Вся правда
24 июня 2020 г., 02:21
Адриан смотрел на графа в упор. Алкоголь гулял в крови, делая развязнее. Вот бы и у Рауля так. Они могли бы слиться в поцелуе и заняться любовью прямо сейчас.
Но нет, лучше не надо взаимности. Нельзя усложнять и без того сложное.
Да и Раулю в голову явно лезли другие мысли.
Он всё так же сидел с опущенными плечами, грел в ладонях свой бокал. Тонкий дым от пепельницы рассеивающейся паутиной кружил над его головой, на лицо падали отсветы телевизора.
— Моя жизнь изменилась, ваше величество, — наконец выговорил граф, и Адриан не понял, с какого вопроса тот решил начать. Просто слушал и по-прежнему не торопил. — После приезда из Америки всё абсолютно не так. То счастлив, а то… всё летит к чертям! Как на вулкане. Каждый день просыпаюсь и не знаю, что будет к вечеру. Иногда не знаю даже, зачем просыпаюсь.
— Не говори так, Рауль.
— Хорошо, сир. Повиноваться вам — моя обязанность, — Бьёрди горько усмехнулся, тряхнул головой. — Я думал, привыкну подчиняться. Кланяться, стоять на коленях. Я почти привык. Это не сложно, если разобраться. Делают же другие, делал же я в детстве? В университете сначала кланялся… ректору, профессорам. Надо мною смеялись.
— Тебя же не поклоны напрягают?
— Нет… Не знаю, что меня напрягает. Иногда ничего, а в такие дни, как вчера… Вчера вечером я ехал из дворца с твёрдым намерением покинуть страну, в которой об меня вытирают ноги. Вернуться в Америку.
— Почему не улетел?
Рауль обернулся, словно получил обвинение в предательстве, и снова скис.
— Грэйс не захотела, — признался он. — И из-за матери с сёстрами.
— Тебя здесь держит только наследство, которое непременно отойдёт в казну? — Адриана такое положение дел слегка раздражало. — Тебе нравится Америка?
— Америка иная. Честно, несколько первых месяцев я вообще в её устройстве не разбирался… Как это — все люди равны и никому не повинуются? Зачем выбирать правителя каждые четыре года из нескольких кандидатов, а потом критиковать его действия, подвергать сомнению? Что делает Сенат? Множество выборных должностей, разнообразие религий, акции протеста… Большое количество вещей, которые я не понимал, да и не вдавался в подробности.
— Ты был юн и неопытен.
— Уверяю, сир, все годы жизни за границей я был патриотом. Гордо говорил, что родом из Гелдера, а однажды и вовсе подрался, когда королевство назвали страной идиотов, которые, обдолбавшись дурью, играют в средневековье. Хотя большинство сокурсников и друзей даже не знали, где это… где-то в Африке, Океании или Сибири. Смеялись, когда я говорил, что виконт, задавали всякие идиотские вопросы, типа сколько у меня крепостных и почём я их продаю, когда собираюсь в Крестовый поход. К британцам они так не относились…
— В Британии есть конституция, как и во многих других монархиях, — напомнил Адриан, — а из всех абсолютных Гелдер наиболее старомоден и консервативен. Мне тоже не раз доводилось испытывать подобное отношение к себе со стороны глав других государств, но чужие насмешки не повод что-то менять, каждый живёт, как хочет. Тебе вот казалось, что неправильно живут они.
— Год или два так и было, потом привык, начал разбираться… Грэйс окончательно помогла мне почувствовать себя в Америке как дома. Её отец политик, какое-то время был сенатором штата, тоже многое мне рассказывал по устройству США. Я с ним часто спорил, защищал свою родину… Мне было комфортно в Америке, но я скучал по дому… По лесам, горам, замку, родне, друзьям.
— Привилегиям?
— Я пять лет обходился без них, — огрызнулся Рауль.
— Молчу, — примирительно фыркнул Адриан и налил им ещё по чуть-чуть коньяка. Чокнулся.
— Трагедия с отцом решила всё за меня, я вернулся, с Грэйс, но забылся, где нахожусь, запутался, отвык… В итоге оказался с тем, с чем оказался… с растоптанной честью, с незнанием, как жить дальше, кому верить.
— У тебя есть Грэйс, будущий ребёнок.
— Только они и есть. Грэйс замечательная. Она простила меня, изменила отношение к Гелдеру, хочет бывать при дворе, стала читать книги по нашей истории и современные обозреватели. Но теперь я вынужден врать ей, сохраняя вашу тайну, и это отравляет меня. Между мужем и женой не должно быть секретов.
— Мужчина, аристократ, принадлежит в первую очередь своему королю, а в последнюю — женщине.
— Махровый сексизм… действительно средневековье…
— Ни слова больше, граф! — вспыхнул Адриан, но Бьёрди продолжил, с отчаянием:
— Я бы давно уехал, но не могу. Не из-за матери и бизнеса, нет. Из-за вас, ваше величество. Каким-то странным, идиотским образом — из-за вас. Я вас ненавижу, но в то же время… не знаю… мне кажется… блять, мне кажется во всём проклятом мире только вы можете меня понять. Только вы мне каким-то хреновым образом близки. Во все тёмные моменты, на которые сами меня обрекли, вы приходили и вытаскивали меня, не бросали, а потом снова погружали в дерьмо. Я злился, психовал, мысленно высказывал все претензии вам, а когда был пьян — вашему портрету. Кидал в него дротики и пустые бутылки. Я вёл с вами диалоги. Рассказывал о себе, как мне хорошо жилось без вас. Делился, что чувствую, как мне по вашей милости херово. Ненавидел. Ненавидел. Ненавидел…
Адриан поражался. Нечего было на эту злую исповедь сказать, да и не было нужды — только слушать и гадать: радоваться или готовить указ на пожизненное заключение.
