Двенадцать дней

Искусство притворства с досады постигла давно. Ведь это так просто — смеяться, когда не смешно И вместо проклятий придумать приветствий вязь, При виде объятий осколками слез давясь... Канцлер Ги «Слетают на плечи...»

«Я сегодня понял: он не любил тебя по-настоящему. Ему просто нужно было, чтобы его любили». Вновь и вновь я повторяю про себя эту фразу, произнесенную моим любимым маечником всего несколько минут назад, и безуспешно пытаюсь понять ее скрытый смысл. В голове царит полнейший сумбур. Представьте, что вы уронили хрупкий хрустальный бокал. Он совершенно случайно выскользнул из ваших пальцев — вы почти ни в чем не виноваты. Вполне очевидно, бокал разобьется вдребезги, едва коснувшись пола, и остановить его падение вы не сможете — банально не успеете. Все, что вам остается в данной ситуации: наблюдать. Наблюдать и пытаться предотвратить неминуемое. Я чувствую, мое хрупкое счастье готово разбиться вдребезги в любую минуту. И я ничего уже не могу сделать. Мне кажется, Ванька болен. У него лихорадка или что-то в этом роде. У него совершенно безумный взгляд и слишком горячая кожа. Весь этот бред, который он мне сегодня наговорил — это не более чем одно из последствий болезни. Глеб не может умереть через пять дней, а Ванька не может просто вернуться в свою избушку, в таежную глушь, к водяным и лешакам. Валялкин — целеустремленный мечтатель. Самый целеустремленный из всех известных мне мечтателей. Должно было произойти что-то невероятное, чтобы он отказался от своей идеи найти многоглазку. А Глеб — некромаг. Некромаги не умирают, не передав своего дара. Это просто не-воз-мож-но. У Ваньки жар, и он бредит. Хотя, возможно, он вовсе не болен. В таком случае, я схожу с ума. Я опять видела во сне мертвую старуху в каменном гробу. Иногда мне кажется, что непонятное чувство, заставляющее тонкие губы Чумы кривиться в дикой улыбке — это жалость. Когда я думаю так, мне становится по-настоящему страшно. Рушится не только моя жизнь — рушится весь мир. И все-таки, что Ванька хотел мне сказать? «Прости, любимая, мы больше не можем быть вместе», — именно таков, кажется, был смысл всей его сегодняшней речи. Никаких объяснений, никаких оправданий. «Я хочу, чтобы ты была счастлива», — и все. Он явно умолчал о чем-то, не сказал самого главного. А у меня смелости не хватило спросить. Он сказал: «Я люблю тебя». Я не могу понять, зачем нужны были все остальные слова! Это как-то слишком сложно: я отчетливо вижу, что Ванька жертвует своим счастьем, своей жизнью, но не могу понять — ради чего? Больше всего на свете я, как и все люди, боюсь неизвестности. Определенность, в принципе, не может быть так же ужасна, как туманные намеки и смутные подозрения. Мне кажется, я имею право знать, почему разбился мой хрустальный бокал. *** Телепортация оставляет дырки в пространстве — особенно если маг не стремится специально скрыть свои перемещения. На самом деле, совсем несложно пройти тот же путь, что и предыдущий телепортант, и отправиться в то же место. Даже не так: гораздо проще воспользоваться «дверью» в пространстве и времени, которую кто-то до тебя уже сделал, нежели создавать новую «дверь». Две искры — почему-то красные, хотя заклинание универсально и не считается ни темным, ни светлым — и я оказываюсь в неуютном полумраке маленького коридорчика. Кажется, Ванька телепортировал в какую-то лопухоидную гостиницу. Здесь удушливо пахнет розовыми лепестками. Я ненавижу этот запах, потому что он ассоциируется у меня с письмами от Пуппера, которые приходят каждые вторник и субботу, и с моими маленькими разочарованиями, которые откалывают от сердца по кусочку. В коридорчике темно, как в моих снах, где Чума зовет меня с того света. В нескольких шагах от меня — чуть приоткрытая дверь в единственную комнату номера. Я понимаю, сейчас у меня не хватит решимости распахнуть эту дверь настежь — я могу лишь одним глазком заглянуть в чужую жизнь. И я делаю это. Потому что у меня есть право знать. На всякий случай, я повторяю про себя заклинание невидимости. Будет лучше, если Ванька не узнает о моем присутствии — почему-то я в этом убеждена. В комнате находятся двое: отчего-то