Крылья за твоей и моей спиной

СТАНИСЛАВ. Всё испортил. Хрупкое подобие мира разрушено. Теперь он, со свойственным его возрасту максимализмом, будет действовать по принципу «Назло врагам отрежу свои уши». Будет плохо, а он всё равно станет сторониться меня, чтобы доказать, что справится сам. Завтра у них физика. Увижу его. Надеюсь, прогулять он не осмелится. Я решил позвонить его маме и сообщить о случившемся. От неё я встретил больше понимания, чем от отца. Тот держится холодно, и его можно понять. Человеку с традиционными взглядами союз мужчин-соулмейтов, даже признанный на государственном уровне и имеющий статус некоей избранности в плане духовном, кажется ничем не лучше отношений в гомосексуальных парах. МАКСИМ. Я пришёл домой, и мне начало вдруг плохеть. Вроде не физически, ничё не болело. Сам не понял, что происходит. Стало как-то не по себе, потом хуже, хуже, очень тяжело, прямо грустно-грустно, хоть реви в голос. Потом начало щемить сердце, оно будто сжималось, и тогда по ладоням шли мурашки. Я грустнел всё сильнее и хотелось плакать. Ни с того, ни с чего стал вспоминаться Страшнислав. Я не хотел его вспоминать, а он всё равно вспоминался. Передо мной будто на мысленном экране встало его лицо с совсем больным взглядом, когда я сказал ему, что он педофил. Печальное-печальное и потерянное. У меня сердце совсем сжалось, и я позорно разревелся, усевшись прямо на пол в своей комнате. Потом дополз до кровати и, встав на колени, уткнулся в подушку. Лицо Страшнислава не сходило с моего экрана. Несчастное такое лицо. Я будто чувствовал, что ему плохо. И было плохо мне. Ему плохо и мне плохо. Я сделал ему больно. И теперь больно мне? Всхлипнув, я сел на пол и вдохнул полной грудью. Глядя невидящими глазами в стену, начал соображать, а что, если это и есть та самая мифическая связь соулмейтов? Когда плохо одному, то и плохо другому, будто боль передаётся по какой-то невидимой ниточке. Значит, сейчас Страшниславу так же, как мне? Точнее, мне так же, как ему. Я долго сидел на полу с пустой головой и тяжёлым сердцем. А завтра ещё и физика. И пропустить нельзя, тогда он точно прикопается ко мне. А так, если буду присутствовать и не отсвечивать, может, и нормально, не заметит меня. На физике я пошёл на заднюю парту. — Вадик, уступи место старшим, — сунул рюкзак ему в руки и сел с Богданом. Вадик поплёлся на мою парту к Артёму. — Не готов? — спросил Богдан. — Была бы охота. Когда я физику учил? За что уважал Богдана, так это за умение понимать почти без слов и не задавать лишних вопросов. Страшнислав вошёл в класс со звонком. Положил на стол какую-то хрень, что принёс с собой, и оглядел нас. Остановился на мне, и его брови чуть сдвинулись горестно, словно ему резко стало больно, а потом он, видимо, взял себя в руки, брови разгладил и принялся болтать по теме. Я сидел, склонившись над тетрадью, изображая деятельность, чтобы он не цеплялся ко мне. Потом поднял голову. Он смотрел на меня глазами побитой собаки. Заметив, что я смотрю, он перевёл взгляд на первую парту, где Полина выложила буфера. Вот, теперь правильно! Нечего пялиться на меня, лучше на Полинины сиськи.