— А потом мы стали разговаривать по телефону, слать сообщения. Вы выслушивали меня… выставляли себя хорошим. Меня это бесило… то, что я прогибаюсь, что вы весь в белом, что я меняю точку зрения… Бесило и, блять… было мало. Всего этого. Общения с вами. Я не выпускал телефон из рук, ждал сообщений. Ещё больше разговаривал с вами у себя в голове. Зависимость от вас и этих чёртовых разговоров.
Рауль замолчал и выпил залпом. Вытер рот ладонью. Глаза его пьяно блестели, а может, в них горел адский огонь.
— Я не хотел, отрицал, но, блять, не мог отвязаться! Как алкоголик! Как хренов наркоман! Они тоже сознают, что сдыхают, обещают завязать, но тянутся, блять, за бутылкой или шприцем. Я как мышь, которая жрёт долбаный кактус, как жертва, которая возвращается к своему мучителю за новой дозой боли и не может жить без неё!
Бьёрди повернулся, и в его глазах отразилась вся та боль, огромная, нечеловеческая.
— Меня тянуло к вам, — со вздохом проговорил он медленнее и приглушённее. Снова уткнулся лбом в ладони. — Я ходил как неприкаянный и ждал сообщений, каких-то слов… Потому что… Потому что вы были со мной той блядской ночью и, значит, только вы могли понять, что со мной происходит. Потому что с вами сейчас происходило то же, что и со мной… из-за этого голубого секса — полный раздрай. Мне так казалось. Что нам одинаково херово. Но просто вы король, имеете власть надо мной и мстите. Я бы тоже мстил.
— Я не мстил.
— Похеру уже. Я запутался, кто был прав, кто виноват, добро вы сделали или зло, пойдя мне на уступки с брачной ночью, что из этого сделал я сам, соглашаясь на секс. Мне только хотелось покоя… покоя внутри. Думал, что вам хочется того же, поэтому вы цепляетесь за меня. Ведь только друг с другом мы могли быть честны, не скрывать, не зарывать глубоко в себе, больше ни с кем — ни с родными, ни с приятелями, которых после всех событий почти и не осталось. Я думал, если мы с вами сблизимся, перейдём на новый, дружеский уровень, лучше узнаем друг друга, то преодолеем ту блядскую ночь…
— Я тоже так считал. Мне понравился тот вечер с тобой, когда ты подарил котёнка.
— Да, вернулась Грэйс и мне стало намного легче. Я решил, что вот, настал тот момент, когда я могу безболезненно общаться с вами и окончательно забыть про ту ночь. Грэйс поддержала меня, и тот вечер вправду прошёл хорошо. Я думал, что освободился, что вот оно счастье, нормальная жизнь. И во дворец вчера я шёл с хорошим настроением, не обвиняя ни вас, ни себя, не ненавидя, не завися… А получил ложь. И снова не знаю, как с этим жить, как смотреть в глаза жене, кто я вообще и сколько стоит моя честь.
— Ты дорого стоишь, Рауль.
Граф покачал головой.
— Всё снова здесь, — он ткнул себя кулаком в грудь. — Камень. Глыба… Может, целая гора весом с планету. Всё заново — диалоги. Я разговаривал с вами всю ночь. Грэйс спала, а я… разговаривал. Не злился… Блять, если бы остались силы на злость… Я… пытался не сойти с ума. Вы никогда, ваше величество, никогда не чувствовали того же, что чувствовал я, не терзались, не съедали себя. Вы мне сейчас рассказываете, как здорово быть бисексуалом. Вы слышите свой восторг — насмешку надо мной? Кругом фальшь и лицемерие. А главное, я ничего не могу сделать. В Америке я бы разобрался с вами по-мужски, разбил морду. Засудил, наконец. А здесь вы и есть суд, я уже это проходил. И самое херовое — я по-прежнему от вас завишу… Ладно, буду подчиняться, стоять на коленях, хранить ваш секрет… — Бьёрди налил только себе и махом опрокинул в рот. — Теперь я всё сказал, в вашей воле меня наказать.
Он отвернулся.
А вечер так хорошо начинался!.. Н-да.
Адриан не спешил отвечать. Сказать, что откровение потрясло его, было ничего не сказать. Сбился со счёта, сколько раз его кидало в дрожь томительного предвкушения, а сколько бросало в гнев. Были и стыд, и досада, и уколы совести со всеми другими эмоциями. Но главное и самое важное он извлёк одно… Вернее, два — что Рауля к нему тянет и что тому больно. От первого было безумно, до детских прыжков и хлопанья в ладоши радостно, от второго не по себе.
Адриан хотел привлечь парня к себе — и мысленно он это делал. Обнять, поцеловать, утешить, рассказать про любовь, терзания, открыть оставшуюся правду. Но он двести раз объяснял себе, почему будет молчать.
И всё же сердце радостно взвивалось.
Граф курил.
— Рауль. Твоя дерзость на месте, её даже слишком много. Мы договаривались, что сегодня друзья, но всё-таки тебе не следовало забывать, что перед тобою твой король. Наказание будет.
— Я приму его.
