drunk and in love

      Ссадины на лице стали проходить, оставляя после себя небольшие покраснения и пожелтевшие гематомы. Врач без проблем вправил нос Чонгуку, но тот даже бровью не повёл, хоть это была не самая приятная процедура. Чон в принципе не проронил и слова за всё время пребывания в больнице. Прибывший по первому зову, Чимин не отходил от младшего и с озадаченным лицом наблюдал за молчаливым другом, что не опускал глаз, разглядывая больничный потолок.       — Чонгук, скажи, что произошло? — Чимину было больно наблюдать за внутренними метаниями Чона, вида которых тот не подавал, но которые старший хорошо мог разглядеть. он прекрасно знал это молчание, когда Чонгук хочет спрятать свои чувства за дубовой дверью и не отпирать её никогда. Но Пак прекрасно знает, что накопленные чувства превратятся в кислоту, которая будет разъедать младшего, пока от него совсем ничего не останется. — Гук-и…       — Тэхён бросил меня, — брюнет разлепил свои разорванные губы, где ещё осталась засохшая кровь.       — Вы расстались? — Пак осторожно посмотрел в глаза младшего, которые тот отчаянно прятал от зрительного контакта. — Гук-и, это он сделал с тобой?       Грудь младшего тяжело опустилась. Он старался размеренно дышать и постепенно выдавливать из себя слова.       — Он обещал мне, что никогда, что никогда не сделает этого, — хрипотца от долгого молчания резала не только собственный слух, но и сухое горло. — Он всё время говорил, что любит меня, а в итоге это всё оказалось игрой. Он просто наигрался, Чимин. Тэхён просто наигрался со мной, — нижняя губа младшего стала подрагивать. — Он разлюбил меня. Но разве можно разлюбить, если до этого любил, Чимин-и? — Чонгук не заметил, как всё перед глазами поплыло из-за образовавшихся слёз. — Он и вовсе меня не любил, так ведь? — парень поднял глаза на друга.       Встретившись с полным сожаления и грусти взглядом друга, Чонгук не мог сдерживать себя. Слёзы сами собой катились по щекам, увлажняя только заживающие раны. Пак обнял своего младшего и прижал к себе. Тело Чона подрагивало, Чимин начал его осторожно и успокаивающе поглаживать. Он сам не мог выдавить из себя и слова, ибо вывалившаяся новость не нуждалась в комментариях. Пак хотел бы вылить всю ненависть в слова, дабы хоть как-то поддержать Чонгука, но понимал, что от этого ему лучше уж точно не станет.       — Я любил его, — брюнет стал задыхаться от охватившего его рыдания, — и я люблю его, я не могу вырвать просто так свою любовь к нему, будто ничего не было. Но почему он сделал это, хён? Почему он разбил мне сердце, когда я доверился ему? — Чонгук сам не знал, зачем столько вопросов, на которые он, как и Чимин, толком не знал ответа. Но младший подозревал, что ответа и не требуется, и истина куда больней уколет, стоит произнести это вслух. — Тэхён не любил меня, поэтому и сделал это.       Всхлипы и рваное дыхание прервались. Чонгук больше не дрожал и это насторожило старшего. Он слегка отстранился от друга и внимательно посмотрел на его лицо, что резко приобрело серьёзное выражение. В глазах младшего больше не была видна боль, раздирающая его изнутри. Чимин боялся пытаться объяснить себе, с чем связана такая перемена, но твёрдость взгляда школьника пугала. Если он решил окончательно зарыть в себе боль и не подпускать её наружу, то он действительно это сделает. И Чимина это больше всего пугало. Ведь люди не дубовые, как двери, не железные, как засовы, на которые пытаются закрыться от других. И Чонгук тоже не железный.       В книгах любят писать, а в песнях любят петь о том, что время лечит. Время часто сравнивают с водой, будто оно так же тягуче и, как бы медленно не протекало, когда-нибудь настанет момент, когда последняя капля убежит из-под крана, когда остатки ручейка преобразуют озеро, а то в своё очередь станет подпитывать море, которое будет делиться собой с океаном. У времени всегда есть начало, и когда-нибудь наступит его конец. И Чонгук был бы лжецом, если бы сказал, что не лелеял себя мыслью о том, что конец чувствам к нему когда-нибудь наступит, что когда-нибудь придёт заветный конец его любви к Ким Тэхёну, что так умело сыграл с ним в чувства.       