Reboot

      В небольшом, на полсотни мест, зале практически разорившегося кинотеатра меркнет экран и загорается верхний свет, безжалостно слепя немногочисленных зрителей. Ривай поднимается с кресла, потягиваясь, разминая затекшие мышцы и оглядывая своих студентов на задних рядах. Да… вот они, истинные ценители прекрасного.       Кто-то сидит в наушниках, неотрывно залипая в телефон и даже не заметив, что фильм кончился. Кто-то спит, намочив слюнями бордовую обивку потёртых кресел. Кто-то судорожно гремит бутылками, пытаясь припрятать улики и, кажется, даже не догадываясь, что покрасневшее лицо и влажно блестящие глаза выдают их с головой.       Ривай мог бы расстроиться из-за такого равнодушия, но он точно знает, что хотя бы половина ребят здесь по своему желанию. Вон они, приглушенно переговариваются, упрямо спорят, наперебой вспоминают отдельные эпизоды, пытаются протиснуться к нему между кресел, чтобы что-то спросить и уточнить.       Кинематограф, особенно старой школы, — не для всех. А потому Аккерман к откровенной скуке некоторых студентов относится с пониманием, не требуя от них ничего сверх обязательных, программой установленных заданий.       — Обсудим всё завтра, на семинаре, — звучно говорит Ривай, продвигаясь к выходу. — Идите домой, все свободны.       Гвалт молодых ребят остается за спиной, а Аккерман, кинув взгляд на табло с расписанием и прикинув, что у него есть в запасе еще минут двадцать, тратит их на посещение уборной.       Высушив руки, он снова выходит в холл, отмечая, что ребята уже ушли, и проходит к кассам, намереваясь купить билет на следующий сеанс. Зад, конечно, всё ещё не вернул себе первоначальную форму после предыдущего фильма, а поясница жалобно поскрипывает от жесткой спинки, но пропустить ограниченный показ Феллини в оригинале на большом экране Ривай просто не мог.       — Можно с вами? — раздается за спиной, и Аккерман даже не оборачивается, прекрасно зная, кому принадлежит этот голос.       — Чего ради, Йегер? Этого фильма нет в программе.       — Мне нравится ваш вкус, — Ривай бросает взгляд через плечо, подозревая Эрена в двусмысленной иронии, но тот смотрит искренне и просяще. — Уверен, картина стоящая…       — Окей, чёрт с тобой, пошли, — вздохнув, после небольшой паузы соглашается Аккерман, — два билета, пожалуйста, на «Ночи Кабирии»…[1]       — А про что фильм? — воодушевившись, интересуется Эрен и несмело подходит ближе.       — Вот будешь лезть с расспросами, — назидательно начинает Ривай, протягивая деньги в окошко, — схлопочешь главный спойлер. Я этот фильм смотрел много раз, мне терять нечего…       Йегер громко фыркает, широко улыбаясь, и Аккерман снова ловит себя на том, что залип. Твою мать, залип на этом обворожительном говнюке. В который раз!       Эрен был его студентом уже почти два месяца. И всё это время он пытался пробить глухую стену между ними. Ривай стойко отбивал все атаки, неустанно держа оборону, но при этом чувствуя, что неумолимо сдается. И дело было не в том, что практически каждый вечер он стирал ладони в душевой кабине, вспоминая в мельчайших подробностях их единственную и просто невероятную ночь вместе, и не в том, что лицо и фигура Йегера манили к себе похлеще дудочника из Гамельна.       Дело было в том, что Эрен оказался совершенно другим. Не было в нем той наглости, развязности, жгучей соблазнительности и непробиваемой уверенности в собственной привлекательности, как в день их знакомства в Мексике, что предсказуемо надоели бы и наскучили спустя пару недель. Нет, Йегер оказался вполне прямолинейным, угловатым, громким парнем, вечно опаздывающим, неумело списывающим на зачетах, неусидчивым, взрывным и… очаровательным. Аккерман просто голову терял от его непосредственности, эмоциональности и завидного упорства. Эрен был настоящим. Интересным. Живым.       