Reboot

      — Эта женщина никогда не привыкнет к тому, что мне хорошо под сорок и я могу не спать после десяти вечера, — плюхаясь в ворох подушек на полу, мученически стонет Ханджи.       — Она просто за тебя переживает, прояви терпение, — примирительно говорит Ривай и, удобнее откинувшись на спинку дивана, приподнимает руки, позволяя Итану положить ноги к себе на колени. — Ты совсем перестала к ней ездить, она скучает…       — Потому что каждый наезд домой превращается в смотрины великовозрастных соседских сынков, бесконечные скандалы из-за моих отказов и долгие мучительные примирения с домашней настойкой и поминанием покойного папеньки, — на одном дыхании выдаёт Зоэ, прикрыв глаза ладонью. — Я знаю, что ей скучно и одиноко, но… ух, порой мне просто не хватает терпения.       — Выходи за меня, — присаживаясь рядом с подругой, бодро предлагает Эрвин, — это сразу решит кучу твоих проблем.       — О да, — не скрывая сарказма, отзывается Ханджи, поворачиваясь набок, лицом к телевизору, — всего лишь придется сыграть большую греческую свадьбу, обустроить семейное гнездо и как можно скорее предъявить маме троих пышущих здоровьем богатырей, что непременно должны унаследовать фамильный нос Зоэ.       — Ну… тогда, пожалуй, оставь меня на крайний случай, — после недолгих раздумий отвечает Смит, тихо посмеиваясь вместе с остальными, а затем, обернувшись на Итана и Ривая, спрашивает: — Включаю?       — Да, давай уже, — бубнит Ханджи, подтаскивая к себе миску с начос.       Эрвин запускает Ди-Ви-Ди-проигрыватель и удобнее устраивается на подушках. На экране возникает чёрно-белое изображение дороги, поверх которого последовательно сменяются вступительные титры, оповещая зрителей о начале киношедевра Ромеро[1].       Машина Джонни и Барбары скользит по шоссе в сторону кладбища, а Ривай, видевший этот фильм около дюжины раз, переводит взгляд на Итана, внимательно следящего за сменяющимися кадрами. Экран бледно освещает красивое, спокойное лицо, тонкие руки, что он заложил за голову, слегка растрепавшиеся волосы.       С момента прощания с Йегером прошла почти неделя. Те тревожные размышления, что крутились в голове Аккермана и наталкивали на мысль о необходимости расставания с Итаном, как-то осели, поутихли, больше не будоража его сознание и не расстраивая чувства.       Итан, заметив эту непривычную задумчивость и немой вопрос в глазах Ривая, словно что-то понял тогда. Но спрашивать и выдвигать какие-либо предположения не стал, давая Аккерману возможность разобраться в сложившемся сумбуре самостоятельно и принять верное решение.       И Ривай решил, что пока не готов расстаться с Итаном. Не то чтобы их отношения внезапно стали для него важнее, ценнее, или же он увидел их возможное развитие. Нет. Просто в душе поселилась странная, не проходящая тоскливость. И совершенно не хотелось оставаться в таком раздрае одному.       Ему нужно было ещё какое-то время. Ещё немного.       Был ли он трусом? Наверное, но об этом думать пока не хотелось.       — Ну да, конечно, чувак, — фыркает Ханджи, размахивая надкусанным чипсом, — просто игнорируй рандомно включившееся радио. Такое бывает сплошь и рядом, угу…       — Он просто следует сценарию, — приглушенно отзывается Эрвин. — Наверняка у него там важнейшая роль — сдохнуть первым.       Ухмыльнувшись, Аккерман нежно поглаживает ноги Итана, слегка массируя ступни в шерстяных носках. У того всегда мёрзли ноги, стоило отключить в квартире отопление. Ривай невольно думает о том, что и сам мерзляк.       Может, поэтому им вместе недостаточно хорошо? Они оба холодные, рациональные, скупые на эмоции. Уставшие от жизни и практически не умеющие больше удивляться. Что они могут дать друг другу?       Хочется фыркнуть такой нелепице, но в голову так не кстати лезут мысли о том, как грел свои замерзшие конечности, крепко прижимаясь к смуглому, вечно горячему телу с упругой бархатистой кожей. Как тот фыркал в ответ, обзывал ледышкой, но с готовностью обнимал, перехватывая ладони, переплетая пальцы…       — Эрен, передай сок, — тихо просит Ривай и лишь по слегка вздрогнувшей Ханджи понимает, что именно только что ляпнул.       Аккерман чувствует себя нашкодившим щенком, пойманным на месте преступления. И наверняка и выглядит так же. Эрвин и Зоэ молча и нарочито внимательно смотрят в экран, а его прокол становится слоном в комнате, которого все упорно игнорируют, делая вид, что крайне увлечены происходящим в древнем ужастике. Ривай бросает взгляд на Итана, но тот лишь молча протягивает коробку сока. Хочется верить, что он просто не услышал, не обратил внимания, но, судя по тому, что не смотрит в глаза и не говорит ни слова, — все с точностью наоборот.       