— Выбора у тебя нет.
Граф бросил сигарету в пепельницу и опустился на колени лицом к Адриану. Склонил голову. Волосы прикрыли лоб и глаза.
В поступке были и вызов, и смирение.
Адриан принял величественную позу.
— Лард Бьёрди, — сказал он хорошо поставленным торжественно-звенящим голосом, — ты приговариваешься к… дружбе со мной.
Взгляд Рауля взметнулся.
— Вы издеваетесь? Я не хочу!
— Да что с тобой делать, граф? — вскипел Адриан. Всплеснул руками и, инстинктивно подавшись вперёд, схватил Бьёрди за горло. Прошипел: — В ссылку ты не хочешь! Дружить не хочешь! А что надо? Разобраться по-мужски? Давай! Я приказываю! Давай разберёмся! Вставай! — Он оттолкнул Рауля и встал. Тот удержал равновесие и неловко поднялся. — Ну же!
Рауль ударил. Рука с крепко сжатым кулаком резко выдвинулась вперёд, метя в скулу.
— Думаете, я боюсь?
— Отчего же?
Адриан легко увернулся и врезал сам. Вполсилы, хотя пьяная ярость желала настоящей драки, но соизмерял последствия: он был тренированнее и трезвее Рауля. Удар пришёлся в грудь. Бьёрди стерпел его и бросился снова. Они упали на пол. Адриан дал себе вмазать несколько раз, затем рывком сбил Бьёрди на лопатки и придавил к тёплым доскам. Тряхнув за грудки, склонился над перекошенным лицом с плотно сжатыми зубами, почти нос к носу.
— Разобрался, слабак? Отмыта твоя честь? Развёл тут сопли! — Адриан отпустил его, встал, оправил манжеты. — Я чувствую то же, что и ты! Чувствую, если тебе это важно! Только не ною, как баба, потому что я аристократ и мужчина. И, пусть я гей, я спал с тобой только по необходимости. Только по необходимости, уясни наконец это! Потому что ты вынудил меня. Из всех мужчин на свете мне нужен только Морелли! Поэтому да, блять, я чувствую то же, что и ты! Удовлетворён?
Рауль сел, подобрав колени, приглаживал шевелюру — будто не слышал. Смотрел куда-то — на деле в диван, а по факту в себя. Принял к сведению, раскаивался, психовал — хрен поймёшь. Упрямый чёрт!
Адриан глухо зарычал и, повернувшись к столу, плеснул в два стакана. Протянул Бьёрди. Тот взял.
— За мир. Я не сержусь на тебя. Поговорили как друзья, разобрались как мужчины. Я победил, так что не думай, что отпущу тебя от себя. Поклялся служить — будь добр. Или возьмёшь свою клятву обратно?
— Нет, — буркнул Бьёрди.
— Эх, Рауль… Посмотри на меня.
Рауль поднял голову. Посмотрел с гордой обидой поверженного.
— Ты уже знаешь всю правду, Рауль. Всю. Больше, чем надо. Теперь нет того, что, заденет твоё самолюбие. Да и не хочу этого. Я тоже в какой-то мере стал зависим от тебя. Тоже как ты… «разговариваю». Прекращаем ссоры, пока я на это настроен, а то вспомню, что не обязан оправдываться… Общаться лучше вживую, Рауль, а не в голове. Бывай при дворе, раз тебе и Грэйс это нравится.
— Хорошо.
— За мир? — Адриан подвинул руку со стаканом, предлагая чокнуться. Если проигнорирует, отправится в заключение. Или будет оттрахан.
Бьёрди медленно поднёс свой стакан, столкнул, затем выпил. Адриан одобрительно кивнул и тоже проглотил коньяк.
Рауль переместился на колени, повинно склонил голову.
— Я предан вам, ваше величество.
— С этого мы сегодня и начинали, остальное можно пропустить и забыть. — Адриан подал Раулю руку и, когда тот уцепился, помог встать. — Жду вас с Грэйс завтра на обед.
Он взял корону с полки, где она находилась всё это время, не отпуская взгляда подданного, надел и не прощаясь ушёл. Ушибленная челюсть горела.
