Попасть и не пропасть

— А как это — приручить? — Это давно забытое понятие, — объяснил Лис. — Оно означает: создать узы. Антуан де Сент-Экзюпери / Маленький принц

      Рвано выдохнув сквозь липкую патоку сна, резко сел на кровати, подтягивая дрожащие конечности и повторяя пальцами дорожку вен. Снилось что-то малоприятное. То, после чего остаются нечёткие образы, холодный пот и осадок гниющих эмоций. Кошмар нехотя выпускал из своих объятий даже наяву, отчего я чувствовал себя разбитым чуть больше обычного. Если это экзистенциальный кризис, то он посетил меня слишком поздно. Или рано. Я ещё не определился со взглядом на жизнь, которая в моём случае больше походила на загадочную историю Бенджамина Баттона. Временной скачок из двадцати пяти в восемь не прошёл бесследно. Изменения претерпел не только внешний вид, но и внутренний. Не рассчитанная на взрослые эмоции детская психика вносила сюрпризы в виде паранормально скачущего настроения и неконтролируемой агрессии. Даже Нострадамус вряд ли бы сделал прогноз с расписанием моих истерий. Казалось бы, вроде мир вокруг начал обрастать оболочкой из понятных, привычных вещей. Всё стало налаживаться, но… Навалились безумные в своём постоянстве сны. Добрую неделю я бродил мрачной тенью себя прошлого из-за чертового недосыпа. Ночные приключения мучали меня без выходных и перерыва на обед, а по пробуждению рассеивались со скоростью пугливой макрели. Я стал нервным, злым и раздражительным, что не добавляло мне баллов в общении. И не только с посетителями. Главным образом и без того непослушная магия мне не подчинялась, и жила отдельной жизнью. Будь она девушкой, пошутил бы, что мы не сошлись характерами, но в моём случае мы просто представляли собой диаметрально противоположные полюса. Два совершенных антипода. Неразделимых, но обречённых на совместное существование. В конце концов, чаша молчаливого терпения переполнилась и на вскользь брошенную Томом шутку я отреагировал диким шипением. Магия на удивление единодушно вторила мне взрывом бутылок с элем, выстроенных в дружный ряд. Затемнённые ёмкости лопнули и разлетелись, словно рождественские хлопушки, смертельными снарядами стекла. Благо, никто не пострадал. Томми-бой остался разгребать устроенный мной беспорядок, а я тихонечко смылся под действием момента… В очередной раз убеждаюсь, как много общего у нас с барменом! Мы оба видим проблему и делаем всё для её тотального игнорирования. В общем, по мне хоть и не скажешь, но жизнью я наслаждался. В основном, лёжа на кровати, покачивая ногой в такт старой песне, которая играла в голове приятным ненавязчивым мотивом. Предположительно, Земфиры. Вероятно, та, в которой она расчленяет апельсин, а затем переходит на соседей. Не то, чтобы я очень хорошо помнил текст… Стоит пожить одному, как сразу проявляется естественный, но необъяснимый интерес к мнению окружающего интерьера по тому или иному вопросу. Периодические монологи и грубая самокритика устарели еще в бытность меня молодой и сексапильной. Теперь, лучший собеседник — это сковородка и подушечка. — Да, родненькая? Только ты меня и понимаешь. Ну или понимала. Последние дни выдались тяжелыми. — Бесконечная вереница кошмаров не только запечатлели на молодом симпатичном, а главное моём (!) личике синяки размером с галактику, но и лишили последних сил, которые ранее тактически расходовались в процессе ворчания на пудингоголовых посетителей и Томми. Придира, обнаруженный на полочке возле кровати — известный в магическом мире как развлекательно-научный (критики скажут псевдо-) журнал, скрашивал первый за долгие дни выходной. Максимально свесившись с кровати, я вниз головой вчитывался в закорючки