ценим когда теряем

Шото прекрасно понял ещё с самого утра, сегодня не его день. А хотя бы раз в жизни, хотя бы один день когда-нибудь был его? Нет, судьба не предусмотрела для него такой радости. Все его существование-череда каких-нибудь трагедий и происшествий. Сначала над ним издевался отец, теперь же Кацуки, который никак не может оставить в покое. Как бы отчаянно Тодороки от него не бежал, его всегда ловили и заново надевали строгий ошейник с цепью вместо поводка. Однако со временем Шото настолько привык быть на привязи, что сам готов был добровольно вернуться обратно, в эту чёртову клетку с самым жестоким надзирателем. Однако даже та промозглая одиночная камера, проросшая зелено-серой плесенью, уже занята, путь обратно закрыт, вот только тюрьма не ограничивается проржавевшей решёткой. Оказавшись за ней, не значит быть на свободе. Впереди ещё огромные бетонные стены с колючей проволокой наверху, они не выпустят в окружающий мир так просто, окольцовывая зону заточения. И пока эта территория находится во власти надзирателя Кацуки, Шото не спастись, его немедленно найдут в этом царстве заточений и замучают за неподчинение и побег, наслаждаясь столь громкими душераздирающими криками невиновной жертвы, попавшей сюда по дичайшей ошибке. Но если перестать бороться с этой несправедливостью, никогда не увидишь ярких лучей солнца, зеленой травы, живых деревьев по ту сторону столь отвратительной непроходимой ограды. Ведь здесь только тусклое освещение старых битых ламп, увядшие цветы, ссохшиеся пеньки под куполом строжайших запретов. Если перестать сопротивляться этому давлению, никогда не почувствуешь свежего воздуха, настоящей свободы, истинного счастья. Ведь на территории жестокого надзирателя только серый ядовитый туман, затянутый ошейник с не открывающимся замком, вечные унижения и насилие вместо такой необходимой любви. Когда-нибудь, совсем скоро, эти стальные оковы сравняют Шото с землёй, не оставляя от него ничего прекрасного, что даже в таком обречённом месте живёт в самом сердце, распускаясь прекрасными лепестками как цветы весной. —Уходи! -что угодно, лишь бы не видеть сейчас столь отвратительное, но такое нужное лицо. Тодороки ненавидит его, но больше всего ненавидит себя, потому что сейчас не может уйти сам, да хоть с крыши спрыгнуть. Ему не страшно умереть, ему страшно потерять. Потерять навсегда этого самого ужасного человека, даже хуже, нежели отец. А мучитель будто не видит этих душевных метаний, слезами выступающих на столь прекрасном, искаженном страданиями лице. Он уверенно делает шаг вперёд, затем второй, а потом третий, и Шото плачет, просто отчаянно кричит, пытаясь удержать Кацуки на расстоянии от себя. —Я тебя ненавижу! Уйди! Просто исчезни! От таких слов Бакуго замирает на середине крыши. Никогда ещё Шото не говорил ему такого, в отличие от самого же Кацуки. Видимо это жизненный бумеранг, теперь все гадости, что он когда-либо сделал в отношении к своей омеге, возвращаются к нему обратно в трехкратном размере. А может это всё ложь? Может просто Тодороки гораздо сильнее альфы? Ведь Шото никогда никому не мстит. Он смиряется, прощает, забывает, но никогда не опускается до мести. Кацуки в жизни не поверит, что всего лишь за год Тодороки мог измениться до такой степени. Нет, его омега это его омега, он никогда не предаст свою истинную сущность, как был самым чистым и добрым созданием на земле, таким дальше и останется. Поэтому Кацуки уверенно продолжает свой путь к тому краю, где сейчас стоит Шото. —Я не уйду. Тодороки вздрогнул, никогда ещё голос его альфы не был таким мягким и… нежным? Это напрягает, что задумал его любимый надзиратель на этот раз? Какова причина столь неожиданного поведения? Шото не знает, а неизвестность пугает. Омега заметно напрягается, стискивая в руках бедные погнувшиеся от столь сильной хватки перила. Когда Бакуго оказался в двух шагах от Шото, он остановился, внимательным взглядом рассматривая столь любимого человека и думая, как лучше к нему подступиться, ведь раньше любая близость с блондином означала дикую боль. Что кровавые поцелуи, что удушающие объятия, что дикий секс. Никогда Кацуки не был заботливым, поэтому сейчас, если он ни стого ни с сего мягко обнимет Шото, затем нежно поцелует и в довершение прошепчет тихо-тихо на ушко омеги, как сильно его любит, ему просто рассмеются в лицо, не поверив ни единому слову. —Что тебе