И вкупе с его невероятным телом, красивым лицом и откровенной симпатией к преподавателю, которую он все ещё не отчаялся доказать и донести до объекта своих воздыханий, это всё било Ривая точными снарядами прямо в голову, заставляя всё чаще вот так теряться перед очевидной привлекательностью Эрена и его настойчивыми чувствами.       «Идиот. Какой же ты идиот, Аккерман».       Отвернувшись от ходячего искушения, Ривай бодро направляется прямиком в зал, ни разу не обернувшись на своего внезапного спутника. Они молча занимают свои места в седьмом ряду, неловко сталкиваются руками на общем подлокотнике, а затем выпадают из реальности, зачарованные талантом экранного маэстро.       Эрен молчит весь фильм, смотрит только на меняющиеся кадры, внимательно читает субтитры, переводящие летящий итальянский актеров, не отрывается ни на секунду, будто и вовсе позабыл о присутствии профессора. Аккерман в свою очередь время от времени всё же бросает осторожные взгляды на соседа, невольно любуясь игрой теней и света на молодом лице. Какой же он ещё сопляк…       Но сопляк невероятный.       Финал фильма, как и всегда, бьёт Ривая под дых. Счастливо улыбающаяся Джульетта Мазина смотрит прямо в кадр, ломая четвертую стену, а по щеке её стекает одинокая слеза. Очередной катарсис проходит на ура. Повернувшись к Эрену, Аккерман понимает, что очищение души пережил не один. Лицо Йегера выражает высшую степень изумления и не меняется даже при ярко загоревшемся свете и погаснувшем экране. Он смотрит перед собой, растерянно, недоуменно, губы подрагивают, словно он хочет что-то сказать, выразить мысли и чувства, но никак не находит подходящих слов, сумевших хотя бы отчасти передать только что испытанное. И Ривай прекрасно понимает его ощущения. Он и сам много раз оказывался в положении абсолютного опустошения и тотального перерождения после жемчужин мирового кинематографа.       И, чёрт побери, ему нереально нравится, что он разделил этот момент с Эреном. В голове что-то щелкает, встает на место, запускает определенные механизмы и процессы, и Аккерман решается.       Плевать.       — Спроси меня.       — Что? — после паузы недоумевает Йегер, поворачиваясь к Риваю.       — Спроси меня. Ещё раз.       Эрен слегка хмурится, но тут же широко раскрывает глаза от изумления и взволнованно краснеет.       — Вы пригласите меня куда-нибудь? — повторяет Йегер свой вопрос, на который уже получил отказ, несколько недель назад проиграв спор и сбежав в туалет на середине «Наполеона»[2].       — Да. Я хотел бы пойти с тобой на свидание, — тут же отвечает Ривай, поднимаясь с кресла и усмехаясь благоговейному ужасу на лице Йегера.       — А… а когда?! — вскакивая следом, уточняет Эрен.       — Мы уже на свидании, балда. Я ведь оплатил наши билеты, — проходя вперёд, начинает Аккерман. — Пойдём, перекусим где-нибудь.       Ривай не знает, к чему приведет его решение. Не знает, что ждёт их в будущем. Но он уверен, что не пожалеет.       Ведь те эмоции, что дарит ему Эрен, они…       — Что это значит, Ривай? Это ведь… это знак нашей любви. Почему ты свёл её?! — на лице Йегера настоящий ужас, словно он стал свидетелем страшной трагедии, имевшей к нему непосредственное отношение.       Пожалуй, так и есть. Он ведь не помнит их скандала. Не помнит всех тех грубых слов, брошенных друг другу в запальчивой ярости. Не помнит долгих разговоров со слезами, криками, в запутанных лабиринтах которых они пытались найти компромисс и какое-то здравое решение. Выход. Не помнит окончательного и бесповоротного разрыва, погрузившего Ривая в глубокую депрессию, растянувшуюся почти на полгода, когда он потерял в весе, заработал бессонницу и невралгию и стал «счастливым обладателем» пластикового коробка со снотворным.       