***
Луис сообщил, что Драный Гульфик на поляне. Конечно! Где ещё этому сердцееду быть знойным вечером? Адриан по яркому костюму заметил его на берегу пруда в обществе королевы и фрейлин. Там же были Тео с Паоло, другие молодые дворяне из свиты. Ещё там была Лайза Барри, в излишне откровенном платье с голой спиной. Судя по движениям, шут развлекал Изабеллу, но попутно одаривал вниманием певичку и ещё одну девушку. Да что там — вся компания смеялась над его шутками! Казалось, звон бубенцов доносится через всю огромную территорию. Хотя на самом деле тонкие звуки глушила лёгкая эстрадная музыка. Адриан сел в баре, развернувшись спиной к стойке, взял минералки — алкоголем и так был накачан. Под разговоры мгновенно окруживших придворных наблюдал за Фабианом. В голове было так много мыслей, что ни одна из них не думалась. Так морально устал, что анализ ситуации перенёс на следующий день или любое свободное время. Мозг сразу с решением согласился. На сердце же лежало что-то возбуждённое. Отголоски драки и того, что Рауль зависим. Да, клубок лжи по-прежнему запутан, не найти концов, но сегодня это как-то не волновало. Сегодня внутри была пустота. Приятная, как после успешно завершённого напряжённого дела типа ограждения экономики от очередного глобального кризиса. Даже слова придворных пролетали мимо ушей. Минералка щипала и холодила горло. Наконец весть о появлении короля разнеслась повсеместно, докатилась до группы королевы. Жена повернулась в его сторону, нашла глазами и помахала рукой, остальные склонились в поклонах и реверансах. Адриан помахал в ответ. От группы отделились несколько мужчин, включая закадычных приятелей-виконтов, но Изабелла вернула всех, отпустив только Фабиана. Какая всё-таки умная женщина! Однако Адриан не был уверен, что ему сейчас хочется общаться с Гульфиком. Фабиан всегда приближался не как остальные — с настороженным почтением, а беспечно. Как дрессировщик к тигру или любому другому крупному хищному — вроде бы животное опасное, но своё. Знакомое, обласканное, прикормленное. Если и огрызнётся, покажет зубы, но не прокусит и утихомирится, стоит почесать за ухом. И всё же он без веской причины не дёргал тигра за усы — благоговел перед ним. Дворяне расступились, пропуская друга короля. — Я соскучился, мой государь, — восхищённо выдохнул шут и на мгновенье согнулся до земли, прижал колпак к сердцу. Бубенцы звенели. — Твои подданные унылы, и только ты подлинный луч света в этом неоновом царстве. — А ты сам разве не такой же луч, Гульфик? — Скорее я излучение, ваше величество. Рентгеновское. Что видит всех насквозь. И поверьте, картина открывается печальная. Вокруг зафыркали, отпуская ехидные реплики в адрес шута. — Что же ты замолчал, Гульфик? — спросил Адриан. — Поведай мне правду. — Это несложно, сир. У всех внутри тьма, и только у тебя — солнце. Свита захихикала. Адриан усмехнулся, толкнул Фабиана в плечо. — Пойдём, льстец. Они добрались до опоясывающей поляну самшитовой изгороди, где от высоких кустов падали густые тени. Единственную парочку влюблённых спугнули обходящие дозором гвардейцы. — Дри, что у тебя с лицом? — Фабиан поймал его за подбородок и потрогал челюсть большим пальцем. — Припухлость с покраснением. Ушиб? Вы с Бьёрди подрались? Он посмел ударить тебя? — Да, — Адриан вывернулся из пальцев, огляделся. — Трижды. — Ну этот парень чертяка! — Фабиан восхищённо захохотал. — Совсем страх потерял! Роет себе яму. Впервые встречаю такого безумца. — Тебе весело? — изумился Адриан. — Нет, — перестал смеяться Фабби, — вообще-то я просто боюсь узнать, у Бьёрди только кости переломаны или его уже нет в живых? — Жив он, — дёрнул губами Адриан, — здоров. Я сам его спровоцировал. Дал ему выпустить пар. Я специально пропустил эти удары. — Дри, ты серьёзно? Чёрт! Он поднял на тебя руку! — И что? — Ты король! Это преступление! Если у американца поднялась на тебя рука, на что он ещё способен? — Я мужик! Обычный мужик! Уж тебе это не знать! Я ему разрешил. Для нас с тобой, Фабби. Чтобы убедиться в его преданности. И этим я его дожал. Рауль будет молчать о нас с тобой. Тебе не придётся сбегать в маркизат. Морелли всё равно хмурился, что редко с ним случалось, пытался постичь логику. Недовольство и неприятие так и бушевали в прищуренных глазах. Но после долгого взгляда, он лишь облизал губы и поставил руки в бока, покрутил головой по сторонам, по привычке фиксируя наличие потенциальных наблюдающих. — Это не было бы бегством, Дри, — сказал он. Молодец, не стал спорить на неугодную тему. Но плохо, что заметил раздражение и проглотил его. — В любом случае, завтра управляющий начнёт готовить поместье и дворец, мы всё обговорили. Спасибо, что дал мне возможность встретиться с ним и наместником. — Да о чём речь, Фабби? — вздохнул Адриан. Чувство вины опять засосало под ложечкой, усиливая усталость. — Ты беспокоишься обо мне, я понимаю. Спасибо, милый. Но с Раулем я разберусь сам. Я рассказал ему всё о нас — про знакомство, отношения. Что никогда тебе не изменял — у него пунктик на верность. Всю правду. Думаю, не стоит от него ничего скрывать. Он умный парень, он на честность лучше реагирует. Ложь… она