Крылья за твоей и моей спиной

МАКСИМ Пока мы трындели ни о чём, позвонила мама и спросила, где я и почему не обедал. Хотел сказать, что у Страшнислава, но подумал, что она тогда обрадуется и начнёт меня ещё больше подпихивать к нему. Поэтому пообещал, что сейчас приду домой и не стал распространяться подробно. — Всё, я домой. Он подорвался следом. — Может, тебя подвезти? — Смеётесь что ли? Чтобы кто-нибудь увидел и стали болтать? Не надо мне такого счастья. — Помнишь, завтра на приём? — Да, помню. Даже если бы забыл, мама не даст пропустить. Она меня с утра погонит под конвоем. По пути от Страшнислава завернул в наш парк рядом со школой, чтобы спокойно покурить на скамейке. Там кто-то ревел, громко, с всхлипываниями и всхрюкиваниями. Наша Кристинка-плоскодонка. — Чё ревёшь? — на всякий случай встал метрах в двух, чтобы она меня не обрызгала. Она взревела сильнее. Хотел покурить спокойно называется. Эти звуки нервировали. — Ну так чё ревёшь? — мне хотелось уйти, но подумал, вдруг она решила суициднуться. Она достала из сумочки салфетки и обтёрла свои слёзы-сопли-слюни. — А вот, твой френдик не обращает на меня внимания! — с наездом ответила она. — Захар что ли? — Захар, Захар! Я, как дура, ноготочки делаю, укладку, а ему пофиг! — Зачем ему твои ноготочки, чёто не понял? — Что непонятного?! — она всхлипнула. — Хочу быть для него красивой! — И чё? Ну будь. Какая связь с ногтями? Красивая — это рожа, а ногти, они и в Антарктиде ногти. — Максим, ты тупой? Как Пушкин сказал: «…и думать о красе ногтей». Я хочу вся быть красивой! Я чуть не заржал с таких претензий: «Хочу вся быть красивой!». Блин, ты себя в зеркало видела? Как сказал Захар: чтобы трахнуть Кристинку, нужно ей пакет на голову надеть. — Ну так чё, он обязан что ли дать тебе сразу, да? Она типа смутилась: — Ну нет, но всё равно можно же нормально общаться. — А может, он занят. Ты не думала, что у него кто-то есть? — И если так, что я могу сделать?! — с взвизгиванием ответила она. — Сердцу-то не прикажешь! — и опять залилась рёвом. Блять! Чёж я попёрся сюда?! Хотя она могла тогда суициднуться. Чё делать-то? И этот голос её визгливый бил по ушам. Вот что бывает, когда яйца отрежешь. Сразу звучишь как ржавая пила. И эти слюнтяйские слова «Сердцу не прикажешь» бесят. — Ну так вот, правильно. Захар тоже не может, типа, приказать своему сердцу влюбиться в тебя. Поняла? — Поняла-а, а мне-то что делать? — хлюпала она носом. — А чё, кроме Захара, парней нет? Ты давай, если хочешь, реви, но только с крыши не скидывайся. Я пошёл. По дороге домой думал, что ничё крутого нет, когда в тебя влюбился кто-то, кто тебе не нужен. Это же обуза, ты как типа в ответе за него, чтобы он от неразделённой любви чёнить не сделал с собой. На следующее утро мы с мамой поехали к психологу. Страшнислав уже был там. Я прошёл первым. Нормальная на вид женщина, не такая, как наша скользкая школьная психологичка, начала задавать вопросы. Спросила, нравится ли мне мой соулмейт. Я подумал, что она любопытная извращенка, которая хочет вынюхать интимные подробности. — В смысле? — Как человек, — ответила она. — А, тогда да, он нормальный такой. Я помнил, что отвечать надо осторожно, лишнего не болтать, поэтому молчал, как самурай во время харакири. Она, скорее всего, подумала, что я сильно сдержанный и немногословный от природы, и не стала слишком копаться в моей личной жизни. Потом вызвали Страшнислава, а я ждал за дверью. Потом нас вместе допрашивали. Когда мы вышли, Страшнислав с мамой погнали меня в школу, чтобы я успел на второй урок, а сами остались перетереть по результатам. Вторым была химия. Нашу химичку мы называем Шахидкой, хотя она рыжая. Она однажды хотела подорвать нас прямо на уроке. Смешала бертолетову соль с серой в ступке, несколько раз помешала пестиком и вызвала Захара. Я в тот день сел за последнюю парту к Богдану — настроение было хуёвым — и этим спас свою задницу. А то бы она меня вызвала, точно. Шахидка передала права на химическую реакцию Захару и отошла к окну, подальше от стола. Захар, ни о чём не подозревая, сел на её ебучий учительский стул и принялся мешать. Началось потрескивание, искры. Шахидка доброжелательно улыбалась нам, усыпляя нашу бдительность. Захар мешал ритмично, мешал. Мы ждали, когда из лампы вылетит облачко с джином. И оно вылетело. Взрыв. Ступка в одну сторону, пестик — в другую. Захар со стулом ёбнулся на спину. Тёлочки завизжали. Белый дым заполнил класс. Все стали кашлять и «умирать». Шахидка-сука стояла и улыбалась. С тех пор мы ей не доверяем. Вика на перемене бочком вошла к нам в толкан. — Слышите, парни, у нашей плоскодонки мутки с Данилом. — Она чё, совсем? — выразил всеобщее удивление Вадик. — Как можно с Данилом, он же ёбнутый? — Это он чё, совсем? — возразил Захар. — Как можно с плоскодонкой, она же плоская? — Ёбнутый и плоская — хорошая пара, они равноценны, — заметил Тимур. Данил был из восьмого. Он даже нас не боялся. Захар бил его раз в неделю, но эффект нулевой. — Мальчики, вы ничего не понимаете в девушках, — сказала Полина, узнав об этой истории, — мы любим плохих парней. А Данил — классический плохиш. — Значит, мы недостаточно гнобили Кристинку, чтобы сойти за плохих? — засмеялся Тимур. — Да, а ты хотел, чтобы она влюбилась в тебя? — Захар ехидно заулыбался. — Тебе пришлось бы на ней жениться. Вы бы наплодили личинусов, построили юрту, посадили карликовую берёзу, и она бы готовила тебе конскую колбасу. — Заткнись, долбоёб! — разозлился Тимур. — У тебя примитивные понятия! Если я татарин, не значит, что я живу в юрте и постоянно ем конскую колбасу! — Но ты её ешь! — с торжеством ответил Захар. Простонав сквозь зубы, Тимур ушёл в класс. Я посмотрел в окно. Там цвела белая сирень. Её посадила наша прежняя математичка. Она была нормальной. Литке с ней никогда не сравниться. Но она ушла рожать личинку, потом пошла вразнос и начала плодить личинусов одного за другим. Уже второго наштамповала и пока к нам возвращаться не собирается, во всяком случае, не на нашем веку. Мне ещё год придётся страдать от Литкиных волос.