надо? -прошептал Тодороки, уже без всякой капли злобы и ненависти, просто пустым и безразличным тоном. Бакуго ужаснулся, глядя в столь прекрасные но такие равнодушные разноцветные глаза. В Шото не осталось ничего, его выжали как лимон, избавляя от всех чувств, оставляя лишь ненужную мякоть, которая очень скоро окажется в мусорном ведре. Вот только Бакуго и в это ведро не побрезгует залезть, лишь бы вернуть Тодороки к жизни. Кацуки потянул ладонь к столь мягкой щеке, желая наконец прикоснуться к столь любимой омеге, вот только на половине пути её перехватили, сжимая в яростной хватке. Шото сам взял его за руку, поднося её к носу и делая глубокий вдох. Но затем яростно зарычал, отталкивая ладонь Бакуго и влепляя ему жесткую пощёчину. Снова этот отвратительный запах ненавистной вишни. Кацуки полностью пропах, да просто провонял им. Тодороки коробит от этого аромата, все внутренности скручиваются в узел, а неконтролируемая злость лезет наружу. Руки сжимаются в кулаки, а на глазах образуется пелена беспросветной ярости. Бакуго больно, Шото ударил сильно, но блондин понимает, что омега мог бы это сделать и гораздо жёстче, мог бы и причуду применить в конце то концов. Силы Тодороки всегда так поражали своей красотой, Кацуки восхищался ими каждый раз, когда гетерохром использовал их на его глазах. Вот только почему Шото за все те мучения, что терпел целый год, ограничился всего лишь пощёчиной? Почему он даже не попытался показать Кацуки то, что испытал за все время отношений с ним? Неужели блондин все ещё что-то значит для Шото? Неужели Шото боится сделать ему по-настоящему больно? Неужели Шото всё ещё любит его? Лучше бы уж было больнее, возможно тогда бы Кацуки не чувствовал такой вины за содеянное. Но если все ещё есть хотя бы малейший шанс на то, что Тодороки вернётся к нему, Бакуго сделает всё возможное для этого, даже переступит через себя, выпрашивая на коленях прощения. —Шото послушай… Его перебивает неожиданный смех со стороны. Кацуки переводит взгляд на лицо Шото, однако тот смотрит далеко не в глаза блондину, он смотрит на его пах, истерично улыбаясь. —Дай угадаю, Яойрозу не справилась со своей задачей, да? -Тодороки сокращает расстояние между ними до минимума, делая тот небольшой шаг, разделяющий их, продолжая широко улыбаться. Ему не идёт, Кацуки нравится совершенно другая улыбка, не такая ехидная, а как раньше, нежная и любящая. Вот только теперь никто его мнения спрашивать не будет. —И поэтому ты теперь здесь, только я могу тебя удовлетворить. Идеальная омега, в которую можно вставлять что хочется и когда захочется. От такого заявления Кацуки передернуло. Невольно вспомнилась та ночь, когда он был более жесток чем обычно, а все из-за того, что Шото победил его в спарринге днём. Вся та злость выплеснулась наружу в один момент. Три часа он издевался над Тодороки, с такой же улыбкой, как и омега сейчас, смотря в его заплаканное лицо. Никакие крики и мольбы его не останавливали, он продолжал вставлять в Шото всякие игрушки, сжимая в руках верёвку, что была обвязана вокруг шеи омеги. Это неизгладимый след, Тодороки тоже все помнит, такое не забывается. Шото гладит Кацуки по голове, заботливо перебирая пряди прямо как раньше, и блондин замурчал бы от столь долгожданной и такой нужной нежности, если бы не настолько печальный взгляд со стороны. Чтобы кто не думал, только альфа знает, как на самом деле его омега эмоционален. Он может в один момент улыбаться, а в другой, прямо через секунду, начать плакать, но только сам Кацуки всегда был способен это замечать. И вот сейчас, Тодороки уже не смешно, его одолевает безграничная грусть, и Бакуго видит это. Вот только несмотря на то, что омега стоит вплотную к блондину, на самом деле он бесконечно далеко, между ними сейчас самая высокая и крепкая стена. Он не сможет дотянуться до Шото. —Милый, признай, ты просто не можешь кончить без моей помощи, поэтому сразу, после столь бурного празднования, вернулся ко мне. -шепчет Тодороки и одновременно трется носом о чужую щёку, мягко ластясь к любимому горячему телу. Он и сам сейчас не может объяснить своё поведение, просто не в силах сдержать рвущуюся наружу нежность. Шото ненавидит себя за эту слабость, но он итак слишком низко пал, а значит теперь ему уже нечего терять. Пока Кацуки даже не думает сопротивляться, наконец можно его крепко обнять, мягко поцеловать и просто прижаться, слушая