Love's Odyssey in Death's Design

Как только Гермиона очнулась, она сразу же могла расслышать приглушённые голоса поблизости и торопливые шаги, громко ступающие по каменному полу. Лампочки были тусклыми, и она смутно осознавала, что была согрета и уложена в тёплую, мягкую постель. Её голова всё ещё была тяжёлой, но пульсировавшая боль притупилась, неприятно покалывая, но недостаточно сильно, чтобы было больно. Но её горло было будто забито ватой, впитавшей каждую каплю влаги во рту. Хотя в общем она чувствовала себя нормально. Физически. Внутри же неё, словно ужасающее чудище из морских глубин, обжилась боль, которую нельзя было заглушить ни зельем, ни лаской, она была подобна волне печали, хлынувшей откуда-то из желудка к груди, туда, где несмотря ни на что билось её сердце. И ни один целитель не мог излечить её. В этот же момент она поняла, что находится в больнице Святого Мунго, отметив, что, несмотря на витающую в воздухе магию, пахло в ней как в обычной маггловской; тяжёлый запах антисептиков и дезинфицирующих средств щекотал ноздри. В звенящей тишине полного смятения Гермиона нахмурилась, силясь вспомнить, что она делает в больнице. Среди всех тех эмоций, с которыми она боролась последние две недели, секунда мимолётной растерянности ощущалась прохладной мазью на пылающем ожоге, желанным, хоть и временным облегчением. И вдруг её разум, словно пробуждённый какой-то невидимой силой, прояснился, собирая пазл расплывчатых воспоминаний в картины событий прошлой ночи. Дырявый котёл. Её пьяное состояние. Колебания в решении, куда ей отправляться. Ночной рыцарь. И до тошноты бешеная поездка. И она. Монстр с чёрными кудрявыми волосами. Ведьма, беспощадно пытавшая её на мраморных полах ледяного интерьера гостиной поместья Малфоев, без всяких угрызений совести вырезавшая на её коже это проклятое слово. Та самая, чью смерть от палочки миссис Уизли она видела во время Великой битвы и единственным горем для которой была, как каждый мог сказать после её смерти, невозможность прожить чуть дольше, чтобы увидеть падение её презренного Тёмного Лорда. Беллатрикс Лестрейндж, печально известная своими поступками, находилась на Ночном рыцаре. Гермиона начала кричать, пронзительные вопли переросли в визг, рассёкший тишину больничной палаты. Целители и их помощники ворвались в комнату так скоро, что если бы не шум их суетливых шагов, то можно было бы подумать, что они аппарировали.  — Мисс Грейнджер! Мисс Грейнджер!  — Что произошло?  — Где у Вас болит?  — Ответьте нам, мисс Грейнджер! Но все расспросы медперсонала лишь эхом отражались от визга, разрывающего горло женщины, без возможности прорваться сквозь стену шума. Единственным ответом им были неразборчивые, непрерывные крики, тянувшиеся и тянувшиеся будто вечностью. Пока, наконец, слова не стали чётче, складываясь в сбивчивую, но связную речь.  — Беллатрикс Лестрейндж! Жива! Она жива! Тот, кто сказал, что тишина может быть оглушительнее даже самого громкого гвалта, действительно заслуживал уважения. Молчание, воцарившееся среди широко раскрывших глаза целителей, в самом деле обладало немыслимой силой, мгновенно заткнувшей Гермиону, несмотря на борющиеся внутри неё рассудок и эмоции. И пока мозг отчаянно взывал к логике, её горло и лёгкие, охрипшие и пересохшие от истошных рыданий, собрались вновь зайтись рёвом. Но во внезапной тишине Гермиона легко расслышала, как шёпотом в воздухе зависли слова «истерика», «бред», «нонсенс». Их хватило, чтобы здравый смысл триумфально одержал победу над страхом. В то же время её сердце взрывом поглотила пылающая ярость.  — Я не сумасшедшая! Я знаю, что и кого я видела, и на Ночном Рыцаре точно была Беллатрикс Лестрейндж!  — Мисс Грейнджер, Беллатрикс Лестрейндж мертва, — тон, которым обычно говорят с самоубийцей, готовым спрыгнуть с крыши, лишь сильнее разозлил её. Она чувствовала, как внутри кипела кровь, приливая к лицу, как свелись к переносице брови и сморщился лоб, придавая её лицу хмурости.  — Я была на Последней Битве, — резко прошипела она, — И вам не нужно напоминать мне, кто умер, а кто нет. Это было наглостью с их стороны. Где были они, когда повсюду, как ненасытные стервятники в небе, сверкали зелёные вспышки, без разбора отнимая жизни в стремлении абсолютного хаоса? Когда стены замка обрушились на головы волшебников обоих сторон? Где они, чёрт возьми, были, когда лишь стоны раненных, молящих о смерти, заполняли воздух среди обломков и грязи? Рыдали, как дети, прося не пускать их на поле боя? Эти целители никогда не смогут в полной мере осознать весь тот ужас, так как сами они его не видели. Они же просто помогали залечить изуродованных ранами выживших после Битвы. И, если честно, бесполезно было говорить им, что Беллатрикс каким-то чудом избежала рандеву со смертью. Они не поверят. Конечно, у неё ведь не было доказательств. А она скорее сожгла бы библиотеку до тла, чем добровольно находилась бы рядом с этим чудовищем.  — Выметайтесь отсюда. Каждый. Может, целители и заправляли больницей, но если одна из героинь Волшебного мира захочет побыть одной, то она с уверенностью будет ожидать полной тишины. В конце концов, она не была особо тяжело больна и тем более не нуждалась в присмотре. Злоупотребление алкоголя и последовавшее за ним похмелье не требуют ничего больше стакана воды и отдыха, чтобы восстановиться. Единственной головной болью на данный момент было занимавшее все её мысли смущение, вызванное сценой с ней в главных ролях, которую она устроила без всякой на то причины. Она прекрасно видела, как трое врачей посмотрели на четвёртого, который, должно быть, был их начальником, ожидая того, что он скажет на этот счёт. Главный целитель лишь коротко кивнул, и через мгновение все они покинули комнату. Но вдруг один волшебник достал пузырёк из кармана своего лимонного халата и подозвал стакан, в который вылил его содержимое. Он поднял бровь в немом вопросе и, перед тем как поставить зелье около её палочки на рядом стоящую тумбу, заверил её, что оно просто поможет ей расслабиться и отдохнуть. А затем вышел следом за остальными. Гермиона предполагала, что оно было каким-то снотворным, но ей не нужен был сон. Ей нужно было думать. Надо было каким-то образом послать сообщение Ордену и Гарри о том, что она видела. Они ей поверят, она была уверена в этом. И тогда вместе они придумают надёжный план, который избавит их от Беллатрикс Лестрейндж раз и навсегда. Или вновь заточить её в Азкабане за её непростительные грехи. Точно, никак иначе. Мерлин, они же победили, всё же должно быть кончено. Но опять же, Лестрейндж не была рядовой Пожирательницей смерти. И Гермиона знала это на личном опыте. Будто чувствуя, к чему сводились её мысли, буквы на её руке, неизменное доказательство жестокости злобной ведьмы, начали не на шутку зудеть, выталкивая её из задумчивости. Этот зуд появился через какое-то время после окончания Битвы при Хогвартсе. Женщина старалась не обращать на него внимания, не желая даже думать о мучениях, которые она пережила во имя «высшего блага», предполагая, что неприятное жжение было частью естественного процесса заживления ран. Но сейчас всё было совсем иначе. Внезапный жар поглотил руку, залезая своим естеством ей под кожу, отчего брюнетка, болезненно вздохнув, вцепилась в повязку, покрывающую порезы, чтобы осмотреть воспалённую кожу. Они рубиново-красным растекалась по предплечью, будучи бельмом на глазу на фоне её здоровой нежной кожи. Пульсация была столь сильной, что Гермиона краем сознания ожидала, что рана начнёт подниматься и опускаться, словно запертое в грудной клетке сердце. Полностью сковывая разум, очаровывающее биение охватило каждое её чувство, требуя всего её внимания. И сквозь весь этот натиск она слышала детский плач, идущий откуда-то из глубин больницы. Он объединился с жжением в руке, преумножая её боль; проклятый порез «пел» в унисон с рыданиями. Откуда-то она знала, что сейчас ей нужно добраться до ребёнка, как-то успокоить и утешить его, ведь иначе этот жар, неослабевающим пламенем охвативший её руку от плеча до запястья, никогда не утихнет. Это было и чистым воплощением безумия, и самой разумной мыслью в мире одновременно. Её тело двинулось на автомате, с образовавшимися из неоткуда новыми силами бросившись вперёд, её рука потянулась к лежащей на тумбочке палочке. Гермиона знала, что просто аппарировать, не привлекая внимания ближайших к ней целителей или помощников, у неё не получится. Быстро сообразив, она наложила на себя чары хамелеона, взмахнув палочкой резко и немного неуклюже, но всё же заклинание сработало, и её тело медленно растворилось в воздухе, став одним целым с её окружением. Стиснув зубы от нескончаемой боли в руке, она тихо выскользнула из своей палаты. Словно вор в ночи, она осматривалась по сторонам, на цыпочках подкрадываясь к углам и придерживаясь стен, чтобы её не заметили. Женщина не могла понять, где находился ребёнок, его крики эхом разносились в пространстве, окружая её и уходя куда-то вдаль. Однако казалось, что в голове у неё был чёткий план того, куда ей следует идти, и он вёл её по коридорам, не оставляя ни единой мысли для размышления, пока она не оказалась у самого выхода. Ступившую в ночь Гермиону мгновенно ошеломил до сих пор слышавшийся детский плач, казавшийся ещё более громким, чем в её комнате. Пульсация в руке не ослабевала ни на секунду, и пока заклинание сходило на нет, она думала, что должна была что-то сделать, не просто же стоять на месте. В её голове уже было принято решение, и она могла лишь положиться на него. Если бы она могла здраво мыслить, то заметила бы, что её мысли занимала Беллатрикс Лестрейндж, пока она аппарировала.