смущенный и растерянный Валялкин и... Глеб Бейбарсов. В первую секунду мне кажется, что я ошиблась: парень стоит ко мне спиной, и я не вижу его лица. Однако заниматься самообманом глупо — мне вовсе и не нужно видеть его лицо. Глеб — человек, которого я узнаю из тысячи. Из тысячи тысяч. Ванькина ладонь — на плече некромага. — Я был... — очень тихо произносит Валялкин и замирает, не договорив — будто чего-то ждет. Глеб смотрит в большое зеркало, и хотя с данного ракурса мне не видно его лица, я могу сказать с уверенностью — он смотрит на Ванькино отражение. И что-то мешает Валялкину закончить фразу — растерянность или смущение. — Лучше не говори ничего, Валялкин. Поверь, так действительно будет лучше. — Я говорил с Таней. Я должен был ей рассказать... «Господи, — думаю я, глядя на эту совершенно нереальную сцену. — Господи, о чем рассказать?» Я — дипломированный маг и не верю в Бога. И я сама себе не могу сказать, почему именно сейчас к нему обращаюсь в своих мыслях. — Ты никому и ничего не должен был. Он произносит это сквозь зубы, резко поворачивается к Ваньке лицом, и я сжимаюсь в комок — не потому что боюсь, будто меня могут обнаружить, мой страх необъясним. Кажется, это отголосок банального панического ужаса перед неведомым. — Глеб, я знал, что ты не поймешь. Ванька произносит это неожиданно спокойно. Я бы сказала, почти ласково. Странно звучит, но это действительно так. Теперь Глеб стоит лицом ко мне, и я с удивлением отмечаю, что в глазах его появляется тень беспомощности, какого-то нелепого отчаяния. Оба эти чувства настолько не свойственны самоуверенному некромагу и настолько неуместны они сейчас в этой комнате, что ощущение нереальности происходящего усиливается и достигает своего апогея. Мне начинает казаться, что я вижу очередной кошмарный сон. И тогда Ванька целует Бейбарсова. В губы. Господи, он его целует... У них совсем небольшая разница в росте и ширине плеч (Ванька, закаленный «общением» с магическими существами, обладает чуть более развитыми мускулами). При поцелуе они настолько тесно прижимаются друг другу, что между телами совсем не остается просвета — грудь к груди, бедра к бедрам. Смуглые руки Глеба, россыпь бледных веснушек на щеках Валялкина, дорогие светлые ботинки, совершенно неуместные в зимнюю стужу, потерявшая от многочисленных стирок свой ярко-желтый цвет Ванькина майка. Я чувствую, как слабеют колени, а в груди поселяется страшное ощущение пустоты. Они прекрасны. Нет, честное слово, прекрасны. Они почти совершенны. Они — кадр из какого-то странного кинофильма. Я как будто не знаю этих людей. Глеб запрокидывает голову, прикусывает нижнюю губу, точно поцелуи Ваньки причиняют ему боль. Его взгляд пуст, зрачки расширены до предела. Ладони сжаты в кулаки так, что побелели костяшки пальцев. Некромаг, кажется, едва держится на ногах, он дрожит всем телом и дышит неровно, прерывисто. — Ты слишком много на себя берешь, Валялкин, — произносит Глеб в пустоту; он судорожно сглатывает, когда губы Ваньки касаются впадинки между ключицами. — Думаешь, сломав свою жизнь, ты станешь Светлым Магом с большой буквы? Голос маечника звучит глухо. — Нет, конечно. Ты знаешь, я просто не могу по-другому. Глеб качает головой, пытается еще что-то сказать; его губы шевелятся, но из горла не вырывается ни звука. Бейбарсов сгибает руку в локте, касается пальцами своих губ, а потом закрывает глаза и прикусывает кожу на ребре ладони. Ванька резко выпрямляется. — Я не хочу, чтобы ты сейчас об этом думал, — очень серьезно произносит он. — Скажи, что я должен сделать, чтобы тебя перестали волновать проблемы завтрашнего дня? Глеб отчаянно мотает головой из стороны в сторону. Мне кажется, он вот-вот прокусит свою руку, и теплая кровь алыми ручейками побежит по холодной коже. На самом деле, я не знаю наверняка — мне просто кажется, что Глебу очень холодно сейчас. У Ваньки светло-русые волосы, голубые глаза и незагорелая кожа, на которой странным образом еще с прошлой весны сохранились веснушки. А Бейбарсов — темный: внешне и внутренне. Темный, невероятно гибкий — красивый. И Ванька тоже красивый, но совсем иначе. Они во всем противоположны. Это ужасно банально, но