? Почему осознаём важность этого лишь когда потеряем? Бакуго понял одно, целый год его жизни был ошибкой. Не Шото был чёрной кляксой на белом листе, а отношение Кацуки к нему было столь отвратительным дёгтем в бочке мёда. Возможно ли ещё хоть что-то исправить? Блондин быстро одевается и выбегает из комнаты, направляясь в то самое убежище, куда так любил сбегать его омега. Крыша общежития, это место для Кацуки всегда ассоциировалось с Тодороки. Тот бывал здесь, когда в его жизни нарисовывались новые проблемы, а зная омегу, это происходило довольно таки часто. Альфа слишком тихо подкрался к входной двери, слишком тихо раскрыл её, слишком тихо вышел на площадку. Шото стоял у самого края, облокатившись о перилы и смотря в звездное небо. Такое же прекрасное, как и он сам. Вот только резкий запах столь любимого костра с примесью теперь уже ненавистной вишни заставил вздрогнуть и развернуться. В этот момент сердце Кацуки сжалось, ведь любимая омега так холодно и злобно смотрел на него. А лишь от одного слова из четырёх букв, презрительно брошенного прямо ему, Бакуго, в лицо, захотелось вскрыть вены. —Уйди!