чужое сердцебиение. Больная покорность и нездоровое послушание-это судьба Тодороки, и он с ней уже давно смирился, отдаваясь во власть столь дикому надзирателю. А пока омегу разъедают внутренние противоречия, он крепко обнимает своего альфу, зарываясь носом в шею и тихо мурлыкая серенады своих чувств. Вот только его язык не понимают, Кацуки напрягается в таких объятиях, ожидая болезненного удара под дых. И правильно, наигравшись, Шото переносит одну руку на блондинистые волосы, а другую на пах, сжимая их одновременно и слыша болезненное шипение в ухо. Бакуго совсем не сопротивляется. Пока. А Тодороки, усмирив волну нежности, вновь закрывает все двери внутреннего мира на крепкие стальные замки, оставляя снаружи лишь ненависть и злобу. Он поворачивает голову и начинает яростным презрительным взглядом смотреть на своего обидчика, ведь от всей той грязи, что на него вылили ранее, так просто не отмыться, а противный вишнёвый аромат продолжает бить в нос, заставляя непроизвольно шипеть и хмуриться. Ведь теперь Кацуки пахнет другой, теперь Шото не простит его. Никогда. —Признай, ты нуждаешься во мне гораздо больше, нежели я в тебе. Знаешь, мне подойдёт и любой другой альфа, я с легкостью смогу найти замену тебе. А ты так и останешься один, продолжая отвергать всех остальных омег. Ты жалок, Бакуго. Шото прекрасно понимал, что очень сильно нарывается, но вся скопившаяся за год обида не может больше сидеть внутри, ей нужно выйти наружу, и пофиг, что Кацуки сейчас сделает со своей омегой. Тодороки ни капли не сомневается, что очень скоро поплатится за такие слова. Бакуго вырывается из столь сильной хватки, оставляя в руке Тодороки клок своих волос, и злобно смотрит прямо в глаза Шото своими краснющими, наполненными дикой яростью, с резко сузившимся как у кошки зрачком. Твою мать! Твою мать, только не это! Кацуки не должен выходить из себя, ему нужно остановиться, вот только безудержная злость ломает все разумные преграды. Но Шото имеет право его осуждать, он пока не сказал чего-то неправильного. Все его слова являются истиной. Вот только такая правда режет слух, вновь заставляя погружаться в пучины ярости и отчаяния. Шото заметно напрягся, начиная дрожать. Кацуки сейчас как натянутая струна, одного вздоха хватит, чтобы привести ее в движение. Это только вопрос времени, когда он сократит расстояние между ними и кинет Тодороки на пол, придавливая собой сверху. И омега совсем не будет осуждать в этом своего альфу, он сам нарвался, сам спровоцировал. Просто не удержал в себе столь колкую детскую обиду, отказываясь делать шаг навстречу. Где же тот хвалёный самоконтроль? С каких пор Шото превратился в истеричку, не понимающую, что ей на самом деле хочется? Тодороки желал Бакуго, и до сих пор желает, однако при этом и терпеть его не может, старые раны всё ещё не затянулись, а сверху недавно появилась новая, самая глубокая царапина. Такая точно быстро не затянется. Однако не стоило так поступать с до сих пор самым любимым человеком. Сейчас Шото будет расплачиваться за свою несдержанность. Одним быстрым шагом Кацуки сокращает между ними расстояние, яростной хваткой цепляясь за двухцветные волосы. Ему очень хочется ударить Тодороки, вот прямо кулаки чешутся, однако ничтожные остатки разума не позволяют совсем сорваться с цепи, превращаясь в дикое животное. Шото хватает его за руку, что так и намеривается вырвать нехилый клок его мягких волос, вот только ничего не получается, Бакуго совсем обезумел. Слишком резко блондин дергает омегу вниз, заставляя встать на колени, и опускается следом, смотря своими дикими красными глаза прямо в заплаканные разноцветные. —Ты мой! Всегда был таким, навсегда и останешься. Не думай, что я позволю тебе уйти. Бакуго вновь поднимается, расстегивая ширинку на своих джинсах, и Тодороки понимает, что сейчас с ним будут делать. Невольно вспоминается самый первый минет, который он специально устроил для Кацуки. Тогда ещё наивный Шото испытывал такое удовольствие лишь только от полных неподдельного наслаждения стонов, доносящихся сверху, что казалось мог кончить сам от одного их звучания, совершенно не притрагиваясь к себе и продолжая пытаться вобрать как можно глубже в рот. Теперь все изменилось. Сейчас от одной такой мысли хотелось тошнить. Тодороки слишком противно, лучше бы уж Кацуки воспользовался бы им как обычно, однако тот знает, что нужно делать, чтобы ударить