Живи как в мечтах

Жар удушает. Вязкой субстанцией он окутывает и парализует всё тело, не позволяя и пальцем дрогнуть. Ноги прикованы к полу неподъёмными железными цепями. Почему это должно происходить именно тогда, когда от его действий зависит чужая жизнь? Кацуки хочет кричать, но не может открыть рот. Он хочет вспороть собственную грудную клетку, чтобы выпустить из себя переполняющий до краёв яд страха, если это поможет ему сделать хотя бы один шаг. Ему даже не позволено отвернуться. Словно его приговорили к тому, чтобы бездействовать и наблюдать за тем, что он ошибочно предполагал, что хотел. — Желаю поскорее сдохнуть, кретин. Его губы ни на мгновение не шевельнулись, его же собственный голос, который он не узнаёт, звучит эхом где-то на фоне, сводя с ума, будто ему для этого не хватает вида безразличного лица медленно падающего Изуку. Он не подаёт ни единого знака, просящего о помощи, как если бы заранее знал, что Кацуки не сможет ему помочь. Но Кацуки попытался бы… не будь он обездвижен, не будь он прикован к месту… Будь в нём достаточно сил отбросить преграды… Громкий фантомный всплеск заставляет тело испуганно вздрогнуть, отчего Бакуго вырывается из плена кошмара и мутным после сна взглядом таращится на окно, из которого льётся слабый холодный свет луны. Поначалу всё туманно, но вскоре парень снова обретает связь с реальностью и осознаёт, что это лишь плохой сон, хоть и основанный на вчерашних реальных событиях. Ему приходится выползти из кровати и прошаркать до кухни, чтобы набрать стакан спасительной воды, потому что во рту всё буквально слиплось от сухости, ещё и тело горит огнём. От волнения в голове и дискомфорта во всём теле Бакуго места себе не находит, отчего начинает бездумно бродить по гостиной со стаканом в руке. Его подсознание будто хочет пробудить в нём чувство вины за сказанные когда-то грубые слова, и, признаться честно, план этот работает на ура. Поразительно, как, казалось бы, такой мелкий и незначительный Мидория переворачивает мораль Бакуго с ног на голову, даже ни капли не стараясь. Никто не смог бы похвастаться таким достижением. Рядом с ним Кацуки меняется… возможно, даже в лучшую сторону, но что, если в итоге он потеряет себя настоящего? Хотя какой он вообще, настоящий Бакуго Кацуки? Кто скрывается за извечной показушной раздражительностью и напускным пофигизмом? Спустя полчаса после пробуждения во время бесцельного втыкания в окно Кацуки замечает за собой странность. Сначала он подумал, что это остаточный эффект после кошмара, но сейчас закрадывается мысль, что его бьёт озноб совершенно не по этой причине. Не горя желанием знать правду, он всё же лезет за аптечкой и нашаривает градусник, тут же включая его и зажимая под мышкой. Бакуго настолько редко болел, что аптечку пришлось завести по большей части из-за Ашидо, которая однажды выела ему полмозга, узнав, что у него дома не водится никаких лекарств, после чего самолично притащила пакет с базовыми таблетками, тем же самым градусником, пластырями и прочей хренью. Пользовался он в итоге, к слову, от силы активированным углём. Градусник тихонько пищит, и Кацуки возвращается к окну, чтобы посмотреть результат под лунным светом — включать свет и насиловать глаза совсем не хочется. Цифры его… удивляют, потому что тридцать восемь градусов — это сильно. В слегка шокированном состоянии он убирает всё на место, предупредительно закинув таблетку жаропонижающего, чтобы хотя бы какое-то время поспать в спокойствии, и возвращается в кровать. Стоит частично прикрыть себя одеялом и расслабиться, как начинает накатывать чувство то жара, то холода вкупе с болезненным, ноющим покалыванием во всём теле. И всё же, вскоре нужда организма в отдыхе ради выздоровления берёт верх, и парень проваливается в глубокий сон.

***

— А потом всё такое «БА-АХ!», везде взрывы, и фильм кончается! — Каминари аж всплескивает руками, настолько эмоционально пересказывает события недавно увиденного фильма Киришиме. — Подожди-подожди, — Эйджиро аж приподнимается с газона, будто сидячее положение поспособствует лучшему усваиванию информации, — Они даже не раскрыли личность злодея? — Ну-у, он всё равно наверняка сгорел в пожаре, так что без разницы уже, — тот лишь пожимает плечами. — Как это без разницы? — возмущается красноволосый, щурясь то ли от недовольства, то ли от просвечивающего сквозь деревья солнца, — Это ведь главная интрига всего фильма! — Ну вот если тебя это так интригует, то залезь на какой-нибудь гиковский форум и почитай теории таких же, как ты, задротов, — хехекает над своим же колким комментарием Каминари, и Киришима обязательно что-нибудь вякнул бы в ответ, если бы не послышался голос Ашидо. — Мальчики-и-и! — девушка размахивает руками и быстрым шагом направляется к ним на газон со стороны одного из корпусов, а приблизившись, оглядывает их компанию и зависает в недоумении, — Так, а где вечно недовольное создание, именуемое Бакуго? Парни переглядываются, чтобы убедиться, что никто из них не знает точного ответа, и Каминари разводит руками. — Его не было с нами на занятии. Прогуливает, видать, весна взыграла в крови, — подумав немного, он не упускает шанс выдать шутку, — Сто пудов бродит по улицам и набрасывается на прохожих из кустов. — Слушай, ты не думал начать карьеру в стэнд-апе? — подозрительно серьёзно интересуется у него Киришима, — Проходной балл по тупости тебе после первой же шутки гарантирован. — Вот уж спасибо за поддержку, друг… — Так, — достаточно громко, чтобы привлечь к себе внимание, начинает Мина, уже занимаясь поиском нужного контакта в телефоне, — Шутки хоть и забавные, но на правдивость не тянут, так что сейчас я у него всё выпытаю. Она отходит в сторону, начиная разгуливать по траве под монотонные гудки, а Каминари, воспользовавшись случаем и возможностью, оборачивается к Киришиме с волнующим его вопросом, который не стал задавать во время вчерашней вечерней попойки, не желая рушить весёлую атмосферу. — Слушай, Кирибро, а чего вы с Баком вчера не поделили? — осторожно подступается он, на что его друг цыкает, — Просто я вообще ничего не понял. — У нас с ним… скажем так, давние счёты, — откровенно нехотя признаётся Эйджиро, задумчиво уводя взгляд в сторону, — И вчера он конкретно взбесил меня тем, что, не разобравшись в своём дерьме, упрекает меня в моём. — О-о… — протягивает Денки так, словно действительно понимает суть этих завуалированных слов, — Ну, дерьмо дерьмом, а помирить вас, ребятки, надо. Не дело это-… О! Мидория, эй-эй! Только приметив знакомую кудрявую макушку, Каминари принимается всячески привлекать внимание проходящего мимо, предположительно, из корпуса в корпус Мидорию. Тот, в свою очередь, довольно быстро реагирует и ступает с тропинки на газон, почти бегом сокращая расстояние между ними. — Привет! А я как раз думал вас отыскать, — со счастливой улыбкой только начинает говорить он, как тут же чуть не оказывается сбитым с ног подскочившей Ашидо, заключающей его в объятья, — Ох, Мина-чан, доброе утро! — Изуку-кун, ты просто второе солнышко, так и хочется тебя затискать, — она принимается мотать его из стороны в сторону, как будто играется с любимым щеночком, и Изуку, не особо возражая, сдаётся её власти. Киришима же, против воли становясь свидетелем такой, казалось бы, милой сцены, отворачивается и упорно пытается подавить в себе бушующую ревность. Скорее всего, никто и понятия не имеет, как он хотел бы оказаться на месте кудрявого паренька, которому слишком легко достаётся такая необычная привязанность со стороны Мины. И когда, к его счастью, обмен нежностями заканчивается и почти задохнувшемуся Мидории выдают амнистию, девушка оборачивается к друзьям, моментально приняв серьёзный облик и уперев руки в бока. — А теперь к плохим новостям. Товарищ наш слёг на больничный, и если судить по голосу, то на закате он испустит дух. Так что можете открывать фонд пожертвований, чтобы проводить Бакуго в последний путь хотя бы с венком. — Да блин, я хотел у него домашку списать! — восклицает Каминари и обречённо падает лицом в свои ладони, — Ну и свинью ты мне подложил, Бак… — Пойдёмте уже, — поднимаясь с травы и отряхиваясь, немного резко вставляет своё слово Киришима, не желая допускать развития драмы вокруг приболевшего Бакуго, — Пары скоро начнутся. Каминари, тяжело вздохнув, следует его примеру, и дружной делегацией они выдвигаются обратно к университетским зданиям. Ашидо спокойно идёт под руку с Мидорией, если и переживая за состояние своего отсутствующего друга, то точно не подавая виду. И когда они под переговоры на отвлечённые темы почти достигают входа в главный корпус, Изуку без особых усилий высвобождает свою руку, останавливаясь, и на вопрошающий взгляд обернувшейся девушки отвечает: — Вы идите, а мне в библиотеку вообще нужно было, хотел кое-какие книги поискать. И не дожидаясь какого-либо ответа, разворачивается на пятках и уносится прочь под становящийся всё более недоумевающим взгляд Мины, потому что библиотека у них находится в совершенно другой стороне.