Перехватив сок, Аккерман осторожно снимает с себя ноги Итана, не чувствуя никакого сопротивления или замешательства с его стороны, и выходит на кухню. Включив свет и подойдя к барной стойке, раздраженно шлепает коробкой по столешнице и, вцепившись в её край руками, прикрывает глаза.       Ёбаный стыд. Всё выглядит так, будто он гуляет налево так часто и долго, что уже не может различить своих любовников, позорно и нелепо путая их имена. Дерьмище. Просто дерьмище.       Ривай не думал об Эрене все эти дни. Специально гнал из мыслей, воспоминаний, ассоциаций и гребаных снов, выматывая себя работой, общением со студентами и друзьями так сильно и укладываясь спать так поздно, чтобы просто отключаться на подобие компьютера без каких-либо нежеланных образов. И у него почти получилось. К концу недели даже не приходилось повторять осточертевшую мантру «Не думай о Йегере, не думай о Йегере» и удалось спокойно насладиться обществом любовника и друзей. Произошедшая нелепица с аварией и амнезией, отдаляясь, тускнела и таяла на глазах, отпуская Аккермана и позволяя взглянуть на ситуацию трезвым, холодным взглядом. С Эреном все кончено. Давно и окончательно. И то, что они снова встретились при таких странных обстоятельствах, — не должно что-либо изменить.       Проблемы Йегера больше не его проблемы. Он сам отказался от присутствия Ривая в своей жизни. И тут нечего обсуждать и не о чем жалеть. Эти здравые рассуждения успокаивали, позволяли дышать глубже и двигаться вперёд увереннее.       Прошлое должно остаться в прошлом.       Да, Аккерман почти справился.       Но всё испортил сраный звонок нынче утром.       — Можно? — приоткрывая дверь и вежливо останавливаясь на пороге, интересуется Эрвин.       В голосе нет осуждения или строгости, но лицо достаточно серьёзное, как, по всей видимости, и предстоящий разговор.       — Да, — на выдохе отвечает Ривай, всё-таки открывая злосчастную коробку сока и делая пару глотков.       — Ты с ним виделся? — тут же начинает Смит, так и оставшись у двери и своеобразно забаррикадировав её собственным телом.       — Нет.       — Созванивался?       — Нет, но сегодня мне позвонили из больницы, — потирая шею и утыкаясь взглядом в столешницу, отвечает Аккерман. — Его выписали.       — Почему они позвонили тебе? — наконец-то роняя образ плохого копа, недоумевает Эрвин.       — Не знаю, видимо, тот врач, — Ривай пытается вспомнить фамилию, но такая информация в его голове никогда не держалась, — тот, что лечил Эрена, в общем. Он наверное не вычеркнул меня из контактов. Звонила какая-то медсестра. Сказала, что при выписке пациентов с травмой головы они всегда сообщают родным.       — Почему не сестра? — этот вопрос уже по-настоящему бесит Аккермана, но он лишь пожимает плечами:       — Не знаю. Может, не ответила из-за разницы во времени…       После звонка Ривай около часа не мог взять себя в руки. Он то вставал, то садился обратно в кресло, где его и настиг нежеланный вызов, пытаясь унять обезумевшее сердцебиение и собрать мысли в кучу. Эрена выписали. Он уже на пути в город. Аккерман не знал, где именно сейчас обитает бывший, но размеры их родного городка вдруг показались невероятно крошечными, буквально душащими, и все переулки, улицы и проспекты внезапно стали слишком узкими и тесными, а главное, угрожали столкнуть с прошлым лицом к лицу.       До аварии Йегера, а именно, весь последний год, Ривай не боялся подобной встречи. Внутри все было глухо, мертво по отношению к бывшему. Но сейчас! Сейчас, зная, что в голове, чувствах и воспоминаниях Эрена всё иначе… Зная, что Йегер все ещё любит и хочет его, а главное, не видит к этому никаких препятствий… Сейчас эта встреча могла обернуться чем угодно, и Аккерман не был уверен, что хочет устраивать самому себе такие экстремальные проверки.       Они молчат какое-то время, а затем, нахмурившись, Ривай тихо спрашивает:       — Дерьмово выглядело, да?       — Более чем, — честно отвечает Эрвин. — Ты ему не сказал про звонок?       — Нет, — отрицательно качает головой Аккерман. — Когда я приехал сюда после больницы, то пообещал Итану, что Йегер нас не побеспокоит больше.       Смит молчит, а затем, приоткрыв дверь и уже шагнув в проём, оборачивается и бросает:       — Этого ты не можешь обещать.       Ривай остается на кухне один.

