Мальчик, который боялся застрять в лифте

ВОСКРЕСЕНЬЕ

У Андрея в комнате пиздец как холодно. Пашка сразу примечает тепловую пушку, но почему-то Андрей предпочитает валяться в футболке, накинув на себя плед, вместо того, чтобы включать ее. А дует изо всех щелей деревянного окна. Пашке в таких условиях не хочется даже выбираться из толстовки. — Я бы хотел жить где-нибудь, где всегда тепло, — ворчит Пашка, устраивая голову на плече Андрея. Он смотрит вверх, на потолок. Видит наклееные на него звездочки и планеты. Как в детской комнате. Что-то подобное он видел в «Фикс Прайсе». Наверное, в темноте они даже светятся. Но у Пашки пока не было возможности увидеть этого. Он может только предполагать и рассматривать. Старательно не цепляясь за то, что это как-то даже романтично — валяться на кровати Андрея под таким вот звездным «небом». — Если включить пушку, — говорит Андрей, — тут будет Ташкент. И нам скоро станет нечем дышать. Я не очень понимаю, как мне ее вообще дали купить. Она же жрет кучу электричества. А у меня предки эко-френдли. — Еще и веганы, наверное? — Пашка хмыкает. — Не, хотя мама одно время думала, что глютен — зло. Пока я ее не переубедил. Так-то они просто оттаскивают мусор на переработку, вкручивают энергосберегающие лампочки и носятся со всякими фермерскими продуктами. Миллениалы, короче. — Это прикольно, наверное, — говорит Пашка. — Когда зимой тащишься с пакетами бумаги и пластика к скверу Цоя на акцию раздельного сбора — нет. Отсюда пешком, блин, сорок минут. А машину они в такие дни не берут. Вроде как полезно прогуляться. Пашка запрокидывает голову, чтобы посмотреть на него. Видит, как он закатывает глаза и мягко улыбается. Все это его бесит как-то очень показательно. Андрей явно просто ворчит без озлобленности. Пашке становится как-то неловко от этого. У него в семье полный пиздец. Если бы его главной проблемой была необходимость тащиться в сквер Цоя сорок минут, он бы точно не стал жаловаться. Вот только рассказывать собственную семейную историю Пашка не хочет. Ему слишком хорошо, чтобы забивать пространство обсуждением проблем. Он бы с радостью остался тут на целую вечность. Ни за что бы не шевелился, только прижимался к Андрею и слушал его разговоры об эко-френдли предках и прочей чепухе. — Я бы лучше перебрался в какую-то другую вселенную, — говорит Андрей. — В которой у другого меня все не так, как в этой. — И что бы ты в ней делал? — спрашивает Пашка. — Лежал бы так же с тобой, но где-то, где по-нормальному тепло. Андрей поворачивает голову к Пашке, подается чуть ближе, легко потирается носом о его нос, прежде чем мягко поцеловать. Даже такие поцелуи, почти невесомые, заставляют Пашку чувствовать, как внутри все сжимается. Его коротит от прикосновений, он теперь ещё хуже думает и функционирует за пределами рук Андрея. — У тебя никогда не возникает ощущения того, что все вокруг ненастоящее? — спрашивает Андрей, цепляя шнурок капюшона толстовки Пашки. — Типа дереализация? — Пашка опускает взгляд на его пальцы. — Мне кажется, такая хуйня у всех бывает. И та херня, когда ты типа не ты. — Деперсонализация, — говорит Андрей. — Я так себя кучу времени чувствую в последнее время. В отрыве ото всего. Но не сейчас. Я не чувствую себя другим человеком рядом с тобой. Это очень круто. Значит, ты никуда отсюда не уйдёшь. — Я бы с радостью, — отвечает Пашка. Он бы остался насовсем, даже несмотря на то, что тут так блядски холодно. Пашка чувствует, какие у Андрея самого холодные пальцы, когда перехватывает его руку. Им нужно согреться. Им нужно разогнать кровь. Пашка знает несколько способов. Ну, в теории. На практике ему немного стремно. Но он все равно быстро приподнимается на локте, чтобы нависнуть над Андреем. Перекидывает через него ногу, чтобы затем оказаться сверху, оседлав его