Эрен не помнит об этом. Он лишь видит результат, последнюю подведенную черту, на которую Аккерман решился не так уж и давно. Свел татуировку в виде плетеного обручального кольца, как последнее напоминание о самом ярком и невероятно пронзительном любовном романе своей жизни. Свел, чтобы тоже стереть из памяти, вытравить из души, выкорчевать из сердца.       Но Йегер, как и всегда, обошёл его по всем фронтам, проведя просто тотальную чистку собственного неприглядного прошлого. Ривай даже завидует ему. Не помнить всей этой боли, разочарования, злости было бы просто прекрасно.       — Эрен, мы с тобой расстались полтора года назад, — не желая юлить, изворачиваться и притворяться, устало говорит Ривай. — Окончательно. И уже почти год…       — Нет, — отрезает Йегер, мотая головой. — Нет. Нет! Это бред! Я… я даже допускаю, что уволился с работы, но чтобы расстаться с тобой! Херня это!       — Я серьёзно, — начиная раздражаться от собственного бессилия и упрямства бывшего, говорит Аккерман, но Эрен, как маленький ребёнок, упрямо отвергает его слова, чуть ли не уши затыкая.       — Нет! Нет! — твердит словно мантру, а правая нога отбивает нервную чечетку на кафельном полу. — Ты врёшь. Врёшь! Я бы не бросил тебя, я…       — Это я тебя бросил, — перебивает Ривай и даже вздрагивает от того, как резко к нему поворачивается Йегер.       — Что? — неверяще, почти шёпотом спрашивает он, слегка подаваясь вперёд. — Ты? Ты меня бросил?       — Да, — кивает Аккерман, чувствуя, как неприятные мурашки скользят по позвоночнику, — это была моя инициатива.       Эрен замирает на несколько мгновений, а затем снова мотает головой, как китайский болванчик, отводит взгляд и дышит часто и тяжело.       — Нет. Блять, цирк какой-то, — он нервно усмехается, здоровой рукой хватаясь за ткань больничной рубахи у себя на груди. — Это… это не может быть правдой. Сука…       На последнем слове он будто давится воздухом, резко сгибаясь пополам.       — Эрен! — Ривай вскакивает на ноги, хватая лицо Йегера ладонями, и, слегка похлопывая по щекам, тянет вверх, вынуждая смотреть на себя. — Эрен! Эрен, что с тобой?!       Йегер смотрит на него одним глазом с нереально расширившимся зрачком и, широко открыв рот, пытается вдохнуть, словно выброшенная на берег рыба.       — Джефферсон! Кто-нибудь!!! — кричит Ривай, обернувшись к двери, а затем, заметив небольшой пульт на стене, остервенело тычет в кнопку вызова медсестры, безжалостно колотя по хрупкому пластику. — Сюда! Быстрее!       Дверь распахивается меньше чем через минуту, но эти мгновения кажутся Аккерману вечностью. Он не может отвести взгляда от перекошенного ужасом лица Эрена, сильно покрасневшего, судорожно напряженного, от его дрожащей руки, что тянется к нему, словно бы последняя надежда утопающего. Ривая теснит медсестра, врач, Йегера укладывают на кровать, кто-то кричит об уколах, капельнице, висок пробивает настойчивый писк приборов… Вся эта суета вокруг сливается в белый шум где-то на поверхности озера, на дно которого стремительно опускается отступающий к двери Аккерман.       Воздух. Ему самому нужен воздух. Больше, чёрт, как можно больше воздуха.       — Мистер Аккерман…       Кто-то зовёт его, даже, кажется, хватает за рукав, но Ривай, не отзываясь и не притормаживая, бросается прочь. Из палаты, из больницы. Он выбегает на улицу, густо залитую закатным маревом и, бездумно оглянувшись по сторонам, шагает вперёд. Куда? Зачем? Он не знает.       Но остановиться не может.