***

      Аккерман заходит в мужской туалет и тут же застывает у двери. Тянет травкой. Отчетливо и сильно. Какого хрена?       Шорканье кроссовок по старой плитке и звук слива во второй кабинке от входа позволяет достаточно быстро обнаружить обнаглевшего камикадзе.       — Дверцу открывай, — тихо говорит Ривай, сопровождая речь тактичным постукиванием, — а то сам вынесу.       Тихо щелкает замок, и протяжный скрип медленно открывает обзор на порядком струхнувшего третьекурсника из новой группы Аккермана. Сидит он на опущенной крышке унитаза, самокрутка наверняка уже покоряет просторы канализации, но дымовая завеса и красные глаза говорят о многом.       — Где косяк? — тут же спрашивает Ривай, сложив руки на груди и буравя студента тяжелым взглядом.       — Что? — вполне достоверно удивляется парень. — Не понимаю, о чем речь, профессор.       У профессора тем временем дёргается щека. Эти слова, это деланное недоумение, эта невинность во взгляде… Аккерман отступает назад, понимая, что вспоминает о другом человеке, когда-то проворачивающем с ним подобные трюки.       — Выходи, — говорит тихо, не глядя на парня.       Тот медлит, но затем всё-таки встаёт, рассеянно приглаживая волосы и слегка улыбаясь.       — А теперь марш к ректору, — спокойно продолжает Ривай.       — Что? — снова изображает дурачка горе-растаман, озадаченно глядя на Аккермана. — Зачем это?       — Затем, что ты провонял весь туалет и в конец охренел, — отзывается Ривай.       — А чем докажете? — внезапно хорохорясь и отчаянно стараясь не сползти на пол, интересуется студент. — У вас ничего на меня нет…       Да, мозги торчку отбило напрочь. Судя по тому, как он уверен в себе, обыск карманов и рюкзака ничего не даст. Но Аккерман слишком хорошо знает их привычки и повадки. Поэтому пройдя в кабинку, он одним движением сдвигает крышку бачка и находит там искомое — герметично закрытый пакетик, прилепленный к стенке.       — Серьёзно? — обернувшись к опешившему от такой проницательности студенту, спрашивает Ривай. — Хранишь такое в колледже? Да тебя могут оштрафовать, а скорее даже посадить…[2]       — Если бы кто-то нашёл это здесь, то и не смог бы связать со мной, — сбивчиво тараторит парень, наконец-то теряя самоуверенность и олимпийское спокойствие, — ребят же много! А дома мама постоянно шерстит мои вещи, копается везде — она бы точно нашла! И сдала бы Чарли!       — Кто такой Чарли? — видя, как глаза напротив затапливает настоящая паника, уточняет Аккерман.       — Её хахаль, живёт с нами полгода, — презрительно выплевывает студент, но слишком много страха на его лице в этот момент. — Он тот ещё придурок и…       Ривай быстро пробегается по собеседнику глазами, подмечая сбитые костяшки и бледный синяк на нижней челюсти. Недовольно цокнув и поразмыслив пару мгновений, он убирает пакет в карман.       — Ещё раз поймаю — приду к тебе домой, ясно? — строго и вкрадчиво говорит Аккерман. — И лично сдам Чарли.       — Понял, профессор, — активно кивает парень, отчаянно справляясь с каруселью в своей голове. — Спасибо…       — Не надо меня благодарить, — поднимая руку, перебивает Ривай. — Я не уверен в своём решении. Так что, будь любезен, не разочаруй меня.       — Конечно, профессор, — снова кивает парень и, покрепче перехватив рюкзак, пятится к дверям. — Но спасибо, правда. Чарли бы меня…       Он умолкает и спешно вылетает за дверь.       Аккерман тяжело выдыхает, так и не решив, правильно ли только что поступил. По хорошему, стоило сообщить об этом ректору. Но… парня либо просто отчислят, либо сообщат в соответствующие органы. Ему светит штраф, а возможно даже небольшой срок за хранение. А когда покажется дома — тяжелая рука некого «Чарли». И куда только смотрит мать? Вряд ли парень пускается во все тяжкие от хорошей жизни.       Покачав головой, Ривай глубже заталкивает злосчастный пакетик в карман, решив утилизировать его дома, а затем проходит к окну. Нужно проветрить, а то запах в помещении стоит слишком едкий…       Вместе со свежим воздухом в палатку врывается и солнечный свет, отчего из-за спины тут же доносится недовольное ворчание:       — Блин, закрой, я ж сплю…       — Дышать нечем, — не реагирует на недовольство парня Аккерман, усаживаясь у выхода и выглядывая наружу.       