текста, в попытках разгадать очередной шифр, спрятанный в верхней части страницы. Обычно там прятались забавные мотивирующие цитаты. Вопрос! На что они мотивировали? — Остаётся открытым. Или закрытым. Потому что загадок в моём бесконечно таинственном посмертие хватало. Пусть хотя бы эта часть жизни останется непорочной тайной, надёжно запечатанной под крышечкой гроба. Мебель отчего-то не спешила отвечать, но это скорее успокаивало. От обратного моя психика пострадала, вероятно, намного больше. Тяжелые думы давались не так легко на фоне постоянного зёва, но один очевидный вывод всё же добрался до главной извилины на спине самого слабоумного таракана. Детская психика подавляет более взрослую личность. Вероятно, конфликт магии как-то связан с фактом перемещения, и она не хочет усваиваться в теле с самозванцем. Я для неё паразит? Возможно. Но и она для меня за гранью восприятия… Даже хуже, чем физика! Растирая опухшие и без моей помощи веки, с воем схватился за голову. Я так уста-а-ал и чертовски хочу спать. Почему только начавшееся утро стремительно близится к обеду? По-моему, в баре завёлся временной вор. И почему люди умеют запасать только жирок, а не свободное время? Потянувшись и сладко зевнув в сотый, наверное, раз, мысленно проложил дорогу до ванной комнаты… Сейчас встану и начну причинять добро и наносить пользу! Только исполню последнюю волю утреннего ленивца и полежу последние, самые приятные две минуточки…

***

      Багряные языки пламени жадно облизывают потрескивающие поленья, стремясь вылезти из ветхой кладки каминного кирпича и устроить неотвратимый стихийный хаос. Сонная теплота окутывает тело, но руки отчего-то не прекращают мёрзнуть. Я оказался в совершенно незнакомом месте, но благоразумно списал всё на безумные игры уставшего разума. Обманчивое спокойствие распустилось пышным цветком, и я сдался на милость хрупкого подсознания, полностью растворяясь в этом чувстве. Безопасность. С непривычки я не сразу сообразил, но именно она обволакивала плотным коконом иллюзий: страшный и беспощадный мир остался за порогом. Я защищён. Я в порядке. Густой мрак разрежали только голодные огненные блики, пуская в пляс полуживые тени. Холод вместе с одиноким жёлтым полумесяцем касался гребней крыш — где-то за окнами, на длинном молочном пути, усеянном звёздами. Там, где нет места для кровожадной фантазия, которая опошлит темноту ночи до состояния маниакального страха, растворяющегося шипучкой на дальнем рубеже сознания. В минуту слабости, поддаваясь на уловки хитрого разума, чувство долгожданного покоя обязательно сменится удушливым комплексом собственной неполноценности и придёт тяжелый, преследующий спину взгляд. Так много фобий рождается ночью. И даже несмотря на откровенную нелепость некоторых, их по праву заносят в словари и посвящают целые книги. Большая медицинская энциклопедия не отстаёт в вопросе болезней души, и примерно на середине тома знакомит пугливую публику со скотофобией. В переводе для простых смертных — страхом темноты. Именно он вынуждает нас торопливо двигать булками до кровати от ночного туалета, вселяет мандраж после просмотра страшилок или медленно накапливает тревогу до состояния панических атак. Действительно ли темнота так страшна, как порой кажется или всему виной воображение, рисующее ужасных прикроватных монстров? Я разумно опасался неизвестности, но не трясся от ужаса… Всё случается впервые. Лицо обдаёт жаром призрачного дыхания, отчего я дёргаюсь, пугливо озираясь. Прогретую спину прошибает озноб. В комнате я по-прежнему один, но… Стена напротив оживает — по ней скачут смазанные силуэты, и иллюзия безопасности рушится вместе с механизмом часов. Стабильность