Чон вернулся к занятиям и без толики сожаления стал погружаться в учёбу. До самих экзаменов оставался ещё учебный год, но это ему не мешало решиться поднатаскать себя. Обычные школьные будни стали обычными школьными буднями. Уже ничто и никто больше не скрашивал их, Чонгук в свободное от уроков и домашнего задания время созванивался с Паком и болтал с ним по несколько часов, расхаживая по квартире и поправляя предметы, попавшиеся под руку. В частых звонках не было надобности, если учесть, что Пак Чимин, будучи студентом, был не меньше загружен и выдыхался в конце каждого учебного дня. Но он всегда выгораживал время для своего друга, ведь знал, что тот захочет позвонить, что тот позвонит и что ему нужно позвонить. Чонгуку нужно было держаться любыми способами на плаву и старший готов был послужить спасительным кругом. Брюнет мог скрыть свои чувства, зарываться в уроки и дополнительные проекты, но факт разбитого сердца не скроешь, особенно тогда, когда вся земля под ногами в его осколках.        После уроков учитель Лим, которого все учащиеся его секции по боксу называли тренером, попросил Чонгука помочь ему в спортзале, пообещав при этом в следующем месяце освободить от сдачи нормативов. Школьник не особо страшился перед нормативами, — физическая нагрузка всегда ему давалась легко, — а если ещё потренировать себя, то он спокойно мог бы уйти в спорт. Оставив рюкзак у входной двери в спортзал, Чон отправился помогать перетаскивать спортивный инвентарь и раскладывать его по полкам в тренерской. В плохо освещаемом помещении его взгляд упал на запыленную боксёрскую грушу. Брюнет с оценивающей ухмылкой осмотрел её. Ему всегда было интересно, как людям может приносить удовольствие битьё по кожаному мешку, которого периодически сменяют люди? И ведь бокс — как он всегда считал — стоял в миллиметровом шаге от насилия.       Чонгук подошёл к груше чуть ближе, осмотрел её со всех сторон. Он не сильно сжал руку в кулак и ударил им по груше. В воздухе сразу возник клуб пыли и парень стал откашливаться. В кармане его школьных брюк завибрировал телефон. Продолжая откашливаться от попавшей в лёгкие пыли, Чонгук достал телефон и, не вглядываясь в номер звонящего абонента, ответил на вызов.       — Гук-и, — из трубки раздалось сбитое дыхание, такое знакомое дыхание, которое ни с каким не возможно было спутать.       У Чонгука захватывает дыхание. Это не может быть он. Чон переводит взгляд на номер и видит тот, который давно обещал добавить в чёрный список, но всё оттягивал, зная, что видеть знакомое имя и цифры, которые он с закрытыми глазами может набрать, уже больно. Младший с дрожью выдыхает.       — Т-тэхён?       — Гук-и, — интонация старшего не была похожа на ту, которой он говорил обычно. Ким был будто бы пьян, — Гук-и, я скучаю по тебе…       Не нужно быть дураком, чтобы понять, что за заплетающимися словами Тэхёна скрывалось алкогольное опьянение. Рука младшего задрожала, когда озвученные ранее слова повторились вновь. Он пошатнулся назад, выронив телефон из рук. Чонгук затылком ударяется о металлическую полку одного из стеллажей, где размещался инвентарь. Он шикнул от резкого удара и боли в затылке. Сердце моментально сжалось в тисках.       Чонгука будто бы одним звонком окунули в тот злосчастный день. Перед глазами вновь возникает безэмоциональный образ Тэхёна, который продолжает беспорядочно бить. Чонгук не может сказать было ли больно, он почувствовал только боль в лице, а после та, что разожгла сокрушающий пожар внутри, забрала первенство и заглушила всё остальное. Чон будто на повторе слышит каждое слово, сказанное бывшим.       — Так ты хочешь?       — Раз я изначально хотел предложить, то как ты думаешь? А ты сам хочешь?       — Да господи, хён, просто скажи «да».       — Да.       — И я тоже хочу.       — Но мне надоело носиться за тобой, как за маленьким ребёнком. Найди себе новую няньку, а с меня хватит.       