***

Когда звонок телефона разрушает мирную утреннюю тишину, устоявшуюся в квартире, он пробуждается ото сна с ощущением, словно очнулся посреди собственной пытки. Ему успешно удаётся нашарить телефон на прикроватной тумбочке и нажатием кнопки включения сбросить вызов, но даже это лёгкое действие вызывает новый приступ озноба. К сожалению, оставлять его в покое явно не собираются, так как уже через пару секунд рингтон звучит снова, кувалдой ударяя по и без того больной голове. Напрашивается вывод, что проще один раз ответить, нежели терпеть это мучение, которое может продолжаться бог знает сколько. — Да? — Кацуки принимает звонок, даже не взглянув на имя того, кто решился его потревожить. — Ну и где ты свой зад проветриваешь? — сходу возмущается в трубку явно негодующая Ашидо, на что блондин лишь закатывает глаза, — Ещё и сбрасываешь меня, совсем омурел уже? — Розовая, ты из ума выжила? — из последних сил хрипит он, чувствуя, как вибрации от собственного голоса ползут вверх и раздражают воспалённый мозг, — Я болею и в данный момент пытаюсь, блять, поспать. — В смысле «болею»? — удивляется она так, словно он сказал не вполне обыденную вещь, а то, что у него на лбу вырос рог, — Ты как вообще умудрился в такую-то погоду? — Да не знаю я… — прикрыв глаза и почти провалившись в дрёму, тихо выговаривает Бакуго и озвучивает свою единственную версию, — Вчера вечером продуло, походу, пока гулял. — Это где ж ты гулял, что аж слёг сразу же? — …Неважно. Гулял и всё, — Кацуки и сам не понимает, почему отчитывается перед ней, как перед мамкой, но если так от него быстрее отстанут и дадут отдохнуть, то он готов потерпеть, — Постарайся забыть о моём существовании на сегодня. — Ну ладно-ладно, ты давай поправляйся там, потому что твои похороны мы не потянем, — больно убедительно угрожает Ашидо, после чего звонок безжалостно сбрасывают и откидывают телефон куда-то рядом на кровать. Следующую минуту Бакуго собирается с силами и, перебарывая себя и свою болезненную слабость, шаркает в туалет, чтобы отлить перед тем, как вырубаться на ещё несколько мучительных часов. В туалете он всё же задерживает взгляд на зеркале, хоть и совершенно точно не хочет видеть своё побитое отражение. Красный отпечаток подушки на щеке, слипшиеся по краям лица волосы, пересохшие губы и едва способные держаться открытыми глаза: такая нелицеприятная картина предстаёт перед ним, на что он раздражённо цыкает, потому что видеть себя таким жалким до чёртиков непривычно. Восполнив водный баланс в организме на кухне, то есть выхлебав почти весь графин воды, Бакуго с чувством выполненного долга перед собственным телом забирается обратно в кровать и старается принять самую удобную позу, но сон напрочь отказывается забирать его сознание в свой плен. Он то и дело мечется по влажной простыне, искренне не понимая, почему слабость не может одержать победу и точным ударом отправить его в заслуженный нокаут, где не будет пульсирующей от боли головы и ломоты во всём теле. Кацуки не знает, сколько времени проходит в этих отчаянных попытках избежать бодрствования, но ощущения больше склоняются к варианту «вечность». И когда по квартире разносится бодрый перезвон вызова на домофон, ему поначалу кажется, что это придумывает от скуки его больное воображение. Но звуки не прекращаются, поэтому парню приходится принять реальность и, злобно сдёрнув с себя одеяло, с утробным рычанием направиться в прихожую. — Да какого хера?! — прикрикивает он и нажимает кнопку ответа, — Кто там ещё? — Кацуки-чан, привет! Я слышал, ты приболел, — динамик говорит голосом последнего человека в списке тех, кого Бакуго хотел бы видеть сегодня, и поясняет и так очевидное из-за возникшей неловкой паузы, — Это я, Мидория. — Ты вообще что забыл здесь?.. — Бакуго хмурит брови, не понимая, как этому созданию вообще пришло в голову заявиться к нему сейчас, — Хотя похер, проваливай. Бакуго смело нажимает отбой и, ещё несколько секунд убеждаясь, что его слова были достаточно доходчивыми, чтобы конопатый обработал их с первого раза и действительно свалил, направляется обратно к своему лежбищу. Но, приняв горизонтальное положение, не успевает он полностью расслабиться, как его дёргает звук приходящих сообщений. А потом звон из коридора возобновляется. Всего понемногу: немного хочется взвыть, немного хочется сгинуть из этого мира на день-другой, немного хочется навалять чрезмерно упёртому и приставучему Мидории. Хотя нет… Последнего очень даже много. Попутно размышляя, за какую из предыдущих жизней ему достаются такие страдания, он снимает блокировку с телефона и прикладывает немало усилий, чтобы вчитаться в полученные сообщения. Изуку Мидория: «Открывай.» «Я никуда не уйду.» «Я абсолютно серьёзно.» «Хочешь быть дома, прекрасно зная, что я сплю под твоим окном?» «Мне не сложно звонить хоть целый день.» Первым порывом, кто бы мог подумать, было послать его куда подальше и на как можно дольше… Желательно — навсегда, допустимый минимум — на сегодняшний день. И вероятность того, что именно так Бакуго и поступит, могла бы быть стопроцентной, если бы перед глазами не промелькали фрагменты ночного кошмара, порождённого больным организмом… или разумом. Он уже ни в чём не может быть уверен. Глубокий вдох и тяжкий выдох, красноречиво передающий всё его, так сказать, нехорошее отношение к этой ситуации. Кацуки и сам едва ли верит в то, что вот он снова встаёт с постели и шаркает в прихожую на звуки домофона, чтобы там безмолвно и с выражением лица побеждённого злобно тыкнуть на кнопку «открыть». Это всё настолько бредово, что у него просто не хватает мыслей на обработку причинно-следственных связей своего поведения, когда рядом этот конопатый. Чёртов… Дэку. Он снимает все замки с двери, малость приоткрывает её и в режиме ожидания прижимается плечом к стене, с удивлением отмечая её прохладу. Но