Двенадцать дней

Give me a reason to believe, that you’re gone. I see your shadow, so I know: they’re all wrong. Evanescence «Even in death»

С неба падает серый-серый снег. Кажется, что это и не снег вовсе, а пепел. Там, на небе, должно быть, сгорело что-то очень большое. Снег пахнет дымом и, кажется, он горький на вкус, как полынь. В Райском Саду, наверное, жгут проклятое Древо Познания, с которого начинается история всех человеческих бед. Мудрость горит с веселым треском, который с Земли невозможно услышать. В зимнем лесу стоит страшная, мертвая тишина. — Мальчик мой, так ведь тоже нельзя... Я специально заколдовал оконные стекла, чтобы они не покрывались морозными узорами. Мне почему-то нравится смотреть на серый-серый снег — в его падении есть что-то очаровательно печальное. — Мальчик мой, его больше с нами нет. Постарайся принять это, как данность. Нужно жить настоящим, строить будущее. Нужно просто идти дальше. — Куда? — хриплым, словно сорванным голосом спрашиваю я. — Куда нужно идти, академик? Академик Сарданапал Черноморов хмурится. Мне кажется, он не знает, что ответить. Он смотрит на меня, как на смертельно больного человека. Если бы Сарданапал не был магом (величайшим магом современности), я уверен, он бы работал врачом и лечил маленьких детей. «Всех излечит, исцелит добрый доктор Айболит...» — Мне кажется, печку все же стоит растопить, — наконец, мягко произносит академик. — Здесь очень холодно, ты можешь заболеть. Если позволишь... — Нет, — довольно резко отвечаю я и тут же добавляю, уже мягче: — Пожалуйста, не надо. Не разжигайте огонь. Я не топил старенькую печку уже несколько дней, и в избушке, затерянной в чаще мертвого леса, действительно царит невыносимый холод. Мои волосы, брови и ресницы покрылись инеем, я не чувствую пальцев ног и рук. Пусть так. Разжигать огонь не надо. Замерзнуть насмерть все равно не получится. Сарданапал тяжело вздыхает. Я не могу понять, чего он хочет от меня добиться. Мы ведем этот абсолютно бесполезный разговор слишком долго. Академик объясняет мне, как маленькому ребенку, что ты, Глеб, умер, а значит я тебя больше никогда не увижу. «Там, куда он ушел, царит вечный покой», — говорит Сарданапал. А за окном поднимается ветер, и я боюсь, что к ночи разыграется самая настоящая метель. Представляешь, Глеб, Таня все о нас знает. Я помню, ты этого не хотел. Поразительно, но ты до последнего нашего дня верил, что я смогу после твоей смерти быть с ней счастлив. Честное слово, это просто смешно. — Я понимаю, что сейчас ты не настроен на откровенный разговор, но, поверь, тебе действительно станет легче... — Не стоит, академик, — тихо произношу я, разминая замерзшие, практически негнущиеся пальцы. — Извините, кажется, я вас все время перебиваю. Но мне сейчас действительно лучше побыть одному. За окном февраль. Я один уже целых полтора месяца и, знаешь, мне пока не становится лучше. Наверное, это и есть безысходность — смесь тяжелой, разрушительной печали и холодной невыносимой пустоты. Но когда я говорю, что со мной все будет в порядке — не сейчас, не скоро, но когда-нибудь обязательно будет — мне верят. Скорее всего, потому что отчаянно хотят поверить. Знаешь, Глеб, глядя на тебя, я понял, насколько люди любят заблуждаться. В Таниных глазах — боль, угнетающая жалость и надежда. Она прилетала ко мне, в лесную глушь, несколько раз: несмотря на мои возражения, разжигала огонь в печи, готовила густую наваристую кашу. Повторяла все время, что таких людей, как я, должен кто-то любить, и плакала тихо, не вытирая слез, не позволяя себя утешать. Мне было слишком тяжело видеть ее такой, и я каждый раз во время прощания просил больше не прилетать. Она не спрашивала, почему я так говорю — скорее всего, прекрасно понимала причину. Наверное, для Тани эти нечастые визиты в избушку лесника были так же мучительны, как и для меня. Но она просто не могла не прилетать. А я в глубине души