крошится под ногами, и я проваливаюсь в темноту, полную чудовищной неизвестности. Пространство заполняет резкий треск, похожий на скрежет жвал крупного насекомого. В обычной ситуации, я переношу этих мелких созданий с брезгливым спокойствием, но сейчас пугаюсь, словно новорождённый котёнок. Всё моё существо напрягается от невозможности видеть потенциального врага. Звук эхом отражается от ледяных полов, что мгновение назад казались мягче самого дорогого шелка. Пятки обжигает могильный холод — тот, что люди ощущают не телом, но душой, и я инстинктивно подаюсь туда, где должны быть окна — лишь бы не стоять на месте. Выйти из ловушки. Я заложник стереотипов или жертва обмана собственных глаз, наверное, от этого так больно бьюсь о потолок своей доверчивости. Там, где ещё недавно искрился млечный путь, зияет непроглядная бездна. Обстановка дома меняется самым подлым образом. Руки слепо натыкаются на глухую пустоту. Чувство опасности парит на периферии, и волна безысходной паники накрывает лавиной. В конце концов, я понимаю где нахожусь, что никак не избавляет от оцепенения. Противный ком сидит в горле и помимо треска, тишину нарушает моё сиплое дыхание. Собственная беспомощность бьёт под дых с точностью генеральского сапога, выбивая свистящие выдохи из лёгких. Витиевато ругаясь, всё же собираюсь с мыслями. Думай, Миша. Здравый смысл неприменим ко сну. Всего лишь очередной кошмар. Стадия осознания пришла, пора просыпаться. Закрываю глаза и не торопясь отсчитаю секунды между вдохами. Реальность отчего-то не торопится проявить себя, в отличие от моих кошмаров. Шёпот многочисленных голосов, подобно острому ножу безжалостно режет последние надежды. Тихий, неразборчивый гул продолжает нарастать, и я, вместо того чтобы проснуться, беспомощно прислушивался к рваным фразам, сказанным с разной интонацией. Голоса, пробирающие до дрожи, полностью игнорируют факт, что образуют монотонный шум и порождают единственное желание — свалиться в спасительный обморок. Я, к сожалению, подобным недугом не страдаю, а гибкая врождённая психика безжалостно решает укрепиться за счёт моих мучений. — Чужой. — Нет. — Другой. — Ты мой. — Особенный. — Прими или подчинись.       Я задыхаюсь под напором невидимой силы. Смешанные чувства рвут душу на куски, и я на клеточном уровне чувствую, как хрупкое сердце заполняет густая тьма. Противные, шипящие голоса в голове подавляют любое сопротивление и нет выбора, кроме как сдаться. Беспомощный и подчинённый в собственном сне. Жалкий. Хочется кричать-убежать-оттолкнуть, лишь бы бесплотные тени не касались. Не пачкали. Убрались. Я не чья-то игрушка. Мне не… страшно. Скрипучий шёпот ввинчивается прямой наводкой в мозг и игнорирует очевидный блеф. Собственный голос подводит, изо рта вырывается лишь жалкий всхлип, а после, безразмерную комнату озаряет слепящая вспышка, на мгновение лишая зрения. Проходит едва ли пара ударов сумасшедшего сердца, страх всё ещё ломает грудную клетку изнутри и рвётся наружу. Старинный камин — единственный источник света — исчезает, и я почти уверен, что дело в том световом пшике. Бег времени замедляется вместе с сердечным ритмом. Из дальних углов моей персональной клетки, стягиваются сгустки мрака, собираясь в армию искалеченных фигур: их кости на глазах обрастают оболочкой из обрывков тлеющей плоти. Рот заполняет удушающая вонь, и к горлу подбирается тошнота. У фигур человеческие тела и лик прошлого. Беглый взгляд застывает на провалах-глазах моей когда-то матери. Она тянет неестественно худую руку в мою сторону, но каждый раз цепляет лишь воздух. Я замираю не в силах поверить тому что вижу. Призрак? Иллюзия? Обман.

Мамочка так усердна.