никакие вытекающие мысли о том, что на его лбу, скорее всего, сейчас можно было бы пожарить яичницу, не могут остановить поток вопросов, ответы на которые Кацуки едва ли может сгенерировать. Ну вот зачем, для чего он его впускает? Чтобы тот поглядел, как побито и жалко он выглядит? Ведь Кацуки имел вполне себе полное право настаивать на своём и спроваживать Мидорию, так? Бакуго не ищет с ним встреч. Ему абсолютно безразлична его компания. Его ни капли не интересует личность Мидории. В этом он себя убеждает едва ли не с самого начала их странного общения, и получается всё хуже и хуже. Снаружи слышится звук прибывшего лифта, быстрый топот ботинок, и вот — едва взволнованный Мидория Изуку во всей красе появляется на пороге с шуршащим пакетом в руке. На пару секунд время останавливается, зависая в неловкой паузе, за которую оба успевают оглядеть друг друга. Кацуки уже не удивляется неформальному стилю конопатого, навевающему эпоху эмо: чёрные цвета, растянутая футболка оверсайз, скинни-джинсы, извечные ботинки с рыжими языками пламени, цепочки на шее и непонятные браслеты на тонких запястьях. А вот что увидел сам паренёк, блондину знать совсем не хочется, хоть он и имеет представление… — Ну и чего глазёнки выпучил? — даже без раздражения, лишь с хрипотцой возвращает его в реальность Бакуго, — Не стой столбом на пороге, или особое приглашение нужно? — Ах, да! Спасибо! Не позволяя себе замешкаться, Мидория бодро перескакивает на коврик в прихожей и по традиции неглубоко кланяется, в то время как лицо Бакуго за время поклона успевает лишь исказиться в подобии раздражённой снисходительности, а вот у себя в голове он успел прогнать целый монолог на тему того, как он хотел бы быть другим человеком и принимать другие решения. Какие именно, там не уточняется, но точно не те, которые приводят всяких неформалов на порог его дома по неведомым причинам… К слову о причинах. — Итак, на кой чёрт ты припёрся? — второй вопрос ещё на этапе формулировки преобразовывается, — Эта дура розовая тебе всё растрепала? Изуку не шевелится ни на миллиметр, но даже так в нём чувствуется скрытое волнение или, может, неловкость от того, что его так быстро раскрыли, едва он успел переступить порог. Кацуки также замирает, но его стоическая поза со скрещёнными на груди руками скорее говорит о том, что без ответов на конкретные вопросы дальше порога конопатый не пройдёт, а то и вовсе окажется развёрнутым на все сто восемьдесят и отправленным в полёт… или свободное падение… Кацуки не шевелится ни на миллиметр. Только дыхание на мгновение прерывается от последней мысли, едва не выдав короткий хрип. — Мина-чан не знает, что я здесь! Я просто случайно оказался рядом и услышал, как она ставит в известность твоих друзей! — если честно, конопатый так загорается искренностью, что на мгновение Бакуго кажется, что у того встали дыбом волосы, а они всегда стоят дыбом, так что точно показалось. Но желание усомниться в его словах точно стало меньше. — Ну допустим. А притопал-то зачем? С каждой секундой этого бестолкового волейбола ресурсы сил Кацуки всё больше истощаются, колени начинают подрагивать от слабости, а желание прилечь и отключиться от жизни вытесняет все здравые мысли, так что он абсолютно не рад факту того, что его уже почти не интересуют мотивы и оправдания Мидории. Всегда можно просто отобрать его средства связи и запереть его в ванной. — Я подумал… Подумал, что наше спонтанное приключение вчера стало причиной твоего неважного состояния сегодня… Хотя нет, в ванной не получится — вдруг в туалет приспичит… — Поэтому вот я здесь, беру ответственность за то, что моя идея повлияла на твоё самочувствие… Балкон. Да, идеальный вариант. — Так что позволь загладить вину и позаботиться о тебе. Обещаю, неприятностей не доставлю! Хотя стоп, на балконе окна не закроешь. А вдруг он ещё удумает сигануть… Тело резко, крупно передёргивает, Бакуго на пару секунд теряет контроль над выражением лица, так что на это короткое время Изуку может лицезреть на нём отголоски паники и сам невольно пугается, чуть отшатываясь и стукаясь пяткой о дверь позади. Мотнув головой, Кацуки возвращает себе самообладание и недовольно хмыкает, раздражённый своей реакцией на собственные мысли. Остаётся надеяться, что Мидория не какой-нибудь провидец или чтец мыслей, уж лучше пусть думает, что Бакуго действительно заботят его порывы заглаживания вины или чего бы там ни было. — Так, — хрипло, но с твёрдой решительностью берёт слово хозяин квартиры, — Можешь начать благодарить судьбу за то, что не укатишься отсюда с побоями, потому что у меня нет никакого, нахер, желания с тобой сейчас разбираться, — вкладывая всё равнодушие, на которое сейчас способен, в резкий разворот и злой топот в сторону спальни, он уходит и только бросает через плечо, — Дверь запри. Ответа Кацуки дожидаться явно не собирается и уже спустя пару мгновений скрывается за дверью своей спальни. Из-за тёплого весеннего солнца в ней теперь ещё жарче и душнее, чем было жалкие десять минут назад, так что он открывает окно нараспашку и подставляет лицо лёгкому ветерку, что сразу принялся трепать кончики чуть потемневших от влаги волос. Поразительно, как можно находить спасение в таких обыденных вещах, стоит только почувствовать себя дерьмовее обычного. Никогда не ценишь возможность дышать полной грудью, пока не заложит одну ноздрю. Грустная усмешка смешивается с шёпотом ветра, но эти тихие звуки не способны заглушить различные шуршания и бряцанья, доносящиеся из-за баррикады в виде двери спальни. Бакуго очень хочет обмануть себя, что ему нет никакого дела до происходящего там, поэтому как можно скорее заваливается в кровать, только и успев порадоваться прохладе подушки, после чего его начинает стремительно затягивать в водоворот бредовых мыслей, в конце концов формирующихся в не менее бредовые сны.