***

В чёрном тяжёлом плаще, который каким-то образом оказался на ней, когда она выбралась из самого лимба в мир живых, Беллатрикс отлично сливалась с ночью. Это было её любимым временем суток — момент, когда солнце закатывалось далеко за горизонт, окутывая всё и вся на Земле, сияющей и волшебной тёмно-синей вуалью, до первых касаний солнечных лучей, на Востоке вырывающихся из рук Морфея. Многие думают, что в столь поздний час мир засыпает, замирает в бездействии, но на самом деле он по-своему оживал, и с самого детства ведьма возлюбила бледное сияние луны, мерцание звёзд, ночных тварей, нежившихся во тьме. А когда она сама стала одним из тех пресловутых созданий, которые бродят в ночи, она почувствовала себя чуть более… Целой. Это было облегчением в связи со всем, что потрескалось, искривилось и сломалось внутри неё. Потеряв счёт шагам в проделанной ею дороге, Беллатрикс была готова смириться с тем, что ей походу придётся искать убежища где-то в лесах, окружавших дорогу. Но без магии она не могла ни разжечь огонь, ни добыть воды и еды. И несмотря на время года, ветер утратил дневное тепло, а плащ ничего не мог сделать с ознобом, пронзившим её тело, став бесполезным. Она точно не предполагала, что когда-либо умрёт от холода словно обычный маггл, но с мрачным лающим смехом поняла, что смерть в пылу Битвы от рук свиноматки Молли Уизли тоже была далеко не идеальной. Это было так унизительно, так раздражающе мучительно изматывало её словно гниющими ранами, что даже мысль о том, чтобы влюбиться в грязнокровку, казалась почти приемлемой. Нет. Не настолько. Добраться до Цисси до восхода солнца было непосильной для неё задачей. И к полудню это сделать было невозможно, если предположить, что она вообще шла в правильном направлении, и всё же ведьма продолжала свой путь, понимая, что её поступь медленно, но неизменно выравнивалась. В конце концов, после стольких лет, проведённых в заточении в маленькой, нечеловечески тесной камере, у неё появилась некого рода хромота; её ноги, столь долго пребывавшие в бездействии, атрофировались, временно утратив способность ходить прямо. Это, несомненно, идеально дополнило картину её сумасшествия после массового побега из Азкабана; нетвёрдые шаги, неистово бросающие её тело из стороны в сторону, отлично сочетались с волчьей ухмылкой и маниакальным хихиканьем. Приятно было знать, что что-то становится прежним. А затем всё полетело к чертям. У неё в голове словно что-то щёлкнуло, и в тот же момент Беллатрикс утратила контроль над телом. Её ноги подкосились, и она рухнула наземь, хоть и не могла почувствовать ни этого, ни земли под собой. Она была полностью парализована. За исключением внезапного удушья, цепочкой её кулона прервавшего шокированный вздох. Хуже того, она ничего не видела, ничего не слышала, живописные картины ночи и шумы леса превратились в ничто. Прежде чем она успела прийти в чувства и хотя бы слегка испугаться, в сознании резко словно метко брошенная Бомбарда Максима вспыхнули образы, и странное ощущение движения поглотило её обездвиженное тело, всё быстрее и быстрее приближая её к видению, пока она не почувствовала, как её выворачивает наизнанку, и не оказалась посреди происходящего, не наблюдая более со стороны, а находясь в центре событий. Будто во сне или галлюцинации. Или словно она провалилась в Омут памяти. Комната была величественной, мебель ослепляла своей роскошью. Под потолком висела люстра, мерцая свечами, горящими заколдованным пламенем, не позволявшим воску плавится, освещая помещение и раскидывая золотистые огни на узорчатые обои, каменные полы и огромные окна. В центре комнаты стояла девочка лет шести-семи, чьё лицо скрывалось за копной чёрных кудряшек. Одетая в простую ночную рубашку, она плакала, громко всхлипывая от страха и боли, сотрясших её крохотное тельце, съёжилась, боясь другого обитатели комнаты. Мужчина в дорогих одеждах был непоколебим, хоть и казалось, что он занимал всю комнату без остатка, даже присутствием своим не оставляя в ней воздуха. Его тёмные как и у девочки, но прямые волосы были заплетены в косу и обмотаны кожаной лентой. Черты его лица были резкими и угловатыми, в глазах плескался холодный гнев, когда он посмотрел на ребёнка, словно на ползающее по полу насекомое.  — Как ты смела ослушаться меня? — голос ничуть не повысился, так будто вопрос был задан всего лишь о погоде, однако воздух звенел, словно секунду назад раздался крик.  — Отец, прости, я… удар! Маг дал ей пощёчину такой силы, что она рухнула на колени, вскрикнув от неимоверной боли сквозь нескончаемый поток слёз. Кровь хлынула с уголка её губы, где тяжёлое серебряное кольцо на руке мужчины оцарапало её. Волшебник потянулся к ремню из драконьей кожи, удерживавшему на нём его чёрные брюки, медленно вытягивая его из шлеек и угрожающе бряцая им.  — Возможно, тебе нужно рассказать о том, что случается с маленькими ведьмами, склонными к непослушанию? Некуда было бежать или прятаться от гнева её отца, поэтому ещё совсем юная Беллатрикс свернулась в клубок, прижимая лоб к коленям, и готовилась к ударам, которые вскоре беспощадно обрушатся на неё, как бушующий шторм. И вдруг Беллатрикс резко выдернуло из воспоминания, а ощущения возникали вновь так же стремительно, как зажигается кончик палочки от заклинания Люмос. Её пальцы впились в грязь, цепляясь за иссохшие листья и ветки, пытаясь хоть как-то сопротивляться сухости, заполнившей её горло, и пытаясь не выблевать содержимое её желудка. Но в нём не было ничего, кроме желчи, чей горький привкус заставил её хотеть тошнить ещё сильнее. Какого хера только что произошло? Случившееся было особым воспоминанием из её детства, которое не просто промелькнуло у неё перед глазами, а предстало перед ней полноценной сценой. Она не просто увидела это, она пережила это заново. Во имя Салазара, она могла чувствовать жжение от пощёчины отца, как будто он был прямо перед ней, каким-то образом востав из мёртвых, и ударил её. Она провела языком по нижней губе, ожидая почувствовать вкус крови, но на ней не было ни капельки. Её голова раскалывалась надвое, в ушах стоял звон, заглушавший её рваные вздохи, а всё её тело обуяла дрожь, словно она была снесённым бурным ветром листом. Кулон более не пытался задушить её, но как только она потянулась к застёжке, чтобы снять его, ей пришлось прикусить язык, чтобы с губ не сорвалось болезненное шипение, когда с серебряных звеньев сорвался импульс, прекративший её попытку. Она не могла снять кулон. Низкое мурчание пеленой тумана окутывало её сознание прежде чем голос, в котором она узнала свой Крестраж, прозвучал где-то в её голове:  — Нет будущего в прошлом, — он заговорил мягко, но твёрдо, — но есть в прошлом ключи, открывающие истину. Вот увидишь. Хриплым смехом завершались стихающие слова, он не был ни насмешливым, ни тёплым, но каким-то образом был говорящим, знающим, но совершенно ей непонятным, пока и он тоже не испарился, будто его никогда и не было. Беллатрикс не услышала, как в нескольких шагах от её раздался хлопок, но сразу же почувствовала присутствие другого человека. Несмотря на слабость, распространившуюся по всему телу, её боевые инстинкты придали ей достаточно сил, чтобы повернуть голову в направление и увидеть, кем будет новоприбывший — её врагом или спасителем. Стоя достаточно близко, чтобы её можно было коснуться, Гермиона Грейнджер, одетая в больничный халат и тапочки с глубоко потрясённым выражением лица, легко сжимала палочку в правой руке. Беллатрикс понадобилось огромное количество сил, чтобы подавить отвращение, которое грозилось отбросить её от грязнокровки. Достаточно было того, что она уже распласталась на земле, а её трясло как новорождённого фестрала, учащегося ходить. Ей не нужен был дополнительный раздражитель в виде несчастной девушки, застигнувшей её врасплох.  — Клянусь своим Лордом, грязнокровка, — хрипло прорычала она, — Если ты снова вырубишься, я задушу тебя собственными руками.