Reboot

      — Привет, можно? — Ривай заглядывает внутрь палаты, не решаясь переступать порог.       Эрен сидит на койке, подсунув подушку под поясницу, и, рассеяно ковыряя гипс здоровой рукой, глядит на экран телевизора под потолком. Он оборачивается на голос, как-то теряется на пару секунд, а затем хмуро и молча возвращается к созерцанию фильма. Аккерман, не получив прямого отказа и пожелания поскорее свалить, всё же открывает дверь, заходя внутрь и проходя сразу к кровати больного.       — Я тут принёс… луковых колец с заправки и газировку, — нарочито бодро говорит Ривай, чувствуя себя откровенно по-идиотски. — Ты же любишь их. Ну… любил.       Эрен медленно оборачивается к нему, слегка поджимая губы и не говоря ни слова. Отек почти сошёл, вернув полноценное зрение и оставив размашистые лиловые разводы синяков. Глаза красные, слегка припухшие. Наверняка проплакал пол ночи. Лицо выглядит ещё более худым и бледным, чем накануне. Видимо, к еде прикладывается неохотно и через раз.       Забавно, что лечение проходит в каком-то неправильном направлении, скорее ухудшая состояние пациента.       Хотя, Ривай не хочет кривить душой и признается сам себе, что это, в основном, его вина.       Джефферсон позвонил ему нынче утром и деликатно выразил свои опасения и сомнения по поводу дальнейших визитов Аккермана. Паническая атака прошла довольно быстро и больше не повторилась, но стало очевидно, что в нынешней ситуации Ривай нисколько не помогает реабилитации Эрена, а, напротив, вызывает непредвиденные ухудшения.       — Возможно, вам будет лучше уехать, — вежливо подытожил врач, впрочем, оставляя окончательное решение за Аккерманом.       Пока оставляя.       Но Ривай и сам решил уехать. И дело было не в том, что ему не жаль Йегера. Напротив, каждая их встреча, разговор, спровоцированные этим воспоминания приводили к тому, что Аккерман сочувствовал бывшему всё больше и больше. Ситуация была действительно страшной — человек за раз лишился значительного куска собственной жизни. Причем, того самого временного промежутка, что был богат на значительные, эмоционально истощающие события, которые сейчас впихивались в него в хронометраже трейлера, всегда щедрого на зрелищные, яркие эпизоды, но при этом лишенного линейного повествования и внятного объяснения происходящему.       Эрен за пару дней заново пережил то, с чем свыкался около двух лет. Отъезд любимой сестры, смерть отца, разрыв с Риваем, уход с работы… Снежный ком невразумительного прошлого летел с горы, обрастая новыми, неприятными фактами, и неумолимо приближался к замершему, растерянному Йегеру, не имеющему ни сил, ни возможности избежать удара или хотя бы смягчить его.       И поэтому Аккерман решил его оставить прямо сейчас. Вряд ли, конечно, что он сможет сделать Эрену ещё больнее, но… Он боялся, что прикипит к нему этой самой жалостью, непрошеным сочувствием, останется рядом из-за чувства вины и ответственности. И чем будет эта связь? Что принесет она им обоим? Стыд, боль, неловкость?       Хватит. Их история не нуждается в новых сюжетных поворотах и альтернативных концовках. Предыдущий финал вышел весьма убедительным.       Но попрощаться… попрощаться всё же стоило. Убегать трусливо и молча было не в правилах Ривая.       — Я не голоден, спасибо, — хрипло отвечает Йегер, снова отворачиваясь к экрану.       Аккерман рассеяно смотрит туда же, с первого кадра узнавая фильм.       — О, «Скарлетт»[1], — слегка улыбается он, отложив нежеланный «гостинец» на тумбочку, — это какая се…       Он даже не успевает договорить, как Эрен внезапно выключает телевизор, отбрасывая пульт на покрывало и буравя гостя требовательным взглядом:       — Зачем ты пришёл?       Аккерман слегка прикусывает нижнюю губу изнутри и, отведя взгляд, неопределенно дёргает плечами:       — Узнать, как ты?       — Мог бы спросить врача, — тут же отвечает Йегер и повторяет с нажимом: — Зачем пришёл?       Ривай слегка теряется от сдерживаемой злости, пропитавшей голос Эрена насквозь, не зная, как лучше говорить с ним, не спровоцировав очередного приступа.       — Насчёт вчерашнего…       — Не утруждайся, — поднимая руку, перебивает Йегер и как-то сникает, недовольно хмурясь и отворачиваясь в сторону окна. — Я позвонил Мике, и она всё подтвердила. И про себя, и про… отца. И про нас.       Последние слова он произносит почти шёпотом, словно так они перестанут быть такими страшными для него.       На какое-то время воцаряется неловкая пауза, нарушаемая лишь тихим шорохом, с которым Эрен нервно колупает несчастный гипс.       — Она, правда, не знает причину, — тихо начинает Йегер, так и не глядя на Аккермана. — Сказала, что все случилось после её отъезда, по телефону я ей так ни хрена и не объяснил, а когда приезжала в гости — просто отказывался говорить об этом.       Он снова умолкает, а затем оборачивается к Риваю, словно ища у него ответа:       — Странно, да? Она ведь мой лучший друг. Почему я не рассказал ей?       У Аккермана есть вполне убедительная версия на этот счёт, но озвучивать Йегеру он её не собирается.       Стыд. Стыд делает из лучших друзей долбанных мистификаторов, талантливых иллюзионистов, умело прячущих козыри в рукаве и вытаскивающих кроликов из шляпы. Всё, что угодно, лишь бы не признаться в собственном проколе.       — Так зачем ты пришёл, Ривай? — как-то устало спрашивает Эрен, опуская взгляд на собственные руки. — Раз уж мы всё выяснили… полтора года назад.       — Я пришёл попрощаться, — после небольшой паузы говорит Аккерман, невольно подмечая слегка дрогнувшие смуглые пальцы, — возвращаюсь в город. Там работа, другие дела…       — Да, конечно, — деланно улыбаясь, кивает Йегер, — это важно.       Ривай ждёт, что он добавит что-то ещё, но проходят невыносимо долгие и пустые мгновения тишины, и он понимает, что разговор закончен, толком и не начавшись.       — Поправляйся, Эрен, — говорит Аккерман, кивая самому себе. — И береги себя.       — Спасибо, — отвечает тот, так и не подняв взгляд, — ты тоже.       Аккерман рассеяно хлопает себя по карманам, нащупывая ключи от машины, а затем, развернувшись, шагает к выходу из палаты.       — Может, ты скажешь, почему? — внезапно спрашивает Эрен, останавливая Ривая у двери. — Почему бросил?       В голосе отчетливо слышна обида. Злость. Боль.       Это даже забавно, ведь право на такие эмоции по поводу их расставания имел только Аккерман.       — Знаешь, — он смотрит через плечо, кривовато ухмыляясь, — это, пожалуй, единственное, что тебе точно не стоит вспоминать.       Пару секунд наблюдает за обескураженным лицом Эрена и, коротко кивнув, выходит из палаты, закрывая за собой дверь. Он делает шаг, другой, третий, увеличивая расстояние между собой и Йегером. Между собой и прошлым, наполненным самыми разными, противоречивыми и несомненно яркими эмоциями, но имевшим исключительно кислое послевкусие.       Ривай шагает прочь и искренне надеется, что это их прощание было действительно последним.       Ещё одного раза он просто не перенесёт.

***

      Погрузив свой незамысловатый багаж в машину, Аккерман ещё раз оглядывается на здание больницы. Воображение так и подрисовывает киношные кадры, вроде застывшего у окна Эрена, с болью и осуждением во взгляде провожающего своего бывшего.       Но на деле палата Йегера находится на другой стороне больницы, и Ривай прекрасно знает, что сейчас тот посещает сеанс психотерапевта. Того самого Кроули, на чьем лице все ещё виднеется отпечаток собственного ботинка.       Покинув Эрена, Аккерман зашёл и к Джефферсону, предупредив, что уезжает, и вежливо попросив ему больше не звонить. Он умывает руки, признавая, что пользы от него в данной ситуации никакой, а вот вред может быть довольно ощутимый. Врач с ним согласился, поблагодарил за помощь, извинился за причиненные неудобства и пожелал хорошей дороги.       Вот и всё.       Никто не упрашивал его остаться, повременить, подумать. Никто не ставил ему это в вину, не упрекал, не играл на его жалости, не шантажировал. И то, что Ривай в принципе задумывался о подобных вариантах развития событий, бесило его самого невероятно. Ему ведь нужно радоваться. Он свободен, никому ничем не обязан и никто от него не ждал ничего иного.       Бинго.       Кивнув самому себе, Аккерман забирается в машину и через несколько минут неспешно покидает парковку мотеля, выезжая на дорогу к шоссе. Через пару часов он будет дома. Примет душ, пообедает, позвонит в университет, сообщив, что готов выйти на работу с понедельника, а вечером, возможно, встретится с друзьями в каком-нибудь баре и от души посмеется над нелепостью сложившейся ситуации.       Да, все вернется на круги своя.       Яркое солнце щедро освещает широкую серую ленту шоссе, петляющую между обширных, зеленеющих свежей травой полей с редкими островками высоких деревьев. В небе, таком пронзительно голубом, то тут, то там проносятся живые облака стрижей. Ривай слегка опускает стекло, впуская свежий мартовский воздух, тут же взъерошивший его волосы и наполнивший салон запахами робкого цветения.       Новой весны.       Аккерман любил дорогу в такое время года. Нет удушливой летней жары, превращающей салон в консервную банку, нет непрекращающихся ливней, слепящих лобовое стекло и затормаживающих путь, нет гололеда, устраивающего с каждым авто игру в кёрлинг.       Весна подходила для дальних поездок просто идеально, настраивая на романтический лад, увлекая путника своими обещаниями скорого лета, долгожданного отдыха, каких-то перемен. Ривай чуть более расслабленно устраивается на сидении, одной рукой удерживая руль, и включает радио.       — Я могу не спать ночь напролёт, чтобы слушать твоё дыхание, — доносится из динамиков легко узнаваемый голос Тайлера[2], — смотреть, как ты улыбаешься во сне, блуждая по царству грёз…       Босая ступня медленно и игриво проезжается по его бедру, целенаправленно скользя всё выше.       — Эрен, — пытаясь скрыть улыбку, строго начинает Аккерман, — я же просил не отвлекать от дороги…       — А я просил не надевать эту секси-футболку, — парирует Йегер, большим пальцем ощутимо надавливая Риваю на ширинку. — Она меня заводит с пол оборота.       — Тебя всё заводит, — перехватив ногу парня, хмыкает Ривай. Подняв выше и быстро наклонившись, бегло целует родинку прямо на щиколотке и бросает короткий взгляд в сторону резко притихшего Эрена: — Потерпи до Портленда, ладно?       Говорит назидательно, проявляя чудеса выдержки и терпения и напоминая Йегеру (а главное — самому себе), что он взрослый мужчина и в состоянии держать свои желания под контролем. Но внутри… Внутри все взрывается, тает, переворачивается от одного только взгляда на Эрена. Сейчас лишь середина апреля, а он уже успел неплохо загореть, дразня вкусным смуглым оттенком кожи. Волосы местами выгорели, поблескивая золотистыми прядками, а нос и щеки усыпали горячо любимые веснушки, которые Ривай был готов целовать до умопомрачения. Такой тёплый, солнечный. Родной.       Да, Йегер просто с ума сводил. Громким смехом, эмоциональной манерой речи, страстностью, трогательной привязанностью и заботой. Он оказался невероятно интересным собеседником, имевшим на все свой взгляд и мнение, и порой они могли болтать о чем-то до самого утра, сидя на собственной кухне или, в тёплую погоду, прогуливаясь по городу. С Эреном было чудо как легко и хорошо. Аккерман никого не подпускал так близко, никого не ощущал так полно. Два года отношений пролетели одним мигом, наполненным любовью и страстью до краев.       Эрен счастливо улыбается и, удивительно ловко перекрутившись на сидении, даже не отстегивая при этом ремня безопасности, звонко чмокает Ривая в слегка заросшую щетиной щеку:       — Умеешь подогревать интерес.       Снова плюхнувшись на сидение, он продолжает улыбаться, рассеянно глядя в окно.       — Далеко ещё нам?       Аккерман, не отрываясь от дороги, вытаскивает из кармана на двери потрепанную бумажную карту, бывшую неизменным объектом для стеба со стороны Эрвина и Ханджи, и, быстро определив их примерное положение, отвечает:       — Около часа примерно, — вернув свой старомодный навигатор на место, он невольно усмехается: — Всё ещё не верю, что ты уговорил меня поехать в Портленд ради выпивки…       — Эй! — вполне натурально возмущается Йегер, поворачиваясь к любовнику. — Это ежегодный Весенний фестиваль пива и вина! Дегустация напитков, сыра, живая музыка! Это того стоит…       — Ты же ни разу там не был, — с сомнением глянув на Эрена, возражает Ривай, — откуда ты знаешь, что это не будет жалким сборищем алкашей, со вкусом заблевывающих окрестности под бренчание пары балалаек?       — Чёрт, — хохочет Йегер, с обожанием глядя на Аккермана, — так это будет даже веселее!       Ривай лишь качает головой, убеждаясь в безнадежности своего спутника, и с улыбкой продолжает следить за дорогой. Эрен, отсмеявшись, тянется к невнятно мямлящему радио, прибавляя громкость.       — О! Это же Аэросмит! Для «Армагеддона»[3] писали… — как всегда воодушевленно комментирует Йегер и, прикрыв глаза, тихонько подпевает: — Я лежу так близко, что чувствую биение твоего сердца. И мне интересно, что тебе снится, — посмотрев на повернувшегося к нему Аккермана, Эрен с невероятной нежностью, смягчающей взгляд и оседающей трогательной улыбкой на губах, шепчет: — Может быть, ты грезишь обо мне?       Двигающаяся по встречке машина сигналит слишком медленно плетущемуся грузовику, вырывая Ривая из воспоминаний. Чувствуя, как опасно трясутся руки, он осторожно выруливает на обочину, останавливая машину и откидываясь на спинку.       — Я целую твои глаза, — продолжает бередить душу Тайлер, которому и дела нет до метаний Аккермана, — и благодарю бога за то, что мы вместе. Я просто хочу, чтобы этот миг длился вечно…       Ривай прячет лицо в ладонях, задерживая дыхание. Руки скользят вниз, пытаясь сбросить, безжалостно содрать это напряжение, странное волнение, окутавшее его с головы до ног, и останавливаются на губах, сдерживая их дрожь. Аккерман смотрит на уходящую вдаль дорогу и не может избавиться от неприятно скручивающего ощущения у себя в животе. Словно кто-то решил пробить, пробуравить ту толстую стену, что он выстраивал с таким трудом и усердием последние полтора года, пряча за неё своё разочарование, боль и тоску.       — Я всё равно буду скучать по тебе, и не хочу пропустить… — радио выключается довольно сильным и громким нажатием кнопки, явственно выдающим внутренний разлад.       Ривай сидит ещё какое-то время, бесцельно осматриваясь по сторонам, а затем снова выезжает на дорогу, беря себя в руки.       Прошлое должно остаться в прошлом. Ничего нельзя вернуть, а потому не стоит об этом и жалеть, напрасно вгоняя самого себя в подавленное состояние. Нужно жить настоящим и дорожить тем, что имеешь. Поэтому, когда до города остается не более получаса езды, он жмёт на один из номеров быстрого набора и, дождавшись вполне радостного «Привет, неужели ты позвонил?», спрашивает:       — Не против моей компании на вечер?

***

      Поднявшись на десятый этаж, Ривай подходит к приятного охрового цвета двери и коротко зажимает кнопку звонка. Мелодичная трель убегает вглубь небольшой квартиры, что отзывается приближающимся звуком шагов.       — Привет! — мягко улыбается Итан, отступая и позволяя Аккерману пройти внутрь. — Ужин ещё не совсем готов, ты так внезапно…       — Ничего, — отмахивается Ривай и тянется за приветственным поцелуем.       Приятно. Тепло. Как возвращение домой после долгих скитаний (и пусть скитания эти были по далеким экзотическим странам, кружащим голову и оседающим сладким дурманом на коже).       Отбросив бредовые мысли, раздевшись и помыв руки, Аккерман проходит на кухню, с удовольствием вдыхая ароматы букета специй, который Итан так умело добавлял в свои блюда.       — Я уже и не надеялся, что ты позвонишь, — с заметной иронией в голосе говорит хозяин квартиры, включая чайник и вытаскивая заварку из навесного шкафчика. — Умеешь исчезать.       — Прости, замотался, — отвечает Ривай, садясь на табуретку у барной стойки, замещающей обеденный стол.       Итан лишь качает головой, слегка улыбаясь, и возвращается к готовке.       После расставания с Эреном он довольно продолжительное время в принципе не был способен на общение с кем-либо, кроме студентов, коллег и друзей, будучи абсолютно эмоционально уничтоженным. Ничто его не радовало и не интересовало. Он чувствовал непреодолимую скуку и безразличие ко всему вокруг, не понимая, как, а главное, зачем двигаться дальше.       «Всё наладится», «время лечит», «это пройдёт» — если бы ему платили по доллару каждый раз, когда кто-то пытался растормошить его подобным, он давно выкупил бы какой-нибудь необитаемый остров и свалил туда, подальше ото всех не дипломированных психологов с их невероятно ценными советами и умозаключениями.       Да, Ривай и сам знал, что жизнь не закончилась, не остановилась из-за разрыва с Эреном, но… но как можно было двигаться дальше, чему-то радоваться, к чему-то стремиться, когда внутри всё было разорвано в клочья, перемолото через мясорубку, сожжено и развеяно, так что осталась лишь зияющая пустота, словно чёрная дыра, затягивающая в себя всё мало-мальски стоящее и хорошее. Он был растерян. Словно доехал до густо разветвленного перекрестка без карты, компаса и каких-либо указателей, имея топлива всего на одну поездку. И теперь, когда большая часть жизни осталась за спиной, а будущее как никогда пугало неопределенностью, так страшно было выбрать не ту дорогу. Рисковать уже не хотелось. Как и поддаваться порывам, нырять в омут с головой, становится жертвой аффекта…       — В конце месяца в Чикаго будет неплохая выставка в галерее у Джошуа, — не отрываясь от добавления ароматного соуса во все ещё не узнанное гостем блюдо, говорит Итан. — Он пригласил нас обоих, но я пока не дал ему ответа, решив сначала обсудить с тобой…       Вот оно. Именно благодаря этой черте характера Аккерман понял, что с этим человеком им может быть по пути. Итан был ровесником Ривая, старшим администратором дорогого отеля в центре города, спокойным, уравновешенным мужчиной, живущим, руководствуясь исключительно рассудком. Никаких порывов, спонтанных решений и неоправданных рисков.       С ним было спокойно. С ним было надёжно. Именно этого и искал потерянный Аккерман.       Итан был чуть выше ростом, с русыми волосами короткой, аккуратной прически, хорошим телосложением, приятным голосом, никогда не повышающимся в присутствии посторонних, мягкими, но не женственными чертами лица. Он был отличной парой.       Эрвин с Ханджи так и сказали — «отличная пара». И Ривай с ними согласился. После кошмара, пережитого с Эреном, он вообще к словам друзей стал относиться иначе. Ему стало казаться, что, по крайней мере, Смит точно, а, может, и Зоэ, действительно видели Йегера лучше, чем он. Его глаза были затуманены страстью и любовью, помешавшими разглядеть то, что безжалостно распороло его сердце спустя шесть лет.       И такая положительная оценка Итана ускорила сближение Аккермана с ним. Они ходили в музеи, на арт-показы старых фильмов, в рестораны и пару клубов, ездили на пикник за город в компании друзей, постепенно и неумолимо сближаясь. Около полугода назад у них наконец-то случился секс, оставивший смешанные впечатления, но со временем и эта сторона их связи наладилась, они притерлись друг другу, поняли, что кому нравится. Ривай знал, что он по-настоящему симпатичен Итану, что тот заинтересован в развитии их отношений, только вот…       — Пахнет от тебя как-то странно… — улыбнувшись через плечо, говорит хозяин квартиры, поворачивая ручки на плите. — Луковыми кольцами, что ли?       — Да, — потирая шею, отвечает Ривай, с виноватой улыбкой глядя на собеседника, — перехватил парочку на заправке.       — Неужели было не дотерпеть до ужина, — включает свой воспитательный тон Итан, приоткрывая духовку и заглядывая внутрь, — ты же знаешь, что в нашем возрасте такая пища уже не проходит бесследно…       Зануда. Итан был страшной занудой, педантично воспитывающей и так достаточно педантичного Ривая. Аккерман и сам был приверженцем множества правил и установок, очень трепетно относился к личной гигиене и чистоте собственного жилища, старался следить за режимом, не злоупотреблять спиртным, поддерживал хорошую физическую форму. Но шесть лет жизни с несуразным ходячим торнадо, показавшим ему, что правила созданы, чтобы их нарушать и нарушать весело, не жалея о содеянном, свой эффект возымели, взрастив в нём маленькие слабости, вроде вредных хрустяшек с заправки или баночки газировки при посещении кинотеатра.       — Они готовят их на фритюре, Ривай, — делая страшные глаза, продолжает лекцию Итан и тихо гремит посудой, накрывая на стол. — Прогорклое масло, которое меняется не по правилам санпина, прыщавые подростки на раздаче, не моющие руки после туалета, лошадиная доза холестерина…       — Ладно-ладно, я понял, — в сдающемся жесте поднимая руки, перебивает Аккерман, примирительно улыбаясь. — Да и съел-то всего два колечка, честное слово.       — Ещё и ради двух колечек!       — Да нет, я покупал больше, но не для себя… — он договаривает, упираясь взглядом в стол, и буквально слышит, как шевелятся шестеренки в голове Итана.       — А для кого тогда? — слегка склонив голову набок, спрашивает он, наконец-то ставя перед Аккерманом тарелку салата с запеченным лососем, оформленного не хуже, чем в ресторане. — Кого ты навещал в эти дни?       Ривай Итану толком ничего не объяснил, бросил сообщение, что несколько дней будет занят за городом. Тот, будучи человеком ненавязчивым и уважающим личное пространство, лишь пожелал удачи и попросил не пропадать совсем, изредка сообщая о том, как идут дела. Что Аккерман, к слову, так и не сделал.       — Эрена, — не желая врать, отвечает Ривай, мастерски игнорируя слегка превысивший обычную громкость звук, с которым между тарелками опустилась бутылка пино-нуар. — Он попал в серьёзную аварию, был без сознания. А на вытащенной сим-карте оказался только мой номер. Вот.       На кухне воцаряется странная тишина, нарушаемая шуршанием салфеток, тихим позвякиванием вилок и негромкими глотками прекрасного образчика бургундских виноделен. Аккерман в свое время рассказал Итану об Эрене почти все. Ему хотелось как-то объяснить и оправдать свою замкнутость и недоверчивость. Поэтому он честно рассказал новому любовнику о своем невероятном романе, унесшим с собой слишком многое. Слишком важное.       Итан эту историю воспринял хорошо, возможно, был непривычно молчаливым в тот день, о чем-то основательно размышляя и делая одному ему известные выводы, но, по итогу, стал терпимее относиться к холодности Ривая, к его невероятно крошечным и медленным шагам на сближение.       Учиться заново доверять кому-то, раскрываться полностью, показывая свои недостатки и слабости, было сложно. Слишком сложно. И Итан это понял, услышав по-настоящему печальную историю Аккермана.       Поэтому сейчас такое заявление наверняка воспринималось собеседником странно.       — А как же его сестра? — видимо, выудив из памяти релевантную сейчас информацию, уточняет Итан. — Почему не она поехала к нему?       — Микаса сейчас в Шанхае, — не отрываясь от стремительно теряющего вкус ужина, отзывается Ривай. — Но я больше к нему не поеду. И он меня… нас не побеспокоит, — договорив, он всё-таки поднимает взгляд, без особого удивления видя хмурую складку меж светлых бровей, и ободряюще улыбается.       — Мне это не нравится, — только и отвечает Итан, делая глоток вина и не глядя больше на своего гостя.       Они не были парой в классическом понимании этого слова. Не жили вместе, не планировали совместных отпусков. Не обсуждали будущее, не ставили фото друг друга на рабочие столы ноутбуков, не знакомились с родней. Единственное, озвученное с самого начала правило и ограничение — связь с другими. Здесь и Ривай, и Итан оказались достаточно брезгливыми, консервативными, не желающими ощущать в постели фантомное присутствие кого-то третьего.       У Итана это было связано с понятиями половой гигиены и общей порядочности, а у Аккермана…       «Это ничего не значило! Слышишь, Ривай?! Блять, прошу!!! Выслушай меня!!! Это ошибка! Ошибка…»       Аккерман слегка дёргается, крепче перехватывая вилку и сжимая челюсти. Нет, нет, нет. Он не будет вспоминать. Не будет думать.       — Знаешь, кто остановился у нас вчера? Тот актёр, над которым ты…       Подняв взгляд на Итана, беззаботно, словно бы и не было странных вопросов и не менее странных ответов несколько минут назад, заводящего разговор о работе, Ривай как никогда четко понимает две вещи.       Первая — почему он выбрал именно Итана. Боже, это было даже смешно, но любой человек, вознамерившийся найти полную противоположность Эрена, указал бы на него. Светлые волосы, непримечательного цвета глаза, средний рост — всё это было невероятно далеко от внешности Йегера, такой запоминающейся, выжженной на подкорке с надежностью клейма. Характеры их тоже разнились, причем практически диаметрально. Плавность вместо резкости, спокойствие вместо взбалмошности, определенность вместо импровизации, умиротворенность вместо страстности.       Ривай выбрал человека в чертах, голосе, поведении которого не смог бы встретить и намёка, слабого отголоска своего прошлого. Прошлого, не желающего быть преданным забвению.       Но именно эта совершенная непохожесть Итана на его бывшего проясняет второе — почему Аккерман не стремится сблизиться, сделав их отношения куда более стабильными и серьезными.       Ривай знал, что обманывает себя. Ему не нужен был Итан. С ним было приятно, нескучно, интересно.       Но… с ним было не так.       Сколько раз Аккерман использовал байки о всё ещё тяготящем его разрыве и опаске перед отношениями, чтобы отстраниться, задержать их на стадии приятного, но ничего не навязывающего совместного времяпровождения? Да, это было низко и подло. И Ривай этим не гордился.       Но ровно насколько он не хотел оставаться один, ровно настолько он не хотел провести всю оставшуюся жизнь в удобных, но пресных, не трогающих его по-настоящему отношениях. Нет. Итан не заслуживал такого «выгодного» соседства. И, Аккерману хотелось верить, что и он сам заслуживал чего-то лучшего.       Поэтому стоило наконец-то собрать волю в кулак и сказать все как есть, освободив их обоих от пусть и приятной, но бесперспективной связи.       — Знаю, о чем ты думаешь, — неожиданно доносится тихое, а затем Итан, отложив салфетку и убрав посуду, подходит к Риваю, ласково кладя ладони ему на затылок и даря чувственный поцелуй с насыщенным привкусом пино-нуар. — Поговорим об этом завтра, хорошо?       Аккерман кивает, послушно откладывая эти мысли до следующего раза, и притягивает небезразличного ему человека ближе, ищуще забираясь ладонями под ткань домашнего джемпера.       Где-то в глубине его сознания раздается полный боли и злости голос Эрена. «Может, ты скажешь, почему? Почему бросил?».       Но Ривай лишь поднимается со стула и, не разрывая объятий, переходит с Итаном в спальню. Он избавляет их обоих от одежды, нежно, но настойчиво оглаживая крепкое тело со светлой, лишенной родинок и каких-либо меток кожей, целует тонкие, прохладные губы Итана, зарывается носом в затылок, пахнущий дорогим шампунем, шепчет его имя и молит самого себя выкинуть все мысли о том, другом человеке.       Этажом выше включается радио, издевательски хрипящее голосом гребаного Тайлера. ____________________________________________________ [1] «Скарлетт» — четырёхсерийный телевизионный фильм 1994 года по одноимённому роману Александры Рипли. [2] Речь идёт о песне «I Don’t Want to Miss a Thing» группы Aerosmith, солистом которой является Стив Тайлер. [3] «Армагеддон» — фильм 1998 года Майкла Бэя.