прекрасно знал, что кроме ее надежды меня больше ничто в этом мире не держит. Потом однажды вместо Тани на пороге моей избушки появился Ягун. В глубине его зрачков была только бесконечная растерянность и ничего больше. Друг долгое время молчал, нерешительно топтался в сенях, и такое поведение настолько не вязалось с его привычной беззаботностью, что в глубине моей души на миг вновь подняла голову скорбь. Ягун вел себя так, будто пришел на поминки. Причем на мои поминки — столько отчаяния было в его голосе, когда он вновь и вновь спрашивал: — Как же это, Вань? Зачем же ты так?.. А я все никак не мог понять, что же он имеет в виду. Как мне удалось всего за полтора месяца превратиться из нормального человека в измученный полутруп? Почему я сижу целыми днями в углу комнаты, на полу, без движения? Откуда в избушке взялся мой поясной портрет в карандаше, и почему я часами изучаю взглядом собственное лицо, запечатленное — тобой, Бейбарсов, тобой — на снежно-белом бумажном листе? Хотя, скорее всего, Ягун просто хотел знать, почему его друг ушел от любимой девушки к «роковому некромагу». Нормальный такой, вполне естественный интерес. У меня не было желания отвечать ни на один из этих вопросов. И я молчал. Нет, Глеб, это, наверное, все-таки не любовь. Это шок, последствие лобового столкновения со Смертью. Или с Реальностью. Еще, пожалуй, имеет место растерянность. Все идеалы рухнули — как теперь жить дальше, скажу честно, я не знаю. Сарданапал телепортирует в мою избушку примерно дважды в неделю. Бросает все дела в Тибидохсе, отменяет занятия с аспирантами, чтобы в очередной, наверное, сто сорок первый раз сказать, что я должен «взять себя в руки», «идти вперед» и «смириться». Представляешь, Глеб, он тоже все знает. Я не спрашиваю откуда, но думаю, что от Тани. Знаешь, она очень сильная — во много раз сильнее нас с тобой — раз умеет так верить и надеяться. «Там, куда он ушел, царит вечный покой», — меня бесполезно в этом убеждать. Я же видел, как сломал тебя этот «вечный покой», я же знаю, что такое Тартар — хоть ты о нем никогда и не рассказывал. Глеб, честное слово, я очень хочу опять научиться верить. Или научиться заблуждаться так же хорошо, как все, кто навещает меня в лесной глуши. Но, понимаешь, ты завел привычку сниться мне по ночам, поэтому «смириться» и «идти дальше» не получается. Я знаю, тоска отступит только тогда, когда сдастся моя память. Я вообще-то не из тех, кто выбирает самоубийство. Нет, я определенно буду пытаться жить дальше. Потому что Таня на это очень надеется. В основном, конечно, ради нее. — Мне очень жаль, — тихо произносит Сарданапал; я немного рассеянно моргаю — успел отвлечься от разговора. — Я не могу сказать, что вполне понимаю, почему ты поступил именно так, как поступил, но мне искренне жаль вас обоих — тебя и Глеба. Я хочу попросить его уйти. Но это, наверное, будет уже слишком невежливо. — Послушай, возможно, будет лучше, если ты ненадолго вернешься в Тибидохс? — в голосе академика слишком много неуверенности. — Нет. Извините. Лучше мне там точно не будет. Кажется, по губам моим сейчас скользит горькая кривая усмешка. Кажется, это «твоя» усмешка — знаешь, из-за зеркала Тантала у меня появилось слишком много «твоих» привычек. Иногда я думаю, что ты вовсе не умер. Ты ведь по-прежнему живешь в моем сознании, мы по-прежнему связаны, верно? Я часто разговариваю с тобой вслух. Да, я сошел с ума. Только вот произошло это не теперь, а еще тогда, когда я впервые ответил на твой поцелуй. Сарданапал снова вздыхает. Медленно поднимается на ноги. Он не собирается уходить — просто устал сидеть на жесткой деревянной лавке. Снег за окном — каждый день. Мне иногда кажется, что он постепенно темнеет. Я думаю, однажды он станет совсем черным и горьким, горьким, горьким... — Со мной все будет в порядке, академик. Вы напрасно переживаете. Сарданапал кивает. Величайшие маги ведь тоже очень любят заблуждаться.