побольнее. Шото яростно зарычал, отстаивая собственные права, и только хотел отползти, как ему в холку вцепилась чужая сильная ладонь. Кацуки знал, как надо его схватить, чтобы омега повис в руках как маленький котёнок, не в силах хоть как-нибудь защититься. Бакуго и впрямь слишком хорошо его изучил, только от одного такого действия Тодороки полностью обездвижен, бесполезно теперь пытаться вырваться, остаётся лишь послушно исполнять унизительно наказание, в принципе-то Шото так делал всегда. Осознав, что сопротивления больше не будет, Бакуго отпустил самое слабое место своей омеги, вновь зарываясь в восхитительные мягкие волосы. Тодороки стянул нижнее белье со штанами до колен блондина, покорно открывая рот. Он изначально знал, что самому делать ничего не придётся, просто послушно подставляться под столь любимые жестокие руки. Кацуки всегда сам управляет самим процессом, лишь используя Шото в целях самоудовлетворения. Бакуго за волосы дергает Тодороки на себя, заставляя взять в рот столь огромный член наполовину. У Шото слёзы текут ручьём, но он ничего поделать не может, хватка слишком сильная, голову болезненно сдавливает, есть только один вариант, в котором он сможет успешно вырваться, высвобождение сил. Вот только применять причуду против своего альфы омега никогда не будет, просто не решится на такое. Чего бы ужасного Кацуки с ним не сотворил, он никогда не сможет сделать ему по-настоящему больно в ответ. И от осознания этого чаще всего омега грустит, прекрасно понимая, что не Бакуго, он сам запер себя как птицу в золотой клетке, он сам никогда не уйдёт, он сам никогда и не желал уходить. И сейчас Тодороки вновь совершенно не сопротивляется, покорно принимая своё наказание. Кацуки совсем не жалеет его, он так соскучился по этому горячему ротику. Блондин сразу набирает быстрый темп, кайфуя от вседозволенности и осознания, что Шото больше никуда не денется, Бакуго точно теперь никогда его не отпустит. Да и сам Тодороки не особо то старается вырваться. Однако Кацуки чувствует, что Шото начинает задыхаться, не справляясь с таким напором, поэтому значительно замедляется и ослабляет хватку в чужих волосах. Ведь ярость полностью спала, возвращая главенство разуму. Первый раз он думает о своей паре, и омега чувствует это, начиная отвечать взаимностью. Тодороки упустил из виду момент, когда рука, раньше лежащая на волосах, совсем исчезла. Больше ничего его не удерживает, ничего не заставляет двигаться, Шото делает это сам. Он сам вновь желает доставить удовольствие своему альфе, покорно отдаваясь и прикладывая к этому все свои усилия, работая по уже проверенной схеме. Вот омега выпускает колом стоящий член изо рта, холодным языком проходясь по всей длине, потом целует головку влажными губами, пережимая горячей рукой у самого основания, а затем вновь заглатывает на всю длину, ведь после таких действий обычно обязательно наступал конец. Также и сейчас. С громким стоном Бакуго кончает в рот Тодороки, смотря как тот отстраняется и зажимает губы рукой, проглатывая всё. Надо же, эта старая привычка всё ещё жива. Омега всегда так делал раньше, не роняя ни капли, тем самым показывая свою безграничную любовь, а альфа кривился, смотря на это зрелище сверху вниз. Вот только сейчас почему-то совсем не противно, ни Кацуки, ни Шото. Наконец отдышавшись, блондин видит, как Тодороки смотрит ему прямо в глаза. В его взгляде больше нет ни ненависти, ни отвращения, ни презрения. Да, это то, чего Кацуки все время так хотел, это то, о чем Кацуки постоянно думал, это то, о чем Кацуки так долго мечтал. Ощущение, будто это тот самый прежний Шото, которого Бакуго так любит. Такие родные прекрасные глаза, вот только заплаканные и покрасневшие. Омега не двигается, ждёт дальнейших команд, однако самому альфе совсем не хочется больше приказывать ему. Он опускается рядом с ним на колени, мягко и нежно начиная целовать, прямо как сам Шото раньше, без всяких укусов, крепко и тепло при этом обнимая. И Тодороки расслабляется, вновь позволяя брать верх над собой и прекрасно осознавая, это конец! Он не понимает, почему так легко простил, хоть и дико злился раньше? Почему все самые негативные чувства ушли, вновь закидывая омегу на пол года назад? Почему Шото так жмётся к Кацуки, ласково мурча и нежно улыбаясь? Возможно потом Тодороки об этом ПОЖАЛЕЕТ. А запах вишни наконец выветрился, ну или затмился мятным ароматом.