бедра. Упирается ладонями в плечи, прижимая его к кровати. — Это ты отсюда никуда не уйдешь, — говорит Пашка. — Все, пойман. — Ага, только не я, — Андрей улыбается, устраивая руки на поясе Пашки. Его холодные пальцы очень быстро пробираются под толстовку. По телу Пашки пробегает дрожь от этого, но чем теплее становятся руки Андрея, тем больше в этой дрожи нарастающего возбуждения. Опыта у Пашки никакого. Умения сдерживать себя — тем более. Он наклоняется к Андрею за поцелуем. И любое неосторожное движение становится для его чертова спермотоксикоза критическим. О блядском холоде он думает все меньше, пока, неловко стукаясь зубами, проталкивается языком в рот Андрея. Но там, где заканчивается холод, начинаются запары и хаос в мыслях. Пашка, вообще-то, совершенно не понимает, что ему делать с другим пацаном. Куда деть руки, когда переходить к каким-то более решительным действиям, как не показаться слишком навязчивым с поцелуями. Надо ли повременить, или все-таки Андрей, притащив его снова к себе, уже рассчитывает на то, что вот сейчас они перепихнутся. С пацанами с этим, по идее, должно быть проще. Не надо плясать вокруг да около — стояк отличное руководство к действиям. Но ни хрена. Ведь совсем не ясно, чего от него ждут и чего он хочет сам. И надо ли спрашивать, какую позицию Андрей вообще предпочитает в постели. Или это само по себе станет понятно в процессе. Что в порнухе, что в сериалах, которые он видел, обычно все просто и органично. Люди падают и без лишних вопросов начинают трахаться. Но в реальности не понятно вообще ничего. От мыслей о позициях Пашка вообще холодеет внутри. У него в башке есть четкий стереотип — когда тебя трахают в жопу, это унизительно. Той же башкой он понимает, что это не так работает. И вообще-то по таким понятиям живут чисто на зоне. Но выкинуть стереотип из головы не может. Ему кажется, что пусть это будет три тыщи раз приятно, но он себя выебать не даст. Это типа не мужественно. Пацаны ну вообще не поймут. В то же время ему настолько сильно нравится Андрей, что ставить в унизительную позицию его Пашке бы не хотелось. У него внутри от собственных запар все совсем цепенеет, когда Андрей приподнимается, заставляя Пашку чуть переместится от своих бедер ближе к коленям. И снимает с себя футболку. Пашке надо бы радоваться, что сейчас с ним может случиться секс, но он ловит дикую панику. Отвечать на поцелуи Андрея с тем же жаром, что и пару минут назад, он уже не может. Хотя в то же время ему хочется прикоснуться и оказаться еще ближе. — Что не так? — спрашивает Андрей, отстраняясь. Пашка мотает головой. Он не может показать, что стремается. Это как-то совсем по-лоховски. Ему ведь очень нравится Андрей. Он обо всяком фантазировал. У него не должно быть, блять, проблем. Но ему стремно. Он только опускает взгляд с лица Андрея на его тело. Цепляется за еще одну татуировку у него на груди, в районе сердца. Жутко банальную, собственно — с олдскульным сердцем, пробитым кинжалом. Пашка протягивает руку и касается подушечками пальцев татуировки. — О, это моя первая была, — говорит Андрей. — Батя, когда увидел, обещал ремня дать. Не дал, естественно. Но скандал был жуткий. Это сейчас предки уже смирились. Пашка очерчивает пальцами контур татуировки, подвисая еще больше. Вспоминает, что Андрей ведь пропустил кучу школьного времени по болезни. Слухи про психушку Пашка отмел изначально. Эта татуировка сейчас наводит на мысли о том, что больше всего проблем может доставить сердце. Может, у Андрея какой-нибудь врожденный порок. Может, он забивал татуировкой какой-нибудь шрам от операции. Спросить, правда, Пашка все равно не может. Мало ли там что-то еще более личное и серьезное, а он влезет как на кухню в уличных ботинках. Взгляд Пашка опускает еще ниже. И снова переключается на мысли о том, что