***

      — Я в заднице.       Где-то на этаже хлопает дверь, звенят ключи, неспешный стук каблуков сообщает о намечающемся вечернем променаде одной из постоялиц отеля. Со столовой противно и едко тянет подгоревшим луком и рыбой. Без умолку бормочет радио, время от времени срываясь на лающий кашель помех.       Аккерман лежит поверх покрывала в собственном номере, не разувшись, не скинув ветровки, не включая света и не раздвигая штор. Темнота за окном проникает и в комнату, затеняя углы, растворяя очертания предметов во мраке.       Ривай смотрит в потолок, рассеянно считая мигания датчика сигнализации.       Сорок шесть. Сорок семь. Сорок…       — Мы предупреждали тебя, — после паузы отзывается Эрвин, шумно выдыхая.       — Да знаю, что теперь с того? — с глухим, за секунду сходящим на нет раздражением отвечает Ривай.       Пятьдесят.       — Не можешь бросить, да?       — Не знаю, блять, я не знаю, — прикрывая глаза ладонью, на одном дыхании бормочет Аккерман. — Это так… Почему всё так сложно?       И правда, почему? Почему каждое решение дается с трудом? Почему не получается отключать эмоции, чувство порядочности? Какого хрена он не может избавиться от гнетущего ощущения сопричастности? Какого-то странного долга, ответственности?       Почему он не может перестать быть собой?       — Мы можем приехать завтра, — после небольшой паузы отзывается Эрвин.       — Спасибо, — тихо отвечает Ривай, — но не надо. Я пока не принял решение. Врач сказал, это была паническая атака из-за стресса. Но то, что я сказал, Эрен понял. Поэтому не знаю, есть ли смысл оставаться теперь.       — Мне жаль Эрена, — твёрдым голосом говорит Смит, — но его беды больше не твои беды. Не инвалид, благо. Сестра скоро вернется. Это не твоя ответственность.       — Он ведь тебе никогда не нравился, — внезапно тихо говорит Ривай, всё также не открывая глаз.       — Что?       — Ты с самого начала не одобрял эти отношения, — поясняет Аккерман как-то сонно. — Говорил, что я наивный идиот. И, когда мы расстались, сказал, что предвидел это… Я никогда не спрашивал, но… Почему? Почему ты так думал?       — Это… странный вопрос сейчас, — отвечает Смит после паузы, и в его голосе легко читается откровенное недоумение. — Звучит, будто готов обвинить меня в чём-то.       — Ладно, похер, забудь…       — Да всё просто, Ривай, — внезапно перебивает Эрвин. — Такие, как Эрен, не созданы для тихого семейного счастья. Это был вопрос времени, когда его потянет на приключения.       Аккерман молчит, думая о том, насколько справедливыми ему самому кажутся эти слова?       Что же нужно было Эрену?       Вот чёрт, этот вопрос не занимал его уже почти год, до этого успев сломать ему всю голову. Ведь он так и не смог понять, что бывший искал. Что Йегер не смог найти в самом Аккермане и в отношениях с ним? Ривай так и не понял, в какой момент они свернули не туда и проложили маршрут к довольно печальному пункту назначения.       — Я позвоню завтра, — прерывает затянувшуюся паузу Эрвин, как всегда четко улавливая настроение внезапно притихшего друга. — Скажешь, что надумал.       — Идёт, — бесцветно отзывается Аккерман и отключает вызов.       Шестьдесят один.       Стянув куртку и скинув ботинки, Ривай поворачивается на бок, закрывает глаза и просит сна без сновидений.       Без воспоминаний.

***

      — Господи, да с ним бесполезно играть вообще, — устало откидываясь на спинку дивана, бросает Эрвин.       — Нет! Нет, Брови, мы так просто не сдадимся! — горланит Ханджи, раскрасневшаяся от пяти банок японского пива, звонко шлепая ладонью по столу. — Давай, у нас последняя попытка!!!       Ривай, вольготно развалившись в кресле и обнимая одной рукой сидящего на подлокотнике Эрена, тихо посмеивается и затем, бросив взгляд на спорящих друзей, украдкой целует оголившийся участок смуглой поясницы с дразнящей ямочкой. Йегер едва заметно вздрагивает, бросает хитрый взгляд через плечо, и снова увлеченно наблюдает за незадачливыми соперниками своего любовника, при этом внимательно следя за временем.       — Итак! — взяв карточку и поправив очки, внимательно вчитывается в написанное Зоэ. — Вопрос номер двадцать шесть. Фильм, в котором Кевин Костнер борется с курильщиками… — она умолкает на несколько мгновений, снова пробегая глазами по строчкам, словно пытаясь убедиться, что все поняла верно. — Чё за бред, вообще?       — «Робин Гуд»[3]? — после небольшой паузы предполагает Смит, приподнимая голову со спинки дивана и озадаченно глядя на напарницу.       — Какой нахер «Робин Гуд», Эрвин? — всплёскивая руками, вопит Ханджи. — Кто там курил?! Король Ричард? Или, может, няня девы Мэриан?       — Ой, к чёрту, — отмахивается Эрвин, наклоняясь к столу и беря свою банку, — это единственный фильм с Кевином Костнером, который я знаю.       — И-и время! — прерывает Эрен, нажимая на паузу таймера. Усмехнувшись протяжному стону поверженной Зоэ, он оборачивается к Риваю и спрашивает: — Ну, мистер Аккерман, у вас есть варианты?       — «Водный мир» Рейнольдса, девяносто пятый год[4], — как на уроке четко отвечает Ривай, не сводя глаз с восторженного лица Йегера. — Фильм на любителя, но мне нравится.       — Браво, — тихо резюмирует Эрен, а затем склоняется, получая нежный, глубокий поцелуй и ненавязчивое поглаживание поясницы.       — Ну-у-у, — тут же подает голос Эрвин, — пожалуй, нам пора. А то тут, кажется, начинается церемония награждения…       Йегер, весело фыркнув, отстраняется и, обернувшись к гостям, смущенно ухмыляется:       — Простите, не смог удержаться…       — Ой, да брось, милый! — вконец опьяневшая Ханджи широко улыбается, помахивая руками. — Мы все уже взрослые люди! Бровастый просто консервативен в этом плане — трахается под одеялом, с выключенным светом и в носках…       — Вот теперь точно пора, — вставая под общий хохот друзей, резюмирует Смит и, протянув руки, помогает Зоэ подняться. — Отличный был вечер, но пора и честь знать.       — Ты по-любому жульничал, Коротышка! — пытаясь сопротивляться настойчивым подталкиваниям в спину, ворчит Ханджи. — Небось сам составлял эти вопросы, читер хренов…       — Нет, Зоэ, просто смирись, что я — бог кинематографа, — с усмешкой триумфатора выходит вслед за гостями Аккерман, прислоняясь плечом к стене в коридоре. — А игру для меня сделали студенты…       — Мы две недели убили на поиски и сочинение оригинальных вопросов! — тут же подхватывает Эрен.       — Вы молодцы, толково вышло, — искренне хвалит Смит, помогая невероятно сосредоточенной Ханджи попасть в рукава пальто.       — Ладно, я пойду уберу всё и посуду помою, — немного неловко говорит Эрен, протягивая руку гостям. — Было очень приятно с вами познакомиться!       — Взаимно, — с доброй улыбкой говорит Эрвин, отвечая на рукопожатие.       — Ой, да к черту этот официоз, иди сюда, сладкий, — повиснув на шее у слегка опешившего, но не перестающего улыбаться Эрена, горланит Зоэ. — Такой душка! Просто горшочек золота для нашего злобного леприкона…       — Ну так что, может, мы задержимся? — с наглой ухмылкой спрашивает Смит у хозяина квартиры.       — Нет, вам действительно пора, — отвечает Ривай, усмехаясь в ответ.       — Увидимся, — бросает гостям Эрен и проходит на кухню.       Он задерживается возле Аккермана на секунду, коротко, но многообещающе поцеловав в губы. Ривай чувствует себя невероятным идиотом, что буквально сгорает от одного поцелуя и жадно пялится вслед молодому любовнику. Будто это не они живут вместе уже больше месяца, практически каждую ночь доводя друг друга до высшей точки острого наслаждения. Будто это не они едва успели принять душ и привести себя в порядок перед приходом гостей, потому что до последнего не могли вылезти из кровати, расцепив объятия и прервав поцелуи.       Ривай смотрит вслед Эрену и смеется над самим собой. Вот уж не думал, что способен на такую безумную привязанность… Сзади раздается смешок, и, обернувшись, он видит кривую, но, впрочем, добродушную ухмылку привалившегося к двери Смита.       — Думаю, в нашем одобрении ты больше не нуждаешься? — слегка понизив голос, уточняет Эрвин.       — Знаешь, может быть, месяц назад я бы ещё… — Аккерман замолкает, а затем растерянно качнув головой, с тихим смешком продолжает: — Да нет, вообще-то, даже месяц назад, даже в тот день, когда я впервые позвал его на свидание… Я бы не послушал вас.       