Перед ним раскинулась пустыня Блэк-Рок, сухая и безлюдная на сколько хватало взгляда. Но вокруг них, конкретно в этом районе, находилось огромное скопление, временное поселение людей, приехавших на ежегодный фестиваль «Горящий человек». Из их палатки был виден «Храм Звёзд», внушительное деревянное строение с несколькими вычурными башенками, лестницами и подвесными переходами, которое сожгут в конце фестиваля. Неподалеку расположились дюжина других замысловатых скульптур из всевозможного мусора, несколько трейлеров с шезлонгами, многочисленные хлипкие тенты, спальники, привязанные к машинам гамаки и лежанки, хаотично разбросанные по земле. Отовсюду слышны разговоры, игра на каких-то инструментах, смех, рычание моторов самодельных тачек, лай собак.       Мимо проходит девушка, увешанная кожаными ремнями с металлическими кольцами, и, игриво помахав Риваю черными крыльями, направляется в сторону очередного шумного сборища других ряженых.       Сегодня Эрен будет выступать со своей группой. Если только…       Аккерман оборачивается на зарывшегося в смятые простыни Йегера и слегка хмурится, поджимая губы.       Если только его группа и он сам будут в состоянии для этого.       Взгляд красных от недосыпа глаз выхватывает тусклый блеск опустошённой бутылки виски в углу. Протянув руку, Ривай перехватывает липкое горлышко и подносит ближе. Так и есть, выжрата до дна. Нахмурившись сильнее, Аккерман забрасывает ее в холщовый мешок сразу у выхода их импровизированного жилища, мрачнея ещё больше, когда слышит звон соприкосновения нескольких стеклянных сосудов. Выпивка третий день подряд.       — Эрен, — зовёт негромко, подозревая, что тот и сам ждёт начала разговора, — во сколько ты лёг?       Сам он ушёл в палатку значительно раньше и один — голова раскалывалась от обилия музыки, толпы людей, шума, суеты…       — Часа три назад, — хрипло отзывается Йегер.       — Что делали?       — Сначала смотрели фаер-шоу на восточной платформе, потом — поиграли в скрэббл с тем старым мексиканцем, — Эрен фыркает, а под футболку Ривая подлезают тёплые пальцы ног, игриво скользя вдоль линии шорт. — Я уверен, что он нас обманывал. Такие перлы выдавал, ты бы слышал…       Аккерман слегка ухмыляется, вспоминая забавного мужчину, с которым они познакомились в первый день. Он всей их компании подарил по сомбреро, что самостоятельно сделала его дочь, и активно зазывал к своему трейлеру на вечер текилы.       — А потом ребята стали расходиться, и я тоже думал пойти спать, — с нажимом поглаживая поясницу Ривая, продолжает Эрен, — но Жан нашёл бутылку виски и попросил посидеть с ним. А то, мол, пить в одиночку — совсем отстойно…       Аккерман невольно дёргается и слегка отстраняется, что, впрочем, Йегер замечает тут же.       — Эй, ты чего? Я не напивался, всё помню, честно!       — Дело не в выпивке, — нехотя отзывается Ривай, потому что, господи, прости, говорить о ревности к какому-то сопляку с дерьмовым мелированием не хочется совершенно.       Эрен копошится в одеяле, а затем оказывается у Аккермана за спиной, прижимаясь к нему всем телом и нежно обнимая поперек груди.       — Он просто мой друг, чего ты так на него взъелся? — по-доброму, без издевки и недовольства, тихо спрашивает Йегер.       — Я тебе много раз говорил, — игнорируя щекотку теплым дыханием на собственной шее, отвечает Ривай, — если ты не видишь, как он на тебя смотрит, и не понимаешь, чего он от тебя хочет, то ты ещё более наивный идиот, чем я думал.       — А по-моему, это ты настолько от меня без ума, что думаешь, будто каждый парень вокруг только и думает, как бы мне присунуть, — оставляя влажный поцелуй за ухом, парирует Эрен.       Аккерман прикрывает глаза, слегка качая головой. Да, собственная непонятная ревность не вызывала восторга и воспринималась скорее каким-то нонсенсом, непонятно как произошедшим именно с ним. Но с самого первого дня знакомства с Жаном Ривай не мог отделаться от неприятного, тянущего ощущения надвигающейся беды.       У Эрена появилась группа почти полгода как. Внезапно несколько друзей собрались вместе, решив, что будет круто попробовать создать что-то своё. Пару лет неплохо бренчавший на струнных Эрен занял позицию бас-гитариста. Как парень харизматичный, привлекательный и подвижный, он вполне бы подошёл на роль вокалиста, но, увы, был обделен по-настоящему сильным голосом. Он мог подпевать, подхватывать припевы, но вести за собой всю композицию, не сбиваясь и не давая петухов, — нет. Солистом у них стал Армин, худой, мелкий мальчишка андрогинного вида, чей голос, впрочем, идеально подходил под стиль ребят. Их песни, по словам немногочисленных, но верных поклонников, «запускали в Космос» без ракет и запрещенных веществ.       