разъедает. — Ладно, Дри, как скажешь, — согласился Морелли. В его покладистости был самый кричащий упрёк. В недальновидности, безрассудстве. Но он всегда доверял и полагался на его мнение. Сейчас это было выгодно, совесть мучила, да только затевать долгий бессмысленный спор не хотелось: в плане Бьёрди всё твёрдо решено, он бесповоротно добавлен в число приближённых. — Спасибо, Фаб, — улыбнулся Адриан, чувствуя, что даже растягивать губы мучительно трудно. — Ты замечательный. Фабиан украдкой коснулся его пальцев. — Ты пьяненький, Дри. Прогуляемся ко мне? — Нет, извини, я устал, валюсь с ног. Посплю с Белль. Сильно заметно? — Адриан потрогал ушибленную челюсть. — Скоро пройдёт? — Ну… — Фабиан посмотрел, хотя что он мог в темноте разглядеть? — Как врач могу сказать, что до завтра припухлость спадёт. Синяка тоже не останется. Всё-таки слабая рука у твоего графа. — Блять, меня так, получается, и придворные видели, и челядь? Слухи разнесутся со скоростью света… Ладно, возвращаемся. Сообщи всем, что я спать, Изабеллу позови. Морелли пошёл вперёд, распорядился слугам. — Их величества отправляются отдыхать! — разнеслось над поляной. Адриана уже окружили дворяне, впереди выстроились пажи. От пруда со своей свитой спешила Белль. В супружескую спальню можно уходить с эскортом по всем правилам этикета — это не в комнату шута проскальзывать. — Да здравствует наш король Адриан Третий! Да здравствует прекрасная королева Изабелла! Подхалимы. Адриан усмехнулся и поблагодарил небрежным кивком.***
После трёх аудиенций король засел в рабочем кабинете — в тишине покорпеть над документами, разобраться с почтой, пролистать новости и просто очахнуть от ревности, с которой лицезрел во время обеда воркующую парочку Бьёрди. Постучавшись, вошёл Луис, принёс кофе с каплей коньяка. — Ваше величество, дозвольте сказать… Вас нижайше просит принять… — Я занят, Луис. Нет. Даже знать не хочу, кто это. Нет. Завтра. — Граф Бьёрди, ваше величество. — Бьёрди? — встрепенулся Адриан, оторвался от компьютера. — Он ещё во дворце? — У секретаря. Пригласить? — Хорошо, зови, — протянул король, поняв, что прокололся с эмоциональной реакцией. Да и с чего бы Луису в нарушение приказа называть имя просителя? Старый слуга подметил особое расположение к Раулю? Раньше вольности только в отношении Фабиана бывали. — Сию секунду, — поклонился Луис и ушёл. Адриан прикусил губу. Досадно. Но ладно — все и так уже знают, что он благоволит Бьёрди. Главное, сейчас Рауль придёт, они поболтают. Дела… да, он хотел их переделать, срочные есть. Уняв скорый сердечный ритм, Адриан повернулся к монитору, погрузился в чтение. Вздрогнул, когда распахнулась массивная дверь. Но тут же услышал до боли знакомый перезвон. — Доброго дня, сир. — Шут преклонил колено и благоговейно запечатлел поцелуй на протянутой руке. Встал. — Пойдём на пробежку? — Видишь, сколько писем? — Адриан хлопнул ладонью по стопке. — Я занят, Гульфик. Сильно. — Без проблем — подожду. Фабиан отодвинул средний стул в длинной части стола и сел, кинул колпак перед собой. С взлохмаченными кудрями он был хорош, а открывающаяся в вырезе полосатой кофты длинная загорелая шея в щетинках… Раздался стук в дверь. Влажные фантазии разлетелись осколками. — Входи! Вошёл Рауль, за ним в дверном проходе мелькнули Луис и нёсшие караул гвардейцы, кто-то из них и прикрыл дверь. Вот и хорошо, пусть видят, что он с графом не наедине. Фабиан с интересом уставился на прибывшего. Рауль тоже бросил взгляд на него, предвзято-растерянный, однако сразу сосредоточил внимание на короле, изобразил поклон и улыбку. — Ваше величество, спасибо, что приняли меня. Я посчитал своим долгом поблагодарить вас за честь отобедать с вами. Мы с Грэйс польщены вашей милостью к нам. Спасибо. Гульфик фыркнул. Адриан показал ему кулак и повернулся к Раулю. — Рад, что вам понравилось, Рауль. Где же Грэйс? Почему ты один? — С дозволения её величества мы прогулялись по дворцовому парку, Грэйс почувствовала усталость и уехала домой, настояв, чтобы я остался и поблагодарил вас, сир. — Надеюсь, ей уже лучше. — Да, лучше. Она прилегла и сейчас… спит. Спасибо за беспокойство. — Так значит, ты один и не спешишь? — пришёл в волнение Адриан. У него родилась идея. Всё естество противилось отпускать Бьёрди от себя. Сегодня в нём не осталось и следа от двухдневного отчаяния, он посвежел, за столом был приветлив и весел. — Мы с Фабианом собираемся на стадион, побегать и в футбол… Приглашаю с нами. — Сейчас? Адриан раскрыл рот сказать «да». Фабиан весьма выразительно посмотрел на стопку писем. — Придётся немного подождать, — выкрутился Адриан. — Присядь пока. — Моя одежда… — Рауль шевельнулся, скользнул взглядом по парадному дизайнерскому костюму и туфлям. — Тебе подберут форму, — поспешил успокоить Адриан. — Приму за честь, ваше величество, — поклонился Бьёрди и сел за стол по другую сторону от шута, но не напротив, вероятно, сделал так принципиально. Игнорировал Фабиана, а вот тот цепко наблюдал и за ним, и вообще за всем происходящим. Мысли скрывал за усмешкой. Конечно, он не был доволен. Ладно, с ним потом разберутся, аргументирует как-нибудь. Адриан разбудил компьютер и вернулся к