Эрвин продолжает ухмыляться, но его добродушие заметно выцветает, оставляя дежурную улыбку на губах.       — Ривай, он… он, конечно, классный парень, — Смит переводит взгляд на Зоэ, что, кажется, впадает в дрёму, уютно прислонившись к стеллажу с верхней одеждой, — но не забывай, что он невероятно молод. И ещё сто раз может поменять свои приоритеты… Я просто, просто не хочу, чтобы ты…       — Влюблялся в него? — слегка нахмурившись, уточняет Аккерман. — Неужели Эрен производит впечатление легкомысленного подростка?       — Нет, но он всё же подросток, — отзывается Эрвин, не отводя взгляда. — Слегка нестабильный, порывистый. Он ещё не успел наломать дров. Не хочу, чтобы он ломал их с тобой, — он снова ухмыляется, обводя друга выразительным взглядом: — Тебе ведь уже не девятнадцать.       — Я не сужу книги по обложке, — отзывается Аккерман. — И уж тем более — людей по поверхностным наблюдениям.       — Я буду рад, если ошибаюсь, — примирительно добавляет Смит, но сомнение в собственных словах, что явственно читается в его взгляде, оставляет неприятный осадок у Ривая на душе. Обернувшись к постепенно сползающей вниз подруге, здоровяк по-отечески добавляет: — Давай, красотка, поскакали…       — Люби меня нежно, — внезапно затягивает Зоэ, перекидывая руку через плечо подхватившего её Эрвина, — люби меня сладко. И никогда не меня не отпускааай…[5]       — Будьте осторожны, — усмехается Аккерман, закрывая за друзьями дверь.       Глухой щелчок замка погружает коридор в тишину, куда приглушенно доносится шум воды и звяканье посуды с кухни. Ривай не злится на Эрвина, ведь тот был его лучшим другом с самого детства. Они с Ханджи были единственными близкими людьми, искренне переживающими за Аккермана и желающими ему только самого лучшего.       Стоило ли принять предупреждение и опасения друга всерьёз? Аккерман стоит в опустевшей прихожей, не зная ответа. В тот день, около полугода назад, когда Ривай пригласил Эрена на первое свидание, закончившееся сумбурным сексом в этом самом коридоре, он понял, что пропал. Друзьям он признался почти сразу, но реакция их была не такой радостной. И причину такого неоднозначного отношения было не трудно понять.       Когда Ривай в начале семестра рассказал Эрвину и Ханджи о неожиданном студенте, они в один голос твердили, что дело пахнет жаренным и вся эта история о безрассудном потакании низменным желаниям в Мексике ему ещё аукнется. А уж когда он поведал им о настойчивых ухаживаниях Йегера, друзья и вовсе предлагали ему как-нибудь слить настойчивого студента, ставящего под угрозу преподавательскую карьеру Аккермана. Но Ривай с ними не согласился.       Почему? Ответ зарождается где-то на задворках сознания, но пока не формулируется окончательно.       Он заходит на кухню, обводя взглядом высокого красавца, стоящего у раковины и старательно намывающего посуду в желтых резиновых перчатках. Дыхание перехватывает от захлестывающего чувства, понуждающего подойти ближе и прижаться губами к теплому затылку.       — Чёрт, — вздрагивает Эрен, бросая взгляд через плечо, — ты напугал…       Он замолкает, шумно выдыхая, когда Аккерман неспешно прокладывает дорожку влажных поцелуев по кромке воротника домашней футболки. Руки его забираются под ткань, тянут её выше, а сам Ривай опускается на колени, медленно проводя языком над поясом шорт.       — Ах, Ривай, — мелко дрожа и удерживаясь руками за край столешницы, бормочет Эрен, — подожди, я… а-ах…       — Тшшш, — ласково шепчет Аккерман, вызывая мурашки на чувствительной коже бедра, к которой прижимается губами, забираясь пальцами выше, под ткань.       Подняв руки, он стягивает с Эрена шорты вместе с бельем и, согнув его правую ногу в колене, отводит в сторону, поставив её на низкий табурет.       Вид ему открывается шикарный.       — Чёрт, Ривай, перестань, — срывающимся голосом просит Йегер, упираясь одной рукой в навесной шкаф и пряча в сгибе локтя пунцовое лицо.       