Впрочем, эта её главная черта была развита ещё при жизни. Упорное подавление чужой воли и свободы. Она продолжает упрямо наступать. Идёт, изредка запинаясь о шматки кожи, осыпающейся с обезображенного тела. Я в ужасе пячусь, прикусывая ребро ладони, только бы не закричать и не спровоцировать воплощение самых кошмарных сцен Хичкока на опрометчивые действия. — Нет-нет-нет-нет. Ты не реальная, а это всё не по-настоящему, — как заведённый твердит внутренний голос. — Проснусь и буду в баре. Буду, мать твою, в баре… Как, блядь, проснуться?! Матушка прекращает попытки дотронуться до меня и останавливается. Её лицо искажает улыбка, больше похожая на безумный оскал. Словно она слышит мои мысли, питается моим страхом… И когда кажется, что злоебучее ситуацию представить просто нельзя — из её пустых глазниц начинает вытекать густая кровь. Чёрная жижа попадает на острые, как у зверя клыки, и стекает на землю крупными каплями. Изувеченные черты лица плывут, искажаясь до неузнаваемости и рассыпаются мириадами осколков. На каждом обломке мелькают бессмертные картинки значимых и давно забытых отрезков жизни. Фрагментов так много, что умещаются даже самые посредственные, повседневные ситуации, зарытые так глубоко в голове, будто их вовсе никогда не существовало. Отчего-то формируется точное знание: дотронусь и провалюсь в это зазеркалье… Вновь переживу те эмоции: почувствую землистый запах после дождя или сладковатый вкус пресной воды, испытаю наслаждение от петтинга и боль первого секса, послушаю шум большой стройки, а потом внезапно окажусь на каменистом берегу шепчущего океана. Поддавшись порыву, тянусь к ближайшему маленькому зеркальцу. Оно вертится быстрее остальных, манит игрой жёлтых бликов, но в последний момент одёргиваю себя, резко зажмурившись. Не хочу видеть многочисленных друзей и родственников, которые отпечатались счастливыми, горделивыми, обиженными и смешливыми. Та жизнь больше мне не принадлежит. Только не в этом времени. Рефлексию прерывает чужая ладонь. Хватает, до боли пережимая трахею, царапает острыми когтями шею, приподнимая за подбородок. Тварь вылезает из тени постепенно, и я вздрагиваю под влиянием момента. Это происходит больше от неожиданности, чем от страха, но у моего тела своё видение ситуации: борясь с незнакомыми ранее впечатлениями, организм выдаёт единственную возможную реакцию. Влага стремительно расползается по щекам, оседая на губах солоноватыми дорожками. Властный шипящий голос звучит в голове почти как собственный. С присущей только монстру нежностью, меня успокаивают. Уговаривают не бояться. Подчиниться. — Ну-ну, не пла-ачь. Я не с-с-собираюсь тебе вредить. Ведь я — эт-то ты-ы, — судорожно дергаюсь, но порыв сбежать останавливает всё та же жёсткая рука, что держит мёртвой хваткой. Здравые мысли с хрустальным звоном обсценной русской классики уступают вакантное место пульсирующему на разных тональностях страшнострашнострашно. …С лица напротив в этой дымке больных иллюзий на меня смотрели мои-не мои глаза. Я даже не был до конца уверен в том, что существо передо мной действительно смотрело на меня этими провалами. Поток слёз, как защита от страха, схлынул, но паника никуда не делась. Я отчаянно хотел, чтобы изуродованное тело меня-взрослой девушки, исчезло вместе с образом, которым заразилось моё сознание. Я был другим. Другой. — Ты кошмар, — последнее вырвалось вслух непроизвольно. Захотелось отвернуться, стереть из памяти образ меня — Эли, исходившей аурой безумия. Глаза — зеркало души и чудовище напротив меня их её не имеет. — Хм-м, ин-тере-есно-о-о. — Тварь больше не улыбается. Рассматривает меня, будто препарируя. — Что тебе интересно? — Хотелось спросить мне, но твёрдая рука, сжимавшая шею, надавила сильней и мне удалось издать лишь жалкий скрип. Опора под ногами пропала, а доступ к желанному кислороду перекрылся. Если это мой сон, то почему я не могу им управлять? Хочу проснуться!  — отчаянная мысль ударилась о стенки медленно слабеющего сознания, — я же не могу умереть вновь?! Не хочу! — Тело забарахталось в когтистом плену с новой силой, моя нога зарядила существу точно в живот. Меня выпустили, но никак не из-за причинённых неудобств. Больно было исключительно моим конечностям, причём до появления звёздочек перед глазами. — Кха-ха. — Прикрыв горло в защитном жесте, активно отползая подальше, я ни на секунду не прекращал отслеживать чужие движения. Однако этого не требовалось. Чудовище застыло, склонив голову набок, жадно наблюдая. Бессилие и осознание собственной слабости против притаившегося хищника раздражало до зубного скрежета, пугало до еле подавляемого желания сбежать, а страх, как обычно бывает у людей, вызывал злость — первобытный защитный механизм. Проглотив тяжёлым ком, тяжело вздохнул с хрипом: — Тыыы-ы вообще что такое? — Тварь моргнула едва уловимо изменившись, являя миру глаза глубоководного океана. Цвет морской глубины, что так завораживал меня в зеркале, отражался на знакомом девичьем лице, и я вскрикнул от озарившей разум банальной догадки, которая упорно мелькала на периферии. Мне уже говорили, просто я не слушал. — Ты это… Я, но… Как? — Слова, внешность… Всё встало на свои места, пусть основной смысл происходящего продолжал ускользать, уверенность появилась хотя бы в относительной безопасности. Мне ведь нет смысла убивать себя же… Правда? — Где я? Это не похоже на сон! Правда… И на реальность не похоже тоже. Существо склонило голову ниже к плечу, отчего засаленные окровавленные пряди с влажным шелестом-шлепком переползли и налипли прямо на лоб, пряча впалые щёки. Меня изучали, пока я изучал в ответ. Что ж, думаю, это справедливо — немного познакомиться. Узнать друг друга поближе… Черты лица вновь исказились, преображаясь в юношеское лицо, но нынешние метаморфозы больше не пугали. Ладно, разве что чуть-чуть… Сходство с отражением в зеркале стало заметнее: острые широкие скулы; обрамлённые светлыми ресницами, потемневшие на несколько оттенков глаза. Не просто пенящийся океан, а та его глубина, где царствуют самые безжалостные морские твари, где нет места даже для самого яркого луча надежды. Передо предстала моя мужественная версия. Жилистая и подросшая. Что ж, возможно, пройдёт лет десять, и я буду выглядеть как кинозвезда. Если раньше не помру от инфаркта. — Ладно, допустим, я всё же сошёл с ума… Нет, тогда я бы не смог назвать себя сумасшедшим. — Бубня под нос и косо рассматривая свою взрослую версию, я прошёл несколько шагов взад-вперёд. И поскольку меня вознамерились игнорировать, я болтал за двоих, смело рассуждая вслух. Страх уступил первое место любопытству. Здравая мысль, что, если бы меня хотели видеть мёртвым, придушили бы с первого раза, посетила и развеялась, стоило помахать ей рукой. — Вчера я как обычно плотно перекусил (я не успеваю закупаться, ты пожираешь запасы со скоростью саранчи! Том (с.)). Закатил глаза на Сэмми, густо краснеющего перед барменом, чей эмоциональный интеллект ниже, чем у початка кукурузы и отправился в номер, в очередной раз строить планы по захвату Хогвартса. Да, так и было! Засыпал я точно у себя. И просыпался от очередного кошмара тоже у себя… Потом был взрыв в баре и Придира, порядок не так важен… — Прищурившись на своего молчаливого собеседника, я раздражённо выдохнул, прикрыв лоб рукой на манер козырька. — Знаешь, я вообще-то обеими руками за открытость и конструктивные диалоги! Ну, я хочу сказать, что необязательно мучать меня недельными кошмарами и насиловать и без того хрупкую психику, понимаешь? — Установив контакт глаза-в-глаза в надежде на более полное взаимодействие, которое обычно происходит у людей, резко отшатнулся, когда тварь потянулась в мою сторону. Чёрт. Сказать, что не боишься намного проще, чем в действительности забыть руки, пережимающие гортань. Непроизвольно коснувшись шеи, неловко отвернулся от своей замершей копии. Что же ты хочешь, чтобы я сделал? Почему не выпускаешь из этой астральной ловушки… У меня нет времени завоевывать твоё расположение, как и дарить своё бесценное доверие. Вот же гнусность. Я, возможно, самый неловкий попаданец во вселенной, если не способен разобраться даже с самим собой. Простите Богини, но похоже вы выбрали действительно неподходящего человека на роль помощника для героя. — Ха-а, — заблудившись в себе, любой пустяк я превращу в такую драму. Устало вздохнув, всё же осмеливаюсь протянуть руку к своему внутреннему зверю, смело закрыв глаза.