открытому на мониторе документу. Отпил кофе и погрузился в чтение, но то и дело отвлекался на парней. Минут пять в кабинете висела тишина, только шелестел кондиционер. Рауль изучал свои руки и рисунок столешницы, интерьер. Фабиан изучал его. — Так почему ты гомофоб? — спросил он Рауля вполголоса. Не выдержал молчать, когда рядом занятный экземпляр, и жалеемый, и настораживающий одновременно. Адриан навострил уши, делая вид, что работает. Бьёрди поднял голову. В глазах сверкнула враждебность. — Я мужчина. — И? — Мужчины должны любить женщин. — Кому должны? — Что вы хотите от меня, маркиз? — От тебя? — пожал плечами Фабиан. — Ничего. Хочу рассказать — тебе — историю. Про любовь. Настоящую. Которая никому ничего не должна, которую не преодолеть. О том, как я встретил его величество. — Я рассказывал ему, Фаб, — ворчливо влез Адриан. — Вы рассказывали свою версию, сир, а я буду свою. Пусть послушает, ему полезно. Мы же друзья? Рауль сложил руки на груди. — Я люблю его величество, граф, как бы ты ни утверждал, что такое невозможно. Люблю не потому, что он наш государь, красивый мужчина, а я до мозга костей голубой. Нет. До встречи с ним я даже бисексуалом себя назвать не мог, чаще с девушками встречался. Верноподданным был, но потому что так воспитали. Молодого короля видел, как и большинство гелдерцев, на фотографиях да в телевизоре. Я ведь из мелкого дворянства, ты знаешь, мы же земляки. — Вы были вассалом графа Круэли, моего соседа. — Да, его самого… Мои родители вели тихий провинциальный образ жизни, сидели в своём баронстве, их к королевскому двору не звали, а отпрысков и подавно. Хотя я тоже во дворец не стремился. Учился в столице, в медицинской академии, а это каторжный труд… В свободное время был молодым шалопаем — клубы, девчата, друзья. Но однажды по случаю мне досталось приглашение на приём в День Мира и Согласия, и я подумал: почему бы не пойти? Во-первых, любопытно посмотреть на придворную жизнь, всех этих чопорных кардиналов и герцогов. На короля тоже — какой он на самом деле. Хоть издалека, одним глазком, а уж если крупно повезёт — удостоиться его кивка или какого-нибудь слова. Адриан проглотил смешок, вспомнив, что они вытворяли в первую же ночь. Фабиан, заметив, легко улыбнулся. Он был весь светлый, раскрепощённый — лучился изнутри, поглощённый этими прекрасными и теперь кажущимися наивными воспоминаниями. Правую руку вытянул к колпаку, нежно поглаживал пальцами серебряную поверхность бубенчика. — Во-вторых, у меня появилась идея пристроиться при дворе. А что, это и престижно, и с оплатой щедро, и всегда быть в центре событий — глядишь, и карьера сложится, чем чёрт не шутит? Я молодой, свободный, обучению поддаюсь, старателен, прилежен! Должностей в дворцовой службе много, и я бы в какой-нибудь пригодился. Например, в канцелярии или службе торжеств. Конечно, я только что обзавёлся дипломом педиатра, но к новорожденному инфанту меня бы никто и близко не подпустил. Даже в королевский госпиталь обычным медбратом бы не взяли, а вот отвечать на звонки, сортировать почту я вполне способен. Фабиан кивнул на злополучную стопку писем, и Адриан решил, что пора приступить к ней, а то время шло, а их с Раулем футбольный матч никак не начинался. — Но больше всего я мечтал попасть в личную гвардию короля. Это почётно — чаще находиться при короле, сопровождать его, охранять. Больше шансов перекинуться с ним парой фраз, поцеловать руку. Повторюсь, я не был тогда влюблён, просто король — это король, быть замеченным им — величайшее счастье. Я не знал его, но жизнь бы за него отдал. Мечтал служить ему. — И хорошо пристроиться, — изрёк Рауль. Фабиан пожал плечами. — Почему бы и нет? Одно другому не мешает, ведь графство мне в перспективе не светило, а в качестве наследства в лучшем случае достался бы кот… — Почему кот? — не понял Адриан, выдавая, что подслушает. — Как в сказке Перро, ваше величество, — усмехнулся Морелли. — «Кот в сапогах». Помните, старшему сыну досталась мельница, второму — осёл, а третьему кот. Теперь он достанется Августину, нашему младшему. Правда, без сапог. — Ты и так стал маркизом, плут. И отхватил себе поля, луга, замок и — лучше, чем принцессу — короля. — Позвольте дорассказать графу, как это произошло? А то он продолжит подозревать меня в корысти. — Валяй, — махнул рукой Адриан и вскрыл очередное письмо. Ему хотелось, чтобы Рауль хоть немножечко ревновал. Бьёрди же молчал с нечитаемым лицом, только переложил руки на груди поудобнее. Фабиан фыркнул и опять погладил бубенчик. — Я надел свой лучший костюм… — О, ты выглядел как франт, — вставил Адриан. Что-то милое к Фабиану ещё теплилось в груди. Но все реплики метили в Рауля. — Настоящий щёголь. — Ваше величество, — упрекнул Морелли. — Извини, — Адриан провёл щепотью по губам, будто запирая на замок. — Так вот, граф, я пришёл во дворец. Роскошные залы, высокие сановники, всякие красивые люди, этикет, торжественность — всё это меня восхитило. Что сказать, я проникся! Поддался искушению, ещё больше захотел здесь остаться, быть частью всего этого великолепия. У меня была маленькая протекция, и я обещал себе ею воспользоваться, хотя до этого не