нихуя не понимает, что делать с пацаном. Потому что домашние спортивные штаны Андрея совершенно не скрывают того, что ему тоже хочется не только целоваться. Тревожность перемешивается с возбуждением. Пашке и хорошо, и хреново одновременно. — Паш, расслабься, — тихо говорит Андрей, подаваясь вперед, чтобы легко коснуться его губ своими. — Моих предков не будет до вечера. И даже если у меня член больше твоего, я никому не расскажу, бля буду. Пашке становится смешно. Это действительно расслабляет. Он шутливо пихает Андрея в плечо ладонью. Тот улыбается, легко смеется, падает обратно спиной на кровать, широко раскидывая в обе стороны руки. Его живот втягивается, а над резинкой штанов уже видны бедренные кости. И начало еще одной татуировки, которую точно не рассмотреть, пока не стянешь с него эти самые штаны. Андрей даже не старается. Но все равно выглядит как живое воплощение секса. Пашка выдыхает. Быстро стаскивает с себя толстовку вместе с футболкой, поводит плечами, когда холодный воздух соприкасается с кожей. Он решает, что разберется с тем, что делать, уже по ходу. Потому что все, чего он хочет сейчас, это не отстраняться от Андрея вообще никогда.

ПОНЕДЕЛЬНИК

По дороге в школу Пашка листает на смартфоне кучу фоток, которые в жизни не попадут в его инстаграм. На части этих фоток — просто Андрей. На другой части — Андрей вместе с самим Пашкой. Он улыбается как последний дурак, глядя на собственную довольную рожу рядом с Андреем, обнимающим его. — О, Паштет! — голос Яна заставляет его дернуться и быстро заблокировать экран телефона. — Какого хера, Паштет? Пашка оборачивается, видит Яна вместе с Серегой. С вечера субботы он совершенно по-мудачески никому не отвечал ни в контакте, ни в телеге. По большей части он туда и не заходил, потому что практически все это время провел вместе с Андреем. Беззвучный режим телефона — отличная тема не только для просиживания задницы на уроках. — Мы тебя ждали, вообще-то, — говорит Серега. И Пашка только сейчас вспоминает о том, что у друга был день рождения. Что они собирались без девчонок накидаться, отлично его отпраздновать. А он даже подарка ему не купил. И тупо не поздравил ни в одной из соцсетей. Пашка абсолютно заигнорировал своих пацанов, не говоря уж о Полине, пока был с Андреем. Поступил как какой-то черт, которому лишь бы, блять, присунуть кому-то. Братаны должны быть важнее шлюх и поебушек, это кодекс. Вот только Андрей — не какая-то там шлюха. Да и секса как такового у них не было. Ту самую татуху Пашка практически и не увидел. Но, кажется, там был банан. — Бля, — говорит Пашка. — У меня такой пиздец дома был. Извини, братан, совсем из головы вылетело. Я проставлюсь, отвечаю. Ян хлопает его по плечу, немного меняясь в лице. Пашке паршиво от того, что друганам приходится врать. Но если они узнают, с кем и как он провел воскресенье, друганами они ему точно больше не будут. Кто вообще будет дружить с пидором? Пашка, конечно, хотел бы иметь возможность ничего не скрывать. Нет, ему не надо ходить с Андреем за руку и прилюдно сосаться, как в каком-нибудь сериале или на каком-нибудь прайде в Финке. Он вообще не очень понимает всей этой публичной хуйни. Ему просто хочется, чтобы всем вокруг стало действительно поебать, кто с кем спит. — Моя мама совсем кукухой поехала, — добавляет Пашка для пущей убедительности. — Ладно, проехали, — говорит Ян. — Но если что, ты всегда можешь вписаться у меня. Пашка кивает, убирая смартфон в карман куртки. И идет в сторону школы с пацанами, начинающими обсуждать, как они зависали в воскресенье. Он чувствует себя выключенным из их компании, потому что не понимает, над чем они ржут. Потому что у них появляются какие-то непонятные Пашке мемы. Ему кажется, что он уже совсем не на своем месте рядом с ними. И он сам в этом виноват.