***

— Заткнись, чёрт бы тебя побрал! — А потом-м-м а-м-фа ы-вф! А-фу-фи! — НЕ-ЕТ! Крики, нечленораздельные звуки и дикий ржач, плавно переходящий в умирающий сип, заполняют собой тишину аллеи, ведущей к воротам университета, а их источником является небезызвестное трио друзей, хотя вернее было бы назвать их квартетом, но Мина в развернувшейся вакханалии не участвует, молчаливо насилуя свой телефон. Каминари точно знал, что после пар они пойдут своим классическим маршрутом вместе с Сэро, и ему жуть как не терпелось рассказать о просмотренном фильме и ему. Он точно знал, что Сэро очень хотел его посмотреть. И он совершенно точно знал, как сильно тот ненавидит спойлеры. Потому-то сейчас ему безжалостно зажимают рот, душат и едва ли не запинывают до смерти, хотя Ханту и посетила мысль, что ему могли бы зачесть это как самозащиту. Но Каминари соврал бы, если бы сказал, что не добивался и даже не ожидал такой реакции. И пока Сэро катает своего без пяти минут бывшего друга по пыли и всеми способами пытается заставить его молчать навсегда, Киришима, сложившийся пополам на лавочке, уже надорвал живот от бесконтрольного смеха и пытается больше не смеяться или хотя бы остановить стекающие по щекам капли слёз. Украдкой он скашивает взгляд на Ашидо, но та всецело поглощена виртуальным миром своего телефона, абсолютно не замечая происходящего вокруг, что даже для неё уже чересчур. Смеяться резко расхотелось. — Так бы и сказал, что хочешь могилу прямо напротив универа! — с удивительной для Сэро силой он поднимает скрючившегося, смеющегося на грани визгов Каминари за воротник его кожаной куртки и для придания ощущения ещё большей угрозы резко встряхивает его, — Ну давай, ещё хоть слово скажи! — Да всё-о-о-о… — Денки издаёт свой последний протяжный вой и повисает на руках Ханты мёртвым грузом. — Ты… Ты не опоссум, придурок, — тот встряхивает труп ещё раз, возвращая к жизни, и оставляет в покое, недовольно скрещивая руки на груди и демонстративно делая большой шаг в сторону, мол, «даже не подходи ко мне». Но Каминари уже вдоволь навеселился с ним и, распрямившись и размяв плечи после взбучки, уже ищет глазами новую жертву своих издевательств, и он не был бы собой, если бы не справился с задачей за считаные секунды. Ашидо по-прежнему ничего не подозревает, когда Денки подсаживается между ней и Киришимой так резво, что поток воздуха, следующий за ним, приподнимает её розовые кудряшки. — Так-так… — раздаётся у самого её уха. Примерно так же выглядел Киришима, когда подглядывал в записку, адресованную Бакуго, и закончилось это не слишком радужно. Не успевает Мина хоть как-то возмутиться на нарушение её личных границ, как Каминари выхватывает телефон из её рук и отскакивает, тут же принимаясь изучать содержимое экрана. — Эй! Верни живо! — Ашидо подскакивает с лавочки и в один прыжок накидывается на Денки, а тот уже явно успел увидеть что-то интересное и теперь удивлённо присвистывает, отмахиваясь от подруги и держа её телефон высоко над головой. Она пытается пихать его или встаёт на цыпочки, чтобы дотянуться до его руки, но он ловко лавирует между её атаками. — Ашидо-о! Решила не ждать и самой найти принца на белом коне? Девушка хочет вдарить ему как следует, но его по-доброму широкая улыбка лишь чудом останавливает кровопролитие, и она лишь возмущённо топает каблуком. — Да твоё какое дело! — А вот интересно! Давно наша Ашидо в приложениях для знакомств сидит, а? Ну-ка что там… Он хочет было снова заглянуть в телефон, но Мина не теряет времени зря и тут же с усиленным рвением кидается на него, пытаясь выхватить его и не дать подглядеть. Они кружатся туда-сюда и чуть не сбивают собой Сэро, который теперь тоже пытается остановить буйного друга. И только Эйджиро так и сидит на месте, смотрит куда-то вглубь себя, замерев. Брови его медленно съезжаются на переносице, отражая его внутреннее замешательство. Что-то внутри медленно, но верно загорается, обжигает низ живота, расползается всё дальше и дальше по телу, пока парня не возвращает в реальность тонкий визг Каминари, которому взбешённая Мина всё-таки воткнула каблук в кроссовок.