собирался. Когда началась церемония, я смотрел во все глаза. Было столько людей, столько знакомых по новостям лиц! Моё место было не самым выгодным — где-то за спинами. Я вертел головой, пытаясь ничего не упустить, искал королевскую чету. Они шли в веренице всяких придворных, священников — в красивых одеяниях, парадных мантиях и коронах. Их приветствовали, и они улыбались… В общем-то, я только на короля смотрел… Он был величественен. Много улыбался, но как-то искусственно, отрепетировано… — И ты подумал, что я бревно, — влез Адриан, зыркнул на Рауля, тот слушал внимательно, но безучастно. — Да, ваше величество, — согласился Фабиан, — успела проскочить такая мысль. А потом я поймал твой взгляд… И знаешь, Рауль, в один миг я забыл, где нахожусь, на кого смотрю и как дышать. Это была не просто любовь с первого взгляда, это было что-то большее, иррациональное. Я вдруг почувствовал, что это — мой человек. Моя вторая половина. И то, что он почувствовал то же самое. Что мы уже неразрывно связаны, на всю жизнь. Какая-то, если хочешь, божественная сила, стрелы Амура, химия — необычайная, непреодолимая! Всё вместе и сразу. Я понял, что никогда и никого не любил до этого дня. Я вообще не сторонник интрижек без чувств, так или иначе всегда испытывал симпатию к партнёрам, но это было пылью по сравнению с тем, что случилось сейчас. Любовь вспыхнула и горит. Она во мне, и она вдохновляет. Понимаешь, граф? Ни привилегии, ни секс, ни что иное, кроме любви, не движут мной в этом гомосексуальном союзе. Спустя четыре года я всё так же влюблён, как в тот день. И буду любить, пока стучит моё сердце. Адриана кольнула совесть, больно и метко, но ему всё-таки была интереснее реакция Бьёрди, хоть маленькая тень ревности или задумчивости на лице. Наверно, они были, раз он опустил глаза и положил руки на стол. — Я уже не мог и не хотел сопротивляться этой связи, пусть моя любовь оказалась с меня ростом и едва ли не шире в плечах. Ну и с членом между ног. Я смотрел на него, а он смотрел на меня весь тот длиннющий приём. И я не удивился, когда ко мне подошли после и сказали, что король желает меня видеть. Я прошёл за пажом в комнату — кабинет для аудиенций, — его величество находился там один, в короне и мантии, прекрасный и взволнованный. Ему, чёрт, было двадцать четыре, а мне двадцать пять… Я преклонил колено, как меня учили, а вот голову склонить не мог — смотрел и смотрел на него, и он стал кружить возле меня. И мы молчали, потому что нечего было сказать, все эти церемониальные фразы были не тем… А потом мы просто начали целоваться. Дико, страстно. На полу, на столе, на какой-то ещё мебели. И я понял, что ждал этого всю жизнь и другого больше не захочу. — Счастлив за вас, лард Морелли. — Я тоже за себя счастлив, Рауль. И за всех, кому удалось найти свою настоящую взаимную любовь. Счастлив за тебя и Грэйс, ведь, похоже, что вы цените друг друга. — Так и есть, маркиз, спасибо, — слабо улыбнулся Бьёрди, а Адриан скрежетнул зубами: стукнул бы кулаком по столу, чтобы Фабиан не заговаривал о счастье с американкой! — Тогда ты можешь понять меня, его величество и всех геев… да и вообще всех, кто хоть сколько-нибудь не вписывается в нормы других. Я думаю, что неважно, какого пола влюблённые, главное — что они счастливы. И когда ты счастлив сам, ты желаешь счастья другим. Всем окружающим. Счастливые люди не совершают плохих поступков, не лезут в личную жизнь других, не осуждают. — В ваших словах есть истина, маркиз. Я не осуждаю, когда дело касается других. Я лишь был против, чтобы втягивали меня, ведь я не гей и люблю девушку. Против, чтобы разбивали мой брак и делали меня несчастным, чтобы мне врали, заставляя чувствовать вину. Да и вы, наверно, не до конца счастливы с его величеством — постоянно прятаться, делить со всеми, быть шутом. Разве это счастье? Фабиан одобрительно усмехнулся, развёл руками. — Счастье. Да, сложно, да, всё не так, как хочется, но любить его величество и знать, что он любит меня, — счастье. Быть его шутом такая же честь, как его гвардейцем или виночерпием, хотя мои родители так не думали. Им, кстати, помог смириться титул, подаренный его величеством. Он сделал бы меня и герцогом, но в казне нет свободного герцогства. Я и от маркизата отказывался, но… шутом не может стать дворянин ниже виконта, да и его величество очень желал одарить меня… Знаешь… Фабиан повернул голову, взгляд был пронизан нежностью и влюблённостью, от которой у Адриана опять подскочила концентрация стыда за то, что потерял свои такие же чувства. Он опустил глаза к неинтересному письму. Их оставалось всего три. — Знаешь, я до сих пор поверить не могу, что мой парень — король, — сказал Морелли с той же тягучей влюблённостью, теперь уже в голосе. — Не «король — мой парень», а «мой парень — король». Разница, да? У меня аж внутри всё переворачивается, когда я осознаю, что мой милый и страстный возлюбленный — мой властный сюзерен, что я принадлежу ему и от его воли и милости зависит моя судьба и судьбы всех. Я счастлив. За четыре года у меня ни разу не закралась мысль о сексе с кем-то другим, и я полностью доверяю его величеству. Позавчера, когда ты в нарушение