СРЕДА

«все нормально?» — пишет Пашка сообщение Андрею в телеге. В школе его с понедельника не было. В переписках он Пашке только кидал какие-то свои рисунки и мемы. Но не отвечал даже на вопросы формата «как дела». И чем дальше, тем сильнее у Пашки начинает играть очко. А если с ним что-то случилось? Мало ли реально проблемы с сердцем. Мало ли он сейчас валяется в больничке, а Пашке об этом не говорит, потому что не хочет беспокоить. Мало ли его просто сбила машина и он, опять же, лежит в больничке. Мало ли он передумал иметь с Пашкой что-то общее, а картинки шлет чисто так, чтобы посыл был помягче. «простудился или типа того?» — пишет Пашка следующее сообщение. Это ведь тоже вариант. У него уже половина класса в соплях. И отменилась литра из-за того, что учительница на больничном. У Андрея в комнате такой холодильник, что Пашка бы даже не удивился. Когда он сам болеет, его не хватает даже на то, чтобы смеяться над мемами, не то что с кем-то переписываться. Пашка жует невкусную пиццу в столовке и пялится в переписку. Видит, что его сообщения прочитаны. Но никакого ответа на них не получает. Его это бесит. Еще сильнее, чем говорящий с набитым ртом Серега, сидящий рядом с ним. Пашке очень хочется сорваться, но он очень беспокоится для того, чтобы дать себе возможность выпустить куда-то раздраженность. А потом он видит надпись «печатает» в окошке переписки. «обернись на дверь», — приходит сообщение. Пашка резко поворачивается к выходу из столовки. Видит в дверях Андрея, стоящего в расстегнутой куртке, шапке и свисающем до пояса длиннющем шарфе. Андрей коротко кивает ему и разворачивается. — Я, это, мне надо, короче, — бормочет Пашка. И, зажимая в одной руке недоеденную пиццу, а в другой смартфон, срывается на выход из столовки, следом за Андреем. Он видит его спину в коридоре, идет за ним в холл, отмахивается от охранника. В одном свитере вываливается на улицу. Андрей двигает за здание школы. Пашка — все так же за ним. Они останавливаются под зарешеченными окнами спортзала. Вокруг нет даже малолеток, скрывающихся от учителей, чтобы покурить как дохуя взрослые одну сижку на компанию. Андрей моментально сокращает расстояние между ними и прижимается губами к губам Пашки, не давая ему даже слова сказать. Совершенно отчаянно. Так, что Пашка сначала начинает отвечать на поцелуй, а потом осознает, где они находятся. Что их тут запалить — как два пальца об асфальт. Пашка резко отшатывается. Глаза у Андрея блестят, на губах — блуждающая и даже маниакальная какая-то улыбка. Он стаскивает с себя шарф, накидывает его на шею Пашке. — Мог бы куртку взять, — говорит Андрей. — Замерзнешь же. — Мог бы нормально ответить, что с тобой такое, — отзывается Пашка раздраженно. Но шарф вокруг шеи все-таки обматывает. Теплый, блять. Пахнущий смесью кондиционера для одежды и терпкого одеколона. — Я Соньку бросил, — выпаливает Андрей. — Круто, — отвечает Пашка. И не понимает, куда ему деваться от захлестывающих его эмоций. Это чего, типа ради него? Типа чтобы быть с ним? Типа так можно было? Пашке даже в голову не приходило спросить его об этих отношениях. Все слишком рано и слишком сложно. — Тебя это вообще никак не задевает? — Андрей слегка хмурится. Понятное дело — по сложному пашкиному лицу проблематично считать реакцию. — Я рад, — говорит Пашка. — За тебя очень рад. Ты ведь говорил, что устал от нее и всякое такое. И за себя, ну, тоже. — Ну, тоже, — передразнивает его Андрей, улыбаясь еще шире. — Я ей прямо сказал, что это из-за парня. Не бойся, я не говорил, какого конкретно. Да даже если она догадается, все равно не распиздит. Я просто не могу