***

— Кацуки… Мидория стоит в дверях в паре метров от кровати и совсем тихо зовёт его, как будто разбудить парня не является его целью. Мечущийся из стороны в сторону взволнованный взгляд выдаёт его опасения подойти ближе, и всё же он делает шаг, будто сам себя подтолкнул в спину, а его рука зачем-то медленно поднимается. — Кацуки-чан, ты уже почти сутки спишь, — из сосредоточенного и слегка меланхоличного его выражение лица сменяется на по-дурачески смешливое как по щелчку, — Это не совсем хорошо. Мешок из мяса и костей по прозвищу Бакуго Кацуки чуть вздрагивает и начинает потихоньку шевелиться в своём импровизированном гнезде. Яркий рыжий луч солнца озаряет его выбравшуюся на свет голову, почти красиво подсвечивая. Ещё на несколько секунд он зависает в таком положении, осоловело уставившись на Изуку, затем поворачивается к окну, отмечает там соответствующие закатному солнцу цвета и обречённо падает обратно на подушку, схватившись за голову. — Какого банана ты до сих пор здесь… — он не звучит злобно или хотя бы раздражённо, как будто этот вопрос нужен лишь для соблюдения формальностей между ними. — Ох, извините, — Мидория делает шаг назад, обратно к порогу, и легко посмеивается, — Мне не сообщили допустимое время пребывания в вашей чудесной Боляндии, — Кацуки ненавидит себя за то, что ему приходится маскировать смешок за уставшим стоном; Мидория продолжает стоять на месте и спустя минуту размышлений добавляет, — Тебе бы лекарства принять… И поесть. — А тебе пойти бы нах-… — не успевает он поставить жирную точку в своём остроумном ответе, как обонятельные рецепторы улавливают запах еды. Вкусный запах еды, мгновенно напомнивший про все пропущенные приёмы пищи за день. Между ними повисает почти не неловкое молчание, Кацуки приподнимается и смотрит на него с очевидным вопросом, а Мидория лишь невинно пожимает плечами и пропадает из поля зрения, уходя вглубь квартиры. Когда Бакуго, тихо кряхтя, садится на край кровати и свешивает ноги, голову затуманивает отвратительная вязкая боль, говорящая о том, что со сном он явно переборщил. Перед глазами всё ещё стоит мутная пелена, так что приходится растереть их и как следует проморгаться, чтобы вернуть себе возможность чётко видеть, хотя этому и препятствует наполняющая комнату с каждой секундой всё гуще и гуще тьма, по праву вытесняющая последние лучи солнца прочь, наружу и далеко к закатной точке. В глубине квартиры что-то щёлкает, и Кацуки замечает тусклый тёплый свет — малое освещение кухни. Глубоко, тяжело вздохнув полной грудью и почти насильно сбавив градус внутреннего напряжения, он не спеша поднимается и шаркает прочь из квадратных метров своей тихой гавани. Свет горит только на кухне, позволяя остальному помещению оставаться лишь неясными силуэтами и вместе с этим придавая атмосфере какого-то домашнего уюта и даже интимности. Кацуки привык к этой квартире, он множество раз проходил по ней одни и те же маршруты пьяный, в темноте или даже с закрытыми глазами во время порывистых поцелуев с кем-то из бывших. Примерно такое же множество раз он нигде не ходил, а просто сидел на этой кухне в звенящей тишине, окутанный лишь этим мягким, слабым освещением. И никогда прежде неопознанный болезненный балласт в грудной клетке не покидал его, тянул вниз, кажется, к самому ядру Земли, и прожигал насквозь, представляя из Бакуго сигаретную пепельницу. А сейчас там приятно… и тепло. И это пугает ещё больше. Конопатый едва ли не порхает по кухне, то подкидывая что-то в кастрюлю на плите и перемешивая содержимое, то подскакивая к разделочной доске и бодро стуча по ней ножом. Только когда пол под ногами Кацуки предательски скрипит, Мидория, очевидно увлёкшись, ошалело подпрыгивает и на пятках разворачивается. Наверняка на лице блондина он способен прочитать множество вопросов вперемешку с помятым и до сих пор туманным состоянием, но упрямо игнорирует их, бегло окидывая всего Кацуки взглядом и выдавая только: — Чай будешь? Поражаясь столь неприкрытой наглости, Бакуго скрещивает руки на груди и подпирает плечом холодильник, на что Изуку разводит руками, мол, «а что такого?». — Я буду порцию объяснений, что за кукинг-шоу ты мне тут в очередной раз устраиваешь, — он очевидно сдаёт позиции, потому что даже не пытается звучать раздражённо, его голос как никогда расслаблен (остаточная слабость после долгого сна), а на щеке появляется ямочка от ухмылки (помутнение сознания при лихорадке… просто без лихорадки). — Ох, Кацуки-чан, — явно не желая выслушивать никакие претензии, Мидория отворачивается обратно к столешнице и снова принимается что-то шинковать, — Знаешь, иногда тебе следует просто заткнуться и принять помощь, с практикой это становится совсем не сложно. Лицо Кацуки вспыхивает мгновенно, а плечи напрягаются, готовые даже в таком дерьмовом состоянии навалять наглому, дурному выскочке Мидории. Да что он вообще себе позволяет?! В два резких шага он почти врезается в конопатого, грубо разворачивает к себе за шкирку и… застывает в растерянности. Его лицо по-прежнему пышет гневом с читаемым желанием убивать, вот только поддаваясь порыву пригрозить парню расправой, он не рассчитывал, что их взгляды соприкоснутся в такой ничтожной дистанции. Распахнутые, ясные, сочно-зелёные глаза смотрят на него безо всякого страха, но с неподдельным, почти детским интересом, и Бакуго чувствует, как заплывает за буйки, даже не особо понимая, почему плыть туда нельзя. — М-м? — после секундной заминки Изуку улыбается своей самой блядски невинной улыбкой, пока блики света играют на ноже в его руке, отскакивая прямо в глаза Бакуго, — Хочешь сказать что-то, Кацуки-чан? Тот нервно сглатывает и делает шаг назад… довольно широкий шаг назад. И нет, Мидория его нисколько не пугает, его ничтожные попытки выглядеть устрашающе могут вызвать разве что жалость. Пугают только его реакции на этого самого Мидорию. Так что Кацуки капитулируется, на что задрот тихо хмыкает и отворачивается от него, снова уделяя внимание готовке. Кацуки обходит обеденный стол с другой стороны, избегая конопатого как прокажённого, и, усевшись на «своё» место, устало трёт глаза. Сложно сказать, почему именно это место во главе стола и с окном за спиной было провозглашено им как «своё», он ведь живёт здесь, так что любое место принадлежит ему на время аренды квартиры. У него была «своя» кружка, «свои» столовые приборы, даже один нож отличился. Самое интересное, что в этом был смысл, но Бакуго никак не удавалось его уловить. Он просто делал так, как считал правильным его мозг… хотя, если копнуть ещё глубже, он же и есть мозг… Тогда кто руководит мозгом? Со звоном, прерывающим поток бесполезных размышлений, перед его угрюмым лицом появляется полная суповая тарелка. Кацуки промаргивается и поднимает взгляд на Изуку с едва заметным разочарованием: как же он мог забыть, что если игнорировать чьё-то существование, этот человек всё равно не исчезнет… Следом за тарелкой Мидория оставляет перед ним столовые приборы, пару таблеток и чашку пышущего паром чая, а потом, кивнув чему-то своему, отходит