Риваю такая музыка нравилась не слишком, но энтузиазм Эрена был заразителен, и потому он с готовностью помог ребятам финансами на первых порах. Именно так в группе появился синтезатор и играющий на нём Берт.       Не без помощи Аккермана собралась и барабанная установка для слегка чудаковатой, но предельно добродушной Саши, никогда не садившейся за ударные без шоколадки под рукой.       А последним к группе примкнул Жан, занявший позицию соло-гитариста. Что радует, гитара у него была своя.       То, как этот высокий, с вечным выражением нахальства и предельной самоуверенности на лице, парень смотрел на Эрена, не понравилось Риваю сразу. Йегер мог быть наивным, добродушным идиотом, верящим в человеческое бескорыстие и мир во всём мире, но Аккерман прекрасно знал, о чем говорят эти долгие пристальные взгляды.       Интерес, восторг, желание, похоть.       Жан словно бы раздевал Эрена глазами, медленно переставляя его из одной удобной позы в другую. Ривая это бесило, злило, уничтожало. Но обвинять было не в чем, ведь дальше гляделок этот флирт не заходил.       Сам Йегер никаких поводов не давал. Не оставался с засранцем наедине, не созванивался по пустякам, не включался в долгие тайные переписки. Да и то, как он сам смотрел на Аккермана, не позволяло даже помыслить о наличии кого-то третьего между ними.       Но Риваю было неспокойно. И появившиеся в жизни Эрена алкоголь и травка успокоиться не помогали.       — Ты курил вчера? — спрашивает Аккерман.       По большому счёту ответ он знает — видел плохо закопанный в песок у входа косяк. Но сейчас хочется понять, как много честности и доверия ещё есть между ними.       — Да, — не подводит Йегер, и в голосе его слышен стыд. — Знаю, тебе это не нравится, но я… Мне сложно, Ривай.       Да, Эрену и правда пришлось непросто в последнее время. Отъезд сестры, внезапная смерть отца. Он лишился своей семьи, единственных родных людей буквально за месяц. Потеря матери в раннем детстве и так сыграла с его психикой плохую шутку, сделав довольно импульсивным, легко заводящимся, эмоциональным. И такие серьёзные, внезапные, следующие один за другим потрясения били по Йегеру гораздо сильнее, чем по среднестатистическому человеку.       Всё началось с выпивки. Коктейли в баре, пиво по вечерам перед теликом. Ривай, в принципе не имевший каких-то твёрдых предубеждений против алкоголя и понимавший, что Эрен уже большой мальчик и запрещать ему что-то просто глупо, на первых порах молчал, давая Йегеру возможность самому разобраться в себе и прийти в норму.       Но время шло, градус алкоголя время от времени опасно повышался, а долгожданная «норма» так и не приходила. Казалось, впрочем, что настоящей опасности нет, что остановить и встряхнуть Эрена будет легко, но… Неожиданно появилась группа и травка. Это было их ритуалом — курнуть в конце репетиции или концерта. И эта новая ступень йегеровской терапии Аккерману не нравилась совершенно. Это казалось перебором и уж точно не способствовало каким-либо улучшениям. К тому же, переход к чему-то более тяжёлому и серьёзному казался лишь вопросом времени. И времени ближайшего.       Ривай отчетливо видел, что этот путь имеет лишь одно направление — вниз. Но… Он просто не мог сказать это вслух. Фактически он стал единственным близким Эрена. Его семьёй. Да, Микаса тоже была жива и здорова, но всё, что могла предложить — редкие звонки на удобном стыке часовых поясов. И поэтому Аккерману так не хотелось давить, ругаться, читать нравоучения, зная, как одиноко его любовнику сейчас. Ривай боялся оттолкнуть и потерять. Боялся своим ворчанием и недовольством добить Эрена, загнав его в глубочайшую депрессию, откуда самостоятельно выбираются единицы, а кто-то не спасается даже с помощью специалистов и клиник.       Нет, плохим полицейским в этом эпизоде быть не хотелось. Поэтому Аккерман лишь по-старчески поджимал губы, ясно и определенно высказывая неодобрение, но без нажима, и уж точно не закатывая скандалов. Это помогало, но слабо. Напряжение между ними медленно, но неумолимо росло, и момент, когда они, наконец, сдадутся и выплеснут весь негатив друг на друга, был всё ближе.       