Аккерман, улыбаясь такой невероятной стеснительности своего молодого любовника, кладет ладони на поясницу Эрена и, с нажимом огладив любимые ямочки большими пальцами, скользит вниз, сжимая смуглую, гладкую кожу, такую горячую… Ривай тянется вперёд, слегка прикусывает левую ягодицу и усмехается пораженному «О-о-ох» сверху. Руки опускаются ниже, ближе тянут бёдра Йегера, понуждая его прогнуться, и нетерпеливо, но осторожно разводят половинки в стороны, предоставляя Аккерману доступ к наиболее интересующим его местам. Слегка наклонившись, Ривай прижимается губами к поджавшейся мошонке, а затем широким мазком языка скользит по всей длине крепко стоящего члена.       — Твою ма-а-а… — давится воздухом Йегер, дергаясь вперёд, но руки Аккермана держат его уверенно, не позволяя отстраниться.       Ривай скользит ладонью между ног Эрена, обводит большим пальцем уже влажную головку, а рот его приступает к другому, невероятно важному занятию. Несмотря на то, что сегодня у них уже был секс, Йегер ощущается не растянутым, дразняще узким, отчего сносит голову и сводит низ живота. Аккерман жадно вылизывает стремительно расслабляющееся колечко мышц, постепенно добавляя пальцы и наращивая темп.       Эрен протяжно стонет, то и дело вздрагивает, чертыхается, а затем заводит руку назад, зарываясь пальцами в волосы Ривая и настойчиво притягивая его ближе. Аккерман настолько возбужден, что игнорирует даже прикосновение все ещё мокрой хозяйственной перчатки. Каждый шумный вздох, каждое нервное подрагивание Эрена эхом откликаются внутри него, отчего собственный член обильно истекает смазкой.       — Ах, я… я по-очти… — выстанывает Йегер, запрокидывая голову.       Ривай тут же отрывается, игнорируя недовольное рычание и полный настоящей ярости взгляд через плечо. Он с силой вжимается больно пульсирующим стояком в горячую, готовую принять его задницу, и жадно целует покрывшуюся испариной шею Эрена.       А потом… смеется. Заливается счастливым хриплым хохотом, крепко обнимая Йегера обеими руками поперек талии и прижимая ещё ближе к себе. Он смеется так громко, сильно, как никогда в своей жизни. Живот начинает болеть, дыхания не хватает, а на глаза наворачиваются слёзы радости.       — Ты… ты чего? — невольно улыбаясь и наконец-то разворачиваясь всем телом, спрашивает Эрен, чей голос все ещё срывается от невосстановившегося дыхания, а на щеках алеет румянец возбуждения.       — Я… — сквозь остаточный смех, пытается ответить Ривай, глядя прямо на Йегера. — Просто… Я, кажется, люблю тебя.       Эрен продолжает улыбаться, а потом удивленно распахивает глаза, подозрительно заблестевшие, и нерешительно уточняет:       — Что? Что ты сейчас сказал?       — Я люблю тебя, Эрен, — наконец-то совладав с эмоциями, серьёзно говорит Аккерман, на лице которого появляется выражение бесконечной, отчаянной нежности, и, взяв лицо любовника в ладони, приближается к его губам. — Люблю.       Вот и ответ на все его вопросы.       Они целуются топко, глубоко, пронзительно чувственно, а затем тихо смеются, когда резиновые перчатки Йегера скрипят на пояснице Ривая из-за крепких объятий.       — И я, — решительно начинает Эрен, заглядывая Аккерману в глаза, — я тоже люблю тебя, Ривай. Очень сильно.       Они перебираются в спальню, где неспешно, нарочито медленно занимаются сексом, снова и снова шепча друг другу слова любви.       Ривай чувствует себя невероятно, пронзительно счастливым и полным жизни.       И хочет, чтобы так было всегда. _____________________________________________ [1] «Ночи Кабирии» — драма Ф. Феллини (1957), главную роль в которой сыграла жена режиссёра Джульетта Мазина. [2] «Наполеон» — немой исторический фильм А. Ганса (1927), который длится 313 минут. Здесь речь идёт о споре, что упоминался во флэшбеке первой главы, когда Эрен, в обмен на приглашение на свидание, заявил, что высидит весь фильм, не покидая кинозала. Но… не смог))) [3] Речь идёт о фильме Кевина Рейнольдса «Робин Гуд: Принц воров» (1991), главную роль в котором сыграл Кевин Костнер. [4] Речь идёт о фильме Кевина Рейнольдса «Водный мир» (1995), где главную роль также сыграл Костнер. [5] Строчка из песни «Love me tender» (1956), ставшая популярной в исполнении Элвиса Пресли