с лёгкой усмешкой: — Приятного, болезный. Бакуго только теперь обращает внимание на содержимое тарелки, и каково же оказывается его удивление, когда он видит там то, что уже видел когда-то очень-очень давно… И в одну секунду ему снова лет десять, он возвращается тёмным зимним вечером домой после спортивной секции, а Мицуки с порога гонит его мыть руки и за стол на кухню, где его уже ждёт горячий рамэн с говядиной. Эта домашняя простота создавала неповторимый семейный уют, которого маленький Кацуки не успел осознать и уж тем более начать ценить. Спина дрожит от волны холодных мурашек. — Что-то не так? — неуверенно пищит откуда-то из угла кухни Мидория. Наверное, со стороны Кацуки похож на умалишённого, зависнув в прострации так сильно, что это начало привлекать внимание. Испытывающий странную смесь чувств, он всё равно по какой-то причине поддаётся накатившим волной потокам воспоминаний, не прекращая убеждать самого себя, что мысленно задержится в них совсем ненадолго, вот-вот вынырнет на поверхность реальности, но само по себе это не происходит. В толще беззаботных детских воспоминаний так хорошо, что даже немного больно, но что ещё больнее — так это вытаскивать самого себя на сушу. Взгляд начинает проясняться, стоит ему вскользь подумать о том, что если он не прекратит изображать из себя предмет интерьера, то одна хлопотливая курица-наседка наверняка окончательно задушит его своими идиотскими беспокойством и заботой. Ему едва удаётся сдержать усмешку, когда эта мысль оканчивается тем, что зелёных куриц ему встречать ещё не доводилось. Слабо отрицательно мотая головой, чтобы наконец дать хоть какой-то ответ конопатому, Бакуго вдруг в одно мгновение возвращается в настоящий момент и очень старательно хмурит свою хлеборезку — уж это точно убедит Мидорию, что он совершенно такой же, как обычно. Хотя в сочетании с тем, что он тут же после этого спрашивает, возможно, выглядит до ужаса странно: — А ты чего не ешь? Кивком блондин указывает на плиту, где успел заметить приготовленное объёмом явно больше одной порции. Мидория, разумеется, не маленький сопляк и не нуждается в помощи по контролю питания, тут скорее сыграло роль то, что перспектива обедать вместе, как нормальные люди, выглядит более привлекательно, чем если бы на трапезу Бакуго надзирающе пялились. Изредка проскакивающие криповые привычки у задрота не отнять. Тот, благо, оказывается на удивление покладистым и не тратит время и силы на препирания, а только коротко пожимает плечами и накладывает себе вторую порцию. Кацуки никак не реагирует на то, что Изуку выбирает самое дальнее от него место, то есть прямо напротив, потому что ему слишком лень грузить себя очередными бесполезными размышлениями. Да и живот с ноющей болью урчит. Но перед тем как с тенью опаски опробовать кулинарное творение своего, судя по всему, личного повара, он не пренебрегает каплей вежливости: — Спасибо. Стоит ему почти без внутреннего сопротивления произнести это, как он сразу же включает показательное игнорирование присутствия Мидории, дабы тот не развивал диалог или, чего хуже, начал его по новому кругу подкалывать. Но веснушчатый, кажется, и не намеревался делать ничего подобного, только на секунду поднимает на него едва удивлённый взгляд и возвращает его обратно к еде. Их скромный ужин проходит в тишине, прерываемой только позвякиванием посуды. Почти не неловко. Всё это время Бакуго борется с противоречиями внутри, с одной стороны желая прикончить — нет, не конопатого — рамен как можно быстрее, будь тому причиной голод или же упомянутая почти-не-неловкость, а с другой — растянуть… удовольствие. От еды, разумеется. От того, чтобы делить обеденный стол с Мидорией Изуку, удовольствие, пожалуй, только убавляется. И кому ты врёшь? Парень крупно вздрагивает, чуть не выронив из дрогнувших пальцев палочки. Он и сам не понимает, каким образом внутренний голос язвительно передразнил сам себя против воли своего обладателя. Кажется, галлюцинации и вправду реальны. Температуры он не чувствует, но она наверняка есть, надо бы только до термометра добраться. А вот что он чувствует наверняка, так это возникший на пустом месте дискомфорт в груди… как будто в один момент ему становится тесно внутри самого себя. — Да что ж такое-то… Он устало опускает подбородок на подставленный кулак. И теперь ему совершенно всё равно, сидит с ним рядом Мидория Изуку или сам Сатана во плоти. Кацуки всегда прекрасно понимал, что всем людям время от времени бывает плохо, это просто закономерность, которую остаётся только стиснув зубы преодолевать, но вот понять, почему ему бывает плохо, не удавалось. Но это не простуда, это чувство болезненной тяжести сердца ему уже знакомо. — Кацуки-чан, ты сам на себя не похож, даже с учётом того, что тебе хреново, — довольно смело начинает разговор Изуку, — В чём дело? В ответ обречённо вздыхают — Бакуго и не заметил сначала, как обронил фразу вслух. Осознание того, что сейчас он здесь не один, оказывает на него на удивление положительный эффект, сжимающие его тиски постепенно расслабляются. Честно говоря, Кацуки сейчас готов обсудить даже самую несусветную поебень при условии, что она развеет подкрадывающееся к нему тяготящее чувство, и с этим, как ни странно, всегда справлялся конопатый нос, который, к тому же, ещё и частично фигурирует в причинах беспокойств блондина. Тот по-прежнему находится меж двух огней, когда и отдалиться от Мидории уже не может, и полноценно подпустить к себе по неведомым причинам отказывается. И, уж если говорить о неведомых причинах… — Я не понимаю тебя, — с удивительной лёгкостью открыто признаётся он, предварительно отложив приборы, — Носишься за мной хвостиком, и бровью не ведёшь, когда я тебя куда подальше посылаю. Может, унижения любишь, я хер знает… Не понимаю, чего ты ждёшь от меня. Только после поставленной точки Бакуго поднимает взгляд на собеседника, ожидающий хоть какого-то ответа, объяснения. Изуку очень успешно создавал вокруг себя ореол таинственности, но Кацуки, как минимум, к таким персонам не привык. Как правило, когда подобные люди встречались на его жизненном пути, он с ними просто не общался, потому что ему обычно слишком насрать на судьбы совершенно незнакомых ему личностей. Но за Мидорию что-то в нём упёрто зацепилось. Задрот внимательно его выслушивает, не скрывая заинтересованности и намёка на удивление в глазах, после чего выдерживает недолгую паузу, скосив взгляд в сторону и раздумывая над ответом… или же только делая вид, что раздумывает. А потом посмеивается чему-то своему под нос чуть ли не ангельски-невинно. — Мне с тобой весело, вот и всё тут, — слыша этот короткий и явно спорный ответ, Кацуки едва сдерживает вздох разочарования и уже намеревается огрызнуться, но Изуку, как оказывается, не договорил, — Тебе со мной тоже, но ты это уж больно рьяно отрицаешь, хотя в последнее время и отмечаются положительные сдвиги. Бакуго цыкает и отворачивается в сторону, как будто то, что этот мелкий сейчас озвучил, он прочитал по его багровым глазам. И вот какого хрена