я смотрю на них и вижу символ бесконечности, символ взаимосвязи Добра и Зла. Господи, ведь это же противоестественно... Я не могу и не хочу верить в то, что происходящее в этом гостиничном номере — реальность. Мне проще думать, что это спектакль, разыгранный двумя актерами для одного зрителя. Мне проще не принимать того, что в мире есть чувства выше и сильнее, чем любовь. — Если бы ты сказал, Валялкин... - внезапно хрипло произносит Глеб. — Если бы ты сказал, что, когда я... когда для меня закончится вся эта ерунда, ты перестанешь сходить с ума, я бы ни о чем больше не думал. Ванька очень осторожно целует его в висок и молчит, не отвечает. Я чувствую, как дрожат мои руки. Господи, мне страшно, мне так страшно сейчас! Мне так страшно еще никогда в жизни не было. — Ты же запрешься в своей треклятой избе — дурак. Я знаю, будешь сидеть и думать, что твоя жизнь кончилась. Виноватый без вины. Валялкин, ты в своем роде уникален — таких святых идиотов, наверное, больше нет. — Что мне сделать? — упрямо повторяет Ванька, его губы касаются скул, подбородка, ресниц Глеба. С такой осторожностью, с таким странно-нежным почтением люди целуют святыни. — Понятия не имею, — не открывая глаз, отвечает Глеб; кажется, сейчас слова даются ему с трудом. — Не знаю. С меня хватит, Валялкин. «С меня, пожалуй, тоже», — думаю я, и пытаюсь найти в себе силы отвернуться, уйти, телепортировать обратно в Тибидохс — да, Господи, хоть глаза закрыть! Впрочем, мне кажется, теперь эта картина всегда будет в моем сознании: гостиничный номер, незадернутые шторы и два парня, которых, как мне казалось, я очень хорошо знала. Человек, полагающий, будто он кого-то действительно хорошо знает, почти всегда ошибается. Жестоко, но факт. Я смотрю, как самоуверенный некромаг Глеб Бейбарсов — взъерошенный, возбужденный, с покрасневшими щеками и странно блестящими глазами — кусает губы и поглаживает Ванькину спину, забираясь руками под майку, и не могу поверить в то, что я это действительно вижу. Нет ни обиды, ни ярости. Может это покажется вам странным, но я не чувствую себя преданной, обманутой. Наверное, всему виной шоковое состояние, в котором я нахожусь. В горле комом стоит истерический смех, и я думаю о том, что сделала бы Лиза Зализина, окажись она сейчас в этом гостиничном номере. Мысль настолько глупа и неуместна, что даже немного успокаивает меня. Полагаю, Зализина устроила бы скандал. Определенно, Лиза иначе не может. Мой диагноз: вуайеризм. Я не могу заставить себя перестать подглядывать в дверную щель, и это действительно ненормально. В гостиничном номере человек, которого я люблю, целует человека, которого, как мне казалось, я любила. И в этом тоже нет ничего нормального. Все, чего мне хочется сейчас — чтобы небо упало на землю. Глеб произносит отрывисто и четко: «Люблю тебя». Его взгляд по-прежнему расфокусирован, и мне отчего-то кажется, что признание обращено не к Ваньке. А Валялкин снова мягко целует некромага и что-то шепчет в ответ, я не могу расслышать. Наверное, говорит, что тоже любит. Кажется, мы оба — и я, и Глеб — думаем в этот момент о том, что Ванька совершенно не умеет лгать. В его движениях, взгляде, голосе сквозит горькая, обреченная нежность. Но не любовь. Нет, не любовь. И, наверное, это тоже в какой-то степени ненормально. — Я хочу умереть сейчас. Я не хочу ждать еще пять дней. — Слова совершенно не сочетаются с выражением лица Бейбарсова, он выглядит так, словно вот-вот засмеется. — Помнишь колодец Посейдона, Валялкин? Найти бы такой колодец и покончить со всем... Получилось бы красиво, не считаешь? Ванька смотрит на него, как на безумца. Как на ребенка, на маленького несмышленыша. Он медленно опускается перед Глебом на колени, словно путник, уставший идти вперед по бесконечной дороге. Если до этого момента я еще не была уверена, хватит ли у меня сил досмотреть этот кошмарный спектакль до конца, то теперь знаю точно: не хватит. Я хочу забыть все, что увидела сегодня. Они — кадр из какого-то странного кинофильма. Два несчастных человека, потерянных во времени и пространстве — сейчас я это как-то особенно четко понимаю. Мне мерещится звон сотен тысяч разбитых бокалов.