по-другому, понимаешь? Если я хочу быть с одним человеком, я не смогу быть с другим. Какой бы удобной она не была. Андрей говорит очень быстро, абсолютно сбивая Пашку с толку. Да, действительно, он расстался с Соней из-за него. Потому что, блять, хочет быть с ним. Охуеть. Если бы Пашке было не стремно от того, что его запалят, он бы зацеловал сейчас Андрея так, что оба бы слетели с катушек. — Охуенно, — выдыхает Пашка. И сам расплывается в счастливой улыбке, глядя на Андрея. Мутить с парнем — это пиздец. Это то, за что его отпинают свои же друганы, если узнают. А потом отвернутся родители. Но Пашке на это абсолютно наплевать. Вообще не важно, что там будет думать о нем весь мир, пока ему настолько хорошо рядом с этим человеком. Он протягивает руку, чтобы быстро сжать в своей ладони кончики холоднющих пальцев Андрея. В его кармане начинает вибрировать смартфон. Пашка поджимает губы, отпускает руку Андрея. Достает смартфон и морщится, когда видит имя контакта «мама» на экране. Он сбрасывает звонок. — Чего не ответишь? — спрашивает Андрей. — Да она херню какую-нибудь начнет пороть, — отмахивается Пашка. — Она же у меня совсем поехавшая. — В смысле? — Ну в смысле, когда она не жрет свой глицин или чего там психачи прописывают, она голоса слышит, от бреда преследования страдает и придумывает всякую херню. Еще ей начинает казаться, что это всякие демоны ей чего-то нашептывают и она сильнее ударяется в православие. Короче, я не готов сейчас портить себе настроение бреднями сумасшедшей. — Ясно, — Андрей кивает. — Ладно, мне пора. Увидимся, хорошо? Пашка кивает. Андрей хлопает его по плечу. И это, блять, лучший день в его жизни за последнее время.

ЧЕТВЕРГ

«го погуляем через часок?» — пишет Пашка Андрею. — Ты вообще не слушаешь, — говорит ему Танька, тыкая в бок кончиком ручки. Пашка морщится. У него от этой подготовки к ЕГЭ голова пухнет. Ему вообще не до этого. Личная жизнь в кой-то веки складывается, хоть и тайная. Зато с перспективами секса. Пашка теперь о нем думает постоянно. Прокручивает в голове варианты, много гуглит. Его дохера пугает тема анального проникновения, но он все равно врезается в нее. Узнает, например, что стимуляция простаты — это даже полезно. Только от технической стороны его бросает в дрожь. «извини, не сегодня», — отвечает Андрей. Телефон Пашка блокирует и убирает в карман толстовки. Тяжело вздыхает. Складывает перед собой руки на столе и упирается в них подбородком. — Мне не до этого, — признается Пашка Таньке. Ей ведь можно и рассказать, что у него творится в жизни. Она не осудит стопроцентно. Пашка уверен, что она даже наоборот поддержит, потому что сама по этой однополой части. Нет, сам он таким не станет. В плане показушности. Танька-лесбиянка-активистка может себе позволить коротко стричься и выпячивать свою лесбиянистость. Пашка не собирается превращаться в манерного педика и слушать Леди Гагу или чего там они слушают. Он ведь может оставаться собой и быть влюбленным в Андрея, верно? Он же даже не уверен в том, что дело в принципе в ориентации, а не в конкретных пацанах. — А до чего? — спрашивает она. — Паш, тебе надо учиться, а не думать, как покатать с пацанами в доту. Успеешь еще на первом курсе потом проебываться. — Да бля, не в этом дело, — он снова вздыхает. — Короче, есть один парень у нас в школе. — И? Он тебя достает? — Не. Он мне это. Нравится. Танька смотрит на него. Долго, внимательно. Будто пытается понять, не пиздит ли Пашка. И вообще правильно ли она его поняла. Пашке становится неуютно. Она вроде как его старший товарищ, особенно в том, что касается всякой однополой чепухи. Ему сложно