этикета, вошёл без стука, моё счастье оказалось под угрозой. — Ваши запугивания неуместны, лард Морелли, — с ледяным спокойствием произнёс Рауль, вновь сцепляя руки. — Я пересмотрел своё отношение. Его величество оказал мне честь, рассказав правду о себе и вас, сейчас мне открылись вы. Я не только как верноподданный сохраню тайну — я вполне понимаю вас как человек, хотя и не совсем, как мужчина. Уверен, я уже не гомофоб. В отношении других. Адриан улыбнулся: шажок к прогрессу. Если так пойдёт, то скоро Рауль перестанет быть гомофобом и в отношении себя. Он отложил прочитанное письмо и взял предпоследнее: в конверте лежала пригласительная открытка. Ещё пять минут, и можно идти играть в футбол. — Только вот что мне интересно, лард Морелли, счастлива ли её величество Изабелла? Я видел её жгучую ревность ко мне после брачной ночи. Счастливы ли мужья тех девушек?.. — Блять! — засмеялся Адриан, вчитавшись в первые строки приглашения, заёрзал от нетерпения. Информация потрясла его, разговор графа с маркизом сразу вылетел из головы. — Блять! Фаб, посмотри! — он повернул к нему открытку. — Свадьба! Марта Тилони выходит замуж! — Твоя строптивая первая любовь? — сразу переключился Фабиан. — Да! Соранти говорил, что она помолвлена. — Ну теперь-то она не отвертится от твоей постели! Ахах, поздравляю! — Вам весело? — воскликнул, подпрыгнув, Бьёрди. — Это мерзко! — Что? — непонимающе уставился на него маркиз. — Ещё одной девушке придется изменить своему жениху! Это смешно? — Ей не придётся, граф. Его величество не спит с невестами, так же как не спал с тобой. — Он спал со мной! Адриан ощутил, как на спине выступает холодный пот. Горло перехватило. — Фабби… — получилось тихо и пришлось кашлянуть, его не слышали: Рауль полыхал гневом, Морелли смеялся, ещё захваченный новостью. Но графа Фабиан слышал и вскинул брови: — Король же сразу тебе сказал, как и американке твоей. Он спал с тобой, но не в том смысле. Напоил тебя до невменяемости и оставил дрыхнуть нетронутым, а утром сказал, что всё было. — Фабиан! — У короля затряслись руки. Голос окреп, но на него никто не реагировал. Назревал огромный пиздец. — Его величество не пользуется брачной ночью, с тех пор как меня любит! Успокойся, блюститель нравственности! — Фабиан! Морелли повернулся. Но не Рауль. — Не делайте из меня дурака, маркиз, я помню! — Он вскочил на ноги. — Я прекрасно это помню! Совсем не во сне! Я бы всё отдал, чтобы во сне! Но нет! Рауль замолчал, раскрасневшийся от напряжения, кинул яростный взгляд на короля, ещё не соображая, что снова нарушил весь этикет, и опять уставился на маркиза. С Фабиана уже сошла вся весёлость, он тоже встал, заторможенно и как-то неловко. Изменить что-либо теперь было нельзя, страшное, чего Адриан боялся последние два месяца, свершилось. Фабиан понял про обман. И Рауль понял, по этой немой сцене — что его опять держали за дурака. Он открыл рот и всё хлопал глазами, пытаясь осмыслить. Они смотрели удивлённо оба, и Адриан не знал, какое из положений надо спасать. Какое он хочет спасать. Чёрт! Сука! Да что же такое? Фабиана! Конечно, Фабиана! — Граф, уйди! — рявкнул Адриан, подкрепляя приказ взмахом руки. Бьёрди тут же сорвался с места и вылетел в дверь. Чёрт! Они остались одни. Фабиан всё смотрел и смотрел. Во взгляде теплилась надежда. Он понял всё, но ещё не верил. Фабби, любящий Фабби. Фабби, в котором никогда не было фальши. Который доверял, боготворил, обожал. Светлый-светлый человек. Фабиан склонил голову набок, чуть прищурился, приоткрыл рот… замедленностью оттягивая горький момент. — Дри, — его голос заметно дрогнул, — ты меня больше не любишь? — Люблю, — сказал Адриан. Но перед, всего на секунду, на долю секунды запнулся, опустил глаза. Крошечная заминка, но Фабиан её заметил, он хорошо его знал, и говорить дальше не имело смысла. — Прости. Он опустил глаза, сквозь влажную пелену разглядывая стол, чашку и разложенные письма, поднять их снова не было сил. Не было духу заговорить, душили слёзы и какое-то стыдное облегчение. Адриан не видел, что написано на лице у Фабиана, лишь боковым зрением чувствовал, что тот сначала топчется, затем медленно разворачивается к двери и наконец, не дождавшись опровержений, направляется к выходу. Вместе с его шагами зазвенели бубенцы, грустно и неотвратимо. — Фабиан! — Адриан, оттолкнув кресло, бросился за ним, нагнал у двери. Схватить за плечи не поднялась рука, только всматриваться в его глаза, искать прощение. — Фабиан… Морелли держался. Прилагал силы. У него хреново получалось. — Не заставляй меня остаться, — попросил он и укусил губу. — Дай мне переварить. Пожалуйста… Дри. Дри! О боже — Дри! Адриан боялся, что Фабиан назовёт его «сир», а Фабиан, наверно, и сам колебался, какой сделать выбор. Но «Дри» давало надежду. Адриан слабо улыбнулся. — Да… хорошо… Ему тоже пришлось закусить губу. Всё это было похоже на прощание, на финал их неземной любви. Фабиан… Гульфик кивнул и, развернувшись, открыл тяжёлую дверь. Задержался на пороге, занеся руку с колпаком над тумбочкой с безделушками, будто хотел его оставить, но так и не разжал пальцев. Опустил руку и стремительно ушёл. Гвардеец закрыл за ним дверь.