Кацуки сам так не может, заглянув в глаза напротив, чтобы никакая правда о мыслях и мотивах кудрявого не ускользнула от него? — Спасибо за подсказку, — он недобро скалится, стрельнув в Изуку косым взором, — Больше ничего ебать какого весёлого в твоём присутствии делать не буду. — Хаха-ха! — Мидория открыто посмеивается над брошенным подколом, что является прямо противоположным тому, чего Кацуки якобы добивался, и говорит, не прекращая пропускать смешки, — Дело не только в том, что ты делаешь, хах-ха, Кацуки-чан, ты просто со стороны себя не видишь! Твои реакции, манера общения… да даже то, как у тебя брови куксятся, когда ты ворчишь. Достаточно быть рядом и просто наблюдать за тем, какой ты есть сам по себе, чтобы настроение поднималось. В попытке обработать услышанное парню вдруг кажется, что он всё ещё спит и на самом деле находится внутри одной из абсурдных постановок температурного сна. Нет, он, конечно, успел уяснить, что задроту страх в этой жизни неведом, но чтобы всё было так запущено… Ему действительно не верится, что вот это чудо в перьях преспокойно сидит перед ним и в открытую говорит подобное. Честное слово, он что, какой-то шут гороховый? Юмористический элемент в жизнях окружающих? Кажется, Мидории удаётся считать причину его нахмурившихся бровей — его улыбка из широкой быстро становится едва-едва заметной, а ладони поднимаются в примирительном жесте. — Ох, ну не горячись ты, я же это как комплимент говорю, ха-ха… — под гнётом убийственного взгляда блондина, мысленно уже помотавшего кучерявого по всей площади кухни за такие слова, он даже немного сжимается в размерах, — На мой взгляд, это здорово, когда человек без особых усилий способен вызвать у других улыбку. Кацуки плавно выпрямляется и демонстративно медленно скрещивает руки на груди — жест, означающий, что он всё ещё мечтает о насилии не в восторге от услышанного, хотя и стоит отдать должное своевременным поправкам за то, что в какой-то степени утихомирили огонёк раздражительности. И, обмозговав новую информацию ещё немного, не без сопротивления самому себе допускает мысль, что что-то похожее на положительные стороны в этом и правда есть. — И всё же… Не самая приятная новость о том, что за тобой наблюдают, — раз Мидория вдруг решил играть в открытую, Бакуго решает расплатиться с ним той же монетой, почувствовав возможность припереть его к стенке. — Пф-ф, — тот прыскает в кулак, точно услышал какую-то шуточку, деловито устраивает голову на подставленную ладонь и спешит возразить, — Все друг за другом наблюдают, Кацуки-чан, это абсолютно нормально. Видишь ли, так уж мы, высокоразвитые социальные существа, устроены, чтобы считывать эмоции, различать настроение, и прочая мишура из лекций по психологии, — он не в силах сдержать пару смешков от вида закатывающихся всё выше глаз Бакуго, а когда дальше становится некуда, следом за глазами идёт отклоняющаяся назад голова, — К тому же, это более чем честно, раз уж и ты за мной наблюдаешь. Внешне Кацуки остаётся непоколебим, ни один мускул не вздрагивает, не смея выдать то, как его сердце отправляется в полёт прочь из тела. Его взгляд пока ещё прикован к потолку, так что он не видит доказательство, но чёрта с два хоть кто-то сможет разубедить его в том, что заткнувшийся Мидория сейчас только и ждёт его реакции. Против воли перед глазами снова возникает вчерашний момент из вагона метро, и нет сомнений в том, что он подразумевался фразой кудрявого, а потом в голову просятся куда менее желательные мысли о том, подразумевались ли тут ещё какие-то моменты, которые Бакуго мог по наивной неосторожности самолично создать. Сколько раз Изуку замечал его обращённый на себя взгляд? А сколько раз Кацуки сам не осознавал этого и теперь уже никогда не вспомнит? Понимая, что ему отчего-то решительно не нравится направление его скомканных панических раздумий, Бакуго выпрямляется немного резче, чем того требовал отыгрыш спокойного состояния, и глазами пытается сходу зацепиться за малейший повод сменить тему. Покоящиеся у его посуды таблетки по-дружески подмигнули ему, и он берёт одну из них. — Цианид? — ему хотелось дополнить этот вопрос обречённым «надеюсь», но удалось вовремя сдержаться, а Изуку с него мягко посмеивается. — Как нелестно, — он как будто не может определиться с эмоцией, то весело улыбаясь, то обиженно поджимая губы, — Он уже был в твоём рамэне. — Потрясающе. Его чай уже порядком остывший, когда он запивает им лекарства, в которых удалось признать те, что у него же и хранились. Теперь же после сытного и, как ни прискорбно признавать, довольно вкусного ужина разнеженное тело с удовлетворёнными базовыми потребностями требует мягкую поверхность под собой, так что Бакуго не задерживается за столом — прихватывает опустевшую посуду, оставляет всё в раковине до лучших времён и вальяжно, чем-то смахивая на наглого домашнего кота, которому все в семье уступают дорогу, прохаживается до кресла перед телевизором. Мидория же в это время не особо скрывает своего следящего исподлобья взгляда. Кацуки мог бы снова залечь на дно на своей самопровозглашённой базе, то есть запереться в спальне, но ему в какой-то степени становится боязно, что такими темпами он склеит ласты, хоть и самой счастливой смертью — от переизбытка сна. Да и в голове ещё обитают остатки ватности, что не позволяет ему в полной мере захотеть заново уснуть. А вот кресло кажется сейчас идеальным вариантом: и дать телу расслабиться можно, и брать на себя риски горизонтального положения нет необходимости. По пути к нему он прихватывает пульт и включает телевизор, чтобы бестолково пощёлкать каналы и, может, в конечном итоге наткнуться на что-то ненавязчивое, что увлечёт его на добрые несколько часов. Позади него на кухне на пару секунд гремит посуда — видимо, конопатый прибрал за собой. Бакуго уже не особо концентрируется на реальности, только горящий экран с то и дело сменяющимися кадрами удерживает крупицы его внимания, да и оно вскоре рассеивается. Палец его продолжает бездумно тыкать одну и ту же кнопку переключения канала, пока Кацуки откровенно залипает, уже даже не пытаясь анализировать происходящее в ящике — довольно быстро его разморило и расположило к состоянию, близкому к овощному. Но когда экран, на секунду потухнув, в очередной раз листает передачу, откуда-то слева, из-за стоящего рядом дивана, слышится тихий вздох с различимым восторгом. Рука парня застывает, не осмеливаясь никуда жмякнуть, даже случайно. Стоит аккуратно повернуться в сторону звука и скосить взгляд, как ему открывается вид на Мидорию, который, уперевшись руками в спинку дивана, прямо-таки поглощает переливы ярких красок, транслируемые телевизором и отбрасывающие разноцветные пятна на его уж очень довольное лицо. А следом Бакуго обращает, наконец, внимание на то, что приманило к себе одного небезызвестного задрота, точно моль на свет фонаря. Оказывается, он долистал до какого-то музыкального канала, по которому сейчас передают запись, вероятно, фестивального концерта. Голос певца вытесняет остатки тишины из гостиной.

«Who's gonna drive me home tonight?

Who's gonna argue 'til they win the fight?

You're the only one that knows how to operate

My heavy machinery…»

Что ж… Ему в любом случае было всё равно, что именно будет зомбировать и усыплять его весь оставшийся вечер. Он вновь поворачивает голову к притаившемуся в тенях гостиной Изуку и, вынужденно немного подождав, когда поймает его взгляд, коротким кивком указывает ему на диван. Тот без промедлений, как будто разрешение ему и было нужно, обходит мебель и плюхается на мягкую поверхность, сразу же возвращая всё своё восхищённое и даже немного жадное внимание на телевизор. Кацуки тихо хмыкает себе под нос, уверенный, что замеченным не будет. Так уж и быть… с барского плеча пусть смотрит. Задрот.

***

— Очако-чан? — обычно низкий и уверенный, сейчас её голос приобрёл оттенок деликатности и даже нежности, — Ты не собираешься домой? Закончив все дела в их офисе, Яойорозу прохаживалась по помещениям, чтобы проверить их на оставленное включенным электричество, и каково же было её удивление, когда в комнате для съёмок обнаружилась не спускающая глаз с мониторов компьютера Урарака. Её лицо, выделяющееся в темноте то и дело мигающим светом, выглядит одновременно сосредоточенным и странно потерянным, но что самое главное, так это невероятно уставшим. Может, она и занята чем-то, но мысли её явно витают где-то не здесь, не над работой, которую ей следовало оставить ещё несколько часов назад. — Ох, Момо-чан! — крупно вздрогнув, она почти вслепую смотрит в сторону девушки, оставшейся во тьме комнаты, и вымученно улыбается, — Напугала меня! Яойорозу понимает, что Урарака едва ли видит её сейчас, так что не тратит силы на притворные улыбки, а маленькая складка беспокойства меж её бровей появляется сама собой. Она не спеша подходит ближе, огибая рабочий стол, и мысленно подмечает, как девушка напротив суетится, промаргивается, сбрасывая с себя внешние признаки внутренних переживаний. — Я уже закрываю офис, так что… — Да-да, прости! — Очако полностью возвращается в реальность и принимается собираться, — Я иногда так увлекаюсь, что совсем за временем не слежу… Конечно, уже пора домой бежать… Не успевает Момо заглянуть в монитор, чтобы узнать, над чем так старательно всё это время работала Урарака, как экран потухает, и девушки остаются в полной темноте, только едва различимые полосы света тянутся от окон чуть дальше по потолку. — Ой! Спешно Урарака включает фонарик на своём телефоне, по случайности чуть не ослепив им Яойорозу, беглым взглядом осматривает своё рабочее место, чтобы проверить, не забыла ли чего, и резко вскакивает с кресла. И, видимо, успевает забыть то, как близко к ней уже стоит девушка, из-за чего сходу впечатывается в её грудь. — Ох, Боги, прости… — синхронно с Момо она отшатывается на шаг назад от неловкого столкновения. Ответить ей не успевают — точно отпущенная стрела, Очако оббегает Момо, грохоча сумками, и стремится прямиком к выходу. — Очако, у тебя всё в порядке? Вопрос, намеренно получившийся громким и требовательным, догоняет шатенку и больно бьёт в спину, но она лишь на секунду позволяет себе замедлиться, чтобы слишком бодро ответить через плечо. — Конечно! До завтра, Момо-чан! Ещё секунда — её силуэт уже скрывается за дверью, а Яойорозу так и стоит на месте, теперь уже в полностью поглощённой тьмой комнате, и в резко возникшей тишине слышится её горький вздох. — Надеюсь, ты понимаешь, как тяжело в это поверить…

***

Внезапно продрав глаза, Бакуго ещё какое-то время конкретно тормозит в попытках понять, действительно ли его глаза открыты или ему только кажется. Со всех сторон его обступила густая, обволакивающая тьма, так что следующие минут пять он глазеет по сторонам, ожидая момента, когда глаза привыкнут и начнут хоть что-то различать. И когда взгляд потихоньку адаптируется к обстановке, он замечает, что так по-прежнему и сидит в кресле, которое облюбовывал весь вечер, да и вокруг всё на первый едва видящий взгляд осталось как и было, когда его всё-таки затянуло в блаженную дрёму. Только телевизор больше не работает, что и поспособствовало первоначальному недоумеванию. Парень лениво, даже нехотя поворачивается к окну и выдаёт слабый вздох облегчения, когда не обнаруживает там никаких признаков скорого рассвета. Зато, зацепившись всё больше проясняющимся взглядом за очертания дивана, обнаруживает нечто иное. Изуку спит. Совсем немного слабый холодный свет из окна подчёркивает его силуэт, но этого достаточно, чтобы воображение Кацуки дорисовало картину и увидело, как тот свернулся в калачик на боку, вжавшись спиной в подушки дивана. Так он впервые и видит его спящим, и, как ни абсурдно звучит в голове мысль, ощущается это… неправильно, что ли. Словно Кацуки не имеет права видеть его таким, не заслужил этого уровня доверия, когда в присутствии кого-то можно позволить себе спать младенческим сном. Поэтому так тихо, как может, он поднимается с нагретого кресла, за которым у него затекло всё, что только могло, и крадучись направляется к себе в спальню, но на пороге неожиданно для самого себя останавливается. Постояв так статуей и с горем пополам полноценно приняв причину своего ступора, Кацуки совсем немного ненавидит себя за то, что и вправду не лишён сострадания. С тяжким сердцем он заходит в спальню и там принимается рыскать по нижним полкам шкафа, но поиски, даже несмотря на тотальную темноту, не занимают много времени — он выуживает мягкий и достаточно тёплый плед. А вот искать новую подушку и подходящую ей наволочку, как подсказывает память, может быть процессом куда более долгим, так что парень, не позволяя себе слишком много раздумывать в такой странный для его сердца момент, просто забирает лишнюю со своей кровати. С полным набором Бакуго так же тихо возвращается обратно в гостиную, и чем ближе он подбирается к оккупированному дивану, тем сильнее ему хочется прогнать самого себя от беззащитного в сложившейся ситуации Изуку, но это чувство удаётся пересилить, потому что пути назад уже нет. Ему бы очень не хотелось разбудить мелкого в процессе подкладывания ему под голову подушки, потому что он не может себе позволить своими стараниями дать конопатому засвидетельствовать это совершенно несвойственное блондину проявление заботы. Так что она остаётся покоиться в углу дивана, недалеко от кучерявой головы, и ожидать момента, когда Мидория сам проснётся и решит предаться её мягкому комфорту. Кажется, Кацуки даже дышать перестаёт, когда на грани своих возможностей старается беззвучно накрыть пледом съёжившегося паренька. Чёрт, да ему действительно его жалко — как был, так и уснул, наверняка уставший, о чём говорит его беспробудный сон, не потревоженный танцами с бубном вокруг него. В данный момент Бакуго не хочет понимать самого себя, его завод по самоанализу временно прекратил работу, чтобы позволить блондину скользнуть взглядом по едва заметным чертам лица напротив, проигнорировав то, что делать так крайне неприлично. Что-то подстёгивает его проверять самого себя на то, как далеко от им же установленных правил и запретов он способен зайти. Он делает шаг назад. Способен. И короткую волну испуга от этого он быстро проглатывает, как надоедливый ком в горле, после чего окончательно скрывается за дверью спальни. В кровати Кацуки ещё какое-то время пытается развлечь себя телефоном, но так и не преуспевает в этом. Телефон оказывается выключен и откинут куда-то на простыню, а глаза закрываются. Сон не шёл ещё очень долго.

***

Поздней ночью в доме четы Ашидо приглушённый свет в одном из окон второго этажа так и не оказывается выключен, и если быть достаточно наглым, чтобы украдкой заглянуть внутрь, можно увидеть девушку, вот уже несколько часов не выпускающую из рук свой телефон. Вдруг в порыве смущения она падает лицом в подложенную под подбородок подушку, и забавные завитки её розовых волос ещё единожды подпрыгивают от резкого движения. Проходит около минуты, в течение которой подушка смиренно заглушает её робкие смешки, а потом телефон вибрирует от очередного сообщения. Только этого и ожидая, Мина вскакивает, скрипнув пружинами кровати, и вчитывается так жадно, как если бы ей подали её любимое блюдо после голодовки. Всего за несколько дней её интерес к реальному миру истончился до неузнаваемости — смотря в сверкающий холодным светом экран смартфона, Ашидо влюблялась.