Чонгуку становится тяжело дышать. Сжатое сердце болью воспоминаний будто противится работе лёгких, которые ежесекундно требуют ещё больше кислорода. Стеллажи в тренерской будто приобрели колёса и стали ездить из стороны в сторону перед глазами школьника. Руки окутала дрожь, а тело начало лихорадить. Чон не знал, как унять боль, охватившую его изнутри. Его не беспокоила кружащаяся голова, его не волновала тошнота и возможная подступающая рвота. Он снова сжал руку в кулак, но теперь до побелевших костяшек. Парень даже не заметил, как его ногти впритык соприкасались с кожей. Первый удар пришёлся по боку груши и пролетел мимо, создав неприятное трение между костяшками и поверхностью груши. Чонгук попробовал второй рукой, в этот раз удар пришёлся на центр. Брюнет продолжал бить, сжимая глаза и прогоняя возникающий образ человека, которого хотел бы ненавидеть, но не может. И именно из-за этого он продолжает бить с ещё большей силой.       Младший забывает о времени, об оставшемся инвентаре, который валялся после младших классов в зале. У него перед лицом боксёрская груша, на которой он вымещает все накопленные чувства. Это и боль, и печаль, и любовь, и ненависть. И ненависть к ещё живущей внутри него любви.       — О, Чон Чонгук, ты решил освоить боксёрские удары? — возникший в дверях учитель Лим, вывел парня из транса. — У меня после уроков ребята занимаются в секции. Если хочешь, можешь к ним присоединиться. А то просто так пылить воздух у меня в тренерской я не позволю.       Чонгук не сразу расслышал слова мужчины. До него только дошло, что всё время, пока он бил грушу, он не вспомнил ни о том дне, ни о недавнем звонке. Это было словно лекарством - лекарством от воспоминаний, от человека из прошлого. Чон Чонгук не мог отказаться от рецепта к этому снадобью, которое могло бы его спасти и уберечь, вылечить от воспоминаний.       Как жаль, что ни бокс, ни другие препараты не смогли послужить лекарством от того чувства к определённому человеку, которое Чонгук сам спрятал внутри себя в надежде, что оно больше никогда не проснётся. Он так и не нашёл лекарства от Ким Тэхёна.

xxx

      Тэхён толкает ногой дверь, которую никто никогда не запирал. Развернувшаяся картина пугала сильнее звуков, которые прежде доносились до них. Несколько громил неплохо так расправлялись со школьниками, которые были, определённо, в меньшинстве. Ким сразу понял, что здесь далеко не все, но заслышав знакомый голос, хозяина которого он готов был на ровном месте размазать по стенке вместо новой краски. Эта отвратительная усмешка на лице блондина вызвала неимоверную злобу в Тэхёне. Он хотел было сорваться и налететь на него, не щадя ударов, но вспомнил о том, ради которого стремился сюда, сломя голову.       Он будет помнить в страшном сне тот их контакт взглядов, когда любимые глаза в испуге выискивают его, пропитываются нескрываемым облегчением, а после покрываются дымкой, и уже само тело младшего падает на пол. Тэхён подрывается с места и падает на колени к Чонгуку. Его глаза бегают по лицу младшего, которое успели окрасить синяки и ссадины, но больше всего в ступор вводит кровь, сочащаяся из затылка Чона.       Тэхён моментально прикладывает к ранению руку. Он видит перед собой бледное лицо Чонгука, его Чонгука, который не скрывает слёз, который не смотрит с отвращением, хотя должен был, который улыбается Киму и берёт его вторую ладонь, прижимая к своей щеке. Тэхён чувствует, что не заслуживает этой улыбки, что не заслуживает Чонгука, который был втянут по неволе во всё это. Тэхён не заслуживает прощения этого человека, который вместо осуждающего взгляда, дарит ему свой олений взор, полный теплоты и нежности. Ким не понимает и никогда не сможет понять Чонгука, но единственное, что он сейчас понимает, так это тот факт, что если во второй раз потеряет своего Чонгука, то потеряет всё окончательно, и надежды на возрождение всего, которая томилась в нём последние несколько дней, уже не будет.       — Г-гук-и, прошу, пожалуйста, не покидай меня. Я-я к-клянусь, я в-всё исправлю, — Тэхён не мог чётко выговорить слова, губы так и тряслись, а зубы норовили откусить самому себе язык.       — Всё в порядке, Тэ, — Чонгук прижался сильнее щекой к руке парня. — Я всё знаю.       — Знаешь? — с дрожью в голосе уточнил Ким.       Младший кивнул.       — Ты такой идиот, Тэ, — с лёгкой улыбкой на губах проговорил Чон.       По его телу растекалось тепло, несмотря на одолевающую физическую боль по всему телу. Тепло от прикосновений Тэхёна, от его присутствия становилось до дрожи хорошо. Ноющая острая боль в затылке отходила на второй план. Перед ним вновь были те глаза, который снились ему после слёз в подушку, те глаза, напротив которых он всегда мечтал просыпаться и засыпать. И они вновь смотрят на Чонгука. Смотрят не безразлично - Тэхён смотрит с тревогой - а в глазах томящаяся любовь, которая, будучи однажды преданной, душила его день за днём. И вот они вновь могут дышать свободно, потому что снова дышат одним воздухом, дышат друг другом.       — Какое милое воссоединение. Жаль, что этому свиданию пора закругляться, — нависший над ними Намджун с широкой улыбкой уставился на возлюбленных.       — Сначала я устрою тебе свидание с моим кулаком, а потом с тюремной камерой. Если ты до неё доживёшь, — Тэхён закатал рукава и поднялся с колен, поравнявшись с Намджуном.       — Ой ли? — двинул бровью тот.       Ким не собирался растягивать их беседу и принялся за обещанное. Удар пришёлся прямо по носу, к которому ранее успели приложиться. У Тэхёна не было сомнения в авторстве этого удара, поэтому с лёгкостью заносит очередной, целясь в челюсть. Его руку ловко перехватывают и выворачивают, заставляя прогнуться в спине, а после, ни капли себя не утруждая, бросают на пол. Спина парня сразу ощутила на себе силу притяжения, но сам он не намеревался отставать. Оказавшись в выгодном положении, он сбивает с ног Намджуна и валит его так же на пол, а после ударяет коленом в живот. Мужчина кривится от удара, но не собирается сдаваться, снова заваливая Кима на спину. Тот с удовольствием использует ноги и проделывает ещё несколько ударов в бок и паховую зону, дабы обезвредить противника.       — Ты превращаешь бои в детский сад, — выплёвывая струйки крови изо рта, цедит Намджун.       — Ты превратил их в место для убийства и вымогательств.       — Думаешь, это мой потолок? — со звериным оскалом съязвил мужчина.       Неподалёку послышались сирены подъезжающих полицейских машин. Все, находившиеся в подвале, синхронно затихли и подняли головы вверх. Несколько бойцов из банды Намджуна ругнулись, а кто-то даже бросил: «Копы, надо валить».       — Так покажешь свой потолок, Намджун? — теперь усмехался Тэхён.       Полиция не медлила с тем, чтобы проникнуть в здание. Полицейские сразу взялись за не внушающих доверие громил, что минутой ранее размахивали кулаками над забитыми мальчишками. По подвалу началось синхронное зачитывание прав и звук застёгивающихся наручников.       — Тебе не жить, сукин ты сын, — прорычал Ким Намджун, когда его стали поднимать с пола и заводить руки за спину.       — Ой ли? — Ким двинул бровью.       Как только Намджуна стали вести по лестнице, Тэхён вновь бросился к Чонгуку. Тот оставался всё ещё бледным, но в глазах его было чуть больше радости, чем ранее, когда они увиделись.       — Ты справился, — прошептал он.       — Мы справились, — улыбнулся Тэхён, прикасаясь к щеке Чона. — Скорая должна подоспеть. Чимин настоял на том, чтобы мы заранее её вызвали.       — Пак так вездесущ, — Чонгук усмехнулся.       — Думаю, он волновался не только за тебя с ребятами, но и за Юнги, который тоже решил пораскидать кулаки, — Тэхён большим пальцем поглаживал влажную от непроизвольных слёз щеку младшего. — Всё будет хорошо, теперь всё будет хорошо, Гук-и. Я обещаю.       — Я не сомневаюсь. Теперь точно всё будет хорошо, — он легко коснулся губами тыльной стороны ладони Кима.       На лестнице послышалась возня и ругань. Краем глаза Ким заметил, как блондин пытался вырваться, а после и вовсе отпихнул сзади стоящего полицейского. Тэхён знал, что тот просто так не сдастся, что пальцы на курке рано или поздно должны были оказаться. Вот только сейчас ему меньше всего хотелось, чтобы дуло пистолета было направлено на самое дорогое в его жизни.       Тэхён накрывает собой Чонгука, оказываясь лицом к лицу с младшим. Раздавшийся выстрел эхом разносится по помещению. Чонгук только успевает сильнее сжать куртку Кима, когда слезящиеся глаза старшего резко расширяются, а тело Тэхёна заметно слабеет.