Не помогали успокоиться и друзья. Смит и Зоэ без конца твердили, что музыкальная группа — это бред и пустая трата денег. Его, Ривая, денег. Эрен, конечно, тоже зарабатывал, устроившись ассистентом в рекламную компанию, но все его деньги успешно спускались на высокоградусные и нелегальные «успокоительные», тогда как аренду помещения для репетиций, проезд и перевозку инструментов время от времени оплачивал именно Аккерман. Он чувствовал себя глупо, как какой-то старый извращенец, подцепивший малолетку и удерживающий возле себя подарками.       Нет, Йегер, конечно же, любил его, по крайней мере, сомнений у Ривая в этом не возникало. Но то, что его любимый запутался, увяз в какой-то бессмысленной и пустой возне, будучи не в силах принять непростую реальность и справиться со всеми проблемами самостоятельно, Аккерман понимал как никогда четко.       — Эрен, — тихо начинает Ривай, переплетая их пальцы — им обоим невероятно нравилось, как смотрелись рядом татуировки на безымянных, вместе образуя окольцовывающую их двоих бесконечность, — я не хочу давить на тебя. Не хочу указывать на ошибки и строить из себя всезнающего взрослого. Я тоже лажал. И не раз. Но… — он нервно прикусывает нижнюю губу изнутри, тщательно выверяя слова и боясь сказать что-то непоправимо резкое. — Но ты запутался. Эта группа, алкоголь, травка… да, это всё весёлое времяпровождение, а музыка ещё и отличное хобби. Но тратить на это так много «себя»…       Эрен перелезает вперёд, седлая бёдра Аккермана и заглядывая ему в лицо:       — Пожалуйста, дай мне время, — просит тихо.       Не оправдывается, не убеждает, не доказывает свою правоту. Просто просит о понимании и поддержке. И Ривай, прекрасно помня, как паршиво, больно и отвратительно было ему самому после смерти матери много лет назад, кивает в ответ. Он любит Эрена, он не хочет отталкивать его. Не хочет обижать.       Йегер тянется вперёд за поцелуем, но Аккерман, не сдержавшись, морщится от резкого запаха алкоголя.       — Кошмар, иди-ка ты зубы почисти, — ворчит он, но Эрен, хитро стрельнув глазами, шарит по своим шортам и с торжественным видом извлекает жвачку.       — Нет-нет, сначала я разберусь с тобой, — отправляя мятную пластинку в рот и кладя руки на шею Ривая, шепчет Йегер. — Мы так давно не были вместе…       И то правда. Вокруг всё время была куча народу. И в дороге, и здесь.       Эрен снова тянется к губам Аккермана, и на этот раз он отвечает, сразу углубляя, жадничая, подчиняя. От долгого воздержания встаёт моментально, и почувствовавший это Йегер дразняще потирается, выбивая из Ривая тихий стон. Его руки торопливо скользят под футболку, пальцами отыскивая любимые ямочки на пояснице и тут же сжимая горячую кожу до красных отметин голодного собственника. Хочется быстрее, ближе…       — Ву-ху, Йегер! — внезапно раздается снаружи, и Аккерман цокает, понимая, что так и не запахнул вход в палатку. — Кажется, встало не только солнце, да?       — Эрен, мы идём к тем ребятам с джембе, давай с нами, — показывается рядом с нагло лыбящимся Жаном помятая со сна Саша, — они обещали показать мне пару крутых финтов.       Йегер оборачивается к Риваю, вопросительно заглядывая ему в лицо, и Аккерман, с трудом выдавив ободряющую улыбку, коротко кивает, мол, «ступай». С каменным стояком он как-нибудь сам разберётся. Не впервой ведь.       Эрен улыбается в ответ и сползает с его колен. Повернувшись к ребятам, высовывается вперёд и… проворно застегивает палатку:       — Простите, но у меня тут дела поважнее, — помахав на прощание, бросает Йегер.       Он возвращается к Аккерману и с невероятно сексуальным в своей серьёзности и решительности выражением лица толкает его на матрас, заставляя лечь.       — Эрен, если хочешь, иди с друзьями, я… — Ривай замолкает, когда на его губы опускаются суховатые теплые пальцы.       — Я хочу тебя, — отвечает на все вопросы Йегер. — Хочу быть именно с тобой сейчас.       Сняв с себя шорты с бельём и приспустив штаны Аккермана, Эрен садится верхом и, слегка поелозив, склоняется за поцелуем. Ривай тут же опускает ладони ему на поясницу, скользит вниз, сжимая ягодицы и подпихивая болезненно ноющим стояком.       — Скажи, что ты мой, — оторвавшись от губ и заглядывая прямо в глаза, просит Аккерман. Просит с надрывом, с искренней нуждой и крайней необходимостью: — Скажи, что только мой…       — Я только твой, Ривай, — целуя лоб, переносицу, глаза, щёки, подбородок и, наконец, губы, шепчет Эрен, — только твой.       — И я, — хрипло, от душащего возбуждения и пробивающей насквозь сладостной дрожи, говорит Аккерман, крепко обнимая и прижимая как можно ближе к себе, — я весь твой. Навсегда.

***

      — Где мои запонки? — заглядывая в ванную, спрашивает Ривай.       Итан, стоя перед зеркалом, завязывает галстук.       — М… кажется на комоде, нет? Мне казалось, я видел коробочку там.       Аккерман шагает обратно в комнату и, конечно же, видит эту сраную коробочку на комоде. Но он поклясться готов, что её там не было каких-то две минуты назад! Или он просто слепой.       Вытащив простые серебряные запонки с маленькими жёлтыми камушками в уголках, Ривай по очереди закрепляет манжеты выглаженной белой рубашки. Их с Итаном пригласили на свадьбу сестры последнего, Лоры. Аккерман был с ней знаком не слишком близко, но общее впечатление друг о друге у них было положительное.       Сначала идея поехать на праздник к родственникам Итана показалась Риваю странной. Его смачный промах с именем они так и не обсудили, по обоюдному молчаливому согласию сделав вид, что ничего не произошло. И вот прошла всего лишь неделя, а Итан внезапно заговорил о приглашении на торжество. Ривай думал отказаться, это казалось чем-то слишком серьёзным, значащим слишком много, но… Именно поэтому он, в итоге, и согласился.       Видимо, Итан тоже устал. Да, он не стал устраивать сцен и выяснять, что связывает Аккермана с его бывшим. Но это приглашение на семейный, значимый праздник было своеобразным способом спросить «куда мы движемся?» и «движемся ли мы вообще?». Ривай не был уверен, что готов идти вперёд. Не был уверен, что с Итаном им по пути. Но он решил попробовать. Им было достаточно хорошо вместе, и попытка продлить это, сделать чем-то более значимым, не казалась ошибкой.       Ривай повторяет это снова и снова и искренне надеется, что не занимается обычным самообманом.       Его мысли нарушает звонок в дверь. Странно, кто бы это мог быть? Аккерман делает было шаг к выходу из комнаты, но цепляет коробочку из-под запонок, и она летит под комод. Зная, что потом обязательно забудет и весь испсихуется в попытках найти, он опускается на четвереньки и кричит Итану:       — Открой, пожалуйста, у меня тут… проблема.       Аккуратно, стараясь не помять брюки и рубашку, Ривай практически ложится на пол, просовывая руку под комод. Хвала небесам, благодаря его зацикленности на чистоте и супер насадке для пылесоса, там — идеальная чистота. Он бы умер от прикосновения к облачку пыли.       Пальцы наконец-то цепляют краешек коробки и, подтащив ближе, крепко перехватывают скользкий бархат.       — Кто ты такой?!       Ривай резко подскакивает, с силой ударяясь локтем о комод. Попадает прямо по нерву, отчего искры из глаз сыпятся и пальцы выпускают заветный коробок, но голос Эрена из прихожей сейчас волнует его куда больше.       — Зачем ты пришёл? — на удивление спокойно, но с явственной долей недовольства спрашивает Итан.       — Я пришёл к Риваю! Какого чёрта ты тут делаешь?! — яростно, громко, наверняка готовясь прорываться с боем, отвечает Йегер, когда Аккерман, наконец-то, показывается в коридоре.       — Эрен… — только успевает выдавить он, как Йегер, нагло отпихнув Итана с дороги, проносится вперёд, мёртвой хваткой цепляясь за Ривая и пряча лицо в изгибе его шеи:       — Помоги мне…       Эрен заходится в рыданиях. Несдержанно, надрывно, крупно дрожа и с такой силой стискивая пальцы у Аккермана на спине, что рубашка наверняка уже ни на что не годится.       — Ривай, — ошеломленно и растерянно говорит Итан, так и застыв у двери, — нам пора.       Как всегда, сама деликатность и вежливость. Он не будет хватать Йегера за шкирку и вышвыривать из квартиры, не будет собирать вещи, проклиная Аккермана и приказывая забыть его номер и адрес, нет. Пытаясь успокоиться и взять ситуацию под контроль, Итан просто придерживается плана, чувствуя в этом странное успокоение. Видят небеса, даже если на землю прибудут пришельцы, Итан не изменит своего распорядка.       Они должны поехать на свадьбу сестры. Выйти из дома в течение ближайших десяти минут, если не хотят опоздать. Да и ещё…       — Сходи пока за цветами, — тихо просит Ривай, глядя Итану в глаза. — И жди меня в машине, я скоро приду.       Он боится, что любовник пошлёт его прямо сейчас, взбрыкнёт и устроит сцену, но… Но его любовник не взбалмошный Йегер, что продолжает всхлипывать у него на плече, а сдержанный, взрослый Итан, который лишь медленно кивает и, обувшись и перехватив пиджак, выходит за дверь.       — Эрен, — зовёт Аккерман, аккуратно отстраняя парня за плечи, — пойдем со мной. Мне нужно переодеть рубашку, а тебе — присесть.       Йегер кивает, утирая лицо рукавом толстовки и избегая смотреть в глаза. Выглядит он всё так же плохо. Здорово осунувшийся, бледноватый, всклоченный сильнее обычного. Но не похоже, чтобы он как-то пытался заглушить своё горе — движения четкие, скоординированные, никакого специфического запаха. И взгляд наконец-то поднявшихся на Ривая глаз тоже ясный и чистый. Хоть и полон тоски и отчаяния.       Аккерман усаживает его на край кровати, а сам, подобрав с пола коробочку, складывает запонки обратно — сорочка для торжеств у него только одна. Краем глаза он видит, как Эрен осматривается. Подмечает явно чужой кардиган с футболкой на спинке стула — Итан ночевал сегодня у него, а костюм на свадьбу привёз с собой в чехле. Йегер хмурится, нервно жуёт губу и, наконец, решается:       — Кто он?       Ривай на секунду замирает, а затем, убрав коробку в комод и шагнув к гардеробу, спокойно отвечает:       — Итан. Мы с ним вместе.       — Ты с ним спишь? — ядовито и злобно.       — Да, — снимая помятую и слегка влажную от слёз рубашку, кивает Аккерман.       — Как ты можешь?       Ривай разворачивается, уже с трудом удерживая себя в руках. Лицо Эрена, господи, вот это лицо! Обманутый, обиженный, бесконечно оскорблённый! Внутри, глубоко внутри себя Аккерман чувствует мерзкое удовлетворение. «Ну, что, каково это, м?». Хочется позлорадствовать, поинтересоваться, нравится ли Йегеру это ощущение? Нравится быть преданным, униженным самым близким и любимым человеком?       Но Ривай этого не делает. Он уже староват для подобных выходок.       — Мы с тобой больше не вместе, — отвечает вместо этого спокойно и снова поворачивается к гардеробу, — так что я вполне свободен.       — Я схожу с ума… — Аккерман снимает с вешалки другую, светло-голубую рубашку, не заботясь, насколько уместной она будет на празднике. — Я приехал в свою квартиру, но там… Я не знаю, кто тот человек, что там жил. Что ему нравилось, что он любил, чем дорожил. Я словно пытаюсь влезть в чужой костюм, который мне совершенно не идёт. Который мне не хочется надевать, понимаешь?       Голос Йегера звучит всё глуше, Ривай слышит, как он стискивает зубы, сдерживая подступающие рыдания.       — Что со мной стало? Что стало с нами, Ривай? Я ведь, — судорожное дыхание, всхлипы. — Я проснулся тогда на этой сраной койке в больнице и сразу же подумал о тебе. Я ведь только накануне засыпал с тобой вместе. Понимаешь? Буквально вчера. Ты обнимал меня, целовал. Говорил, что любишь… Что ты мой… — говорит сквозь зубы, то и дело срываясь на вой забитого зверя. — Я помню это так чётко, и не понимаю, как… Как это может быть, что мы не вместе?! Какого чёрта, Ривай?! У меня всё внутри от одного взгляда на тебя переворачивается… Как же я мог отпустить?! Как ты мог?       Аккерман закрывает глаза, пальцами крепко цепляясь за дверцу шкафа. Вдох-выдох. Это просто безумие, что он переживает это снова. Вдох-выдох. Безумие, что вспоминает, говорит об этом. Вдох…       — Эрен, — наконец собирается он с духом, оборачиваясь и с трудом не отводя взгляд от заплаканного лица, — мне жаль. Мне правда невероятно жаль, что с тобой произошло… всё это. Но я, — не могу больше, не хочу больше, не должен больше! — живу своей жизнью уже полтора года. Как и ты своей. Я не могу помочь тебе понять себя, — он смотрит куда-то в сторону, рассеянно поправляя воротник. — Я и сам не понял, что с нами тогда случилось.       Йегер выглядит абсолютно опустошённым и потерянным. Хочет что-то сказать, спросить, но в итоге лишь кивает, медленно поднимаясь с постели. Они выходят в прихожую, молча обуваются и покидают квартиру.       На улице тепло, свежо, солнце только-только начинает клониться к закату. Мир, как и всегда, издевательски прекрасен. Неподалеку стоит серебристый «форд». На месте водителя сидит Итан, бесцельно глядя перед собой и постукивая пальцами по рулю.       — Мне пора, — и себе, и Эрену напоминает Ривай. — Прости, что не могу помочь.       — Ты не хочешь помочь, — бесцветно поправляет Йегер, но тут же добавляет: — И, наверное, имеешь на то причину.       Он оглядывается вокруг, цепляется взглядом за любовника Аккермана и, поджав губы, бросает:       — Он тебе не подходит.       — Ты ничего о нём не знаешь, — начинает было Ривай, но Эрен перебивает:       — Он не будет за тебя бороться. А я буду.       Не дожидаясь ответа, Йегер разворачивается и стремительно уходит прочь. Ривай смотрит ему вслед ещё пару секунд, а затем проходит к машине. Молча занимает место рядом с Итаном и, пристегнувшись, опускает стекло.       Машина выезжает на дорогу, плавно скользя между рядами домов, петляя по улицам, терпеливо ожидая смены сигналов светофора. На заднем сиденье благоухают пышные орхидеи, тихо шурша обёрткой на поворотах. Итан включает какую-то радиостанцию с тихим, ненавязчивым блюзом и спрашивает:       — Всё в порядке?       Аккерман ничего не говорит в ответ. ____________________________________________________ [1] Речь идёт о фильме Джорджа Ромеро «Ночь живых мертвецов» (1968). [2] События происходят в 2007 году, ещё до первой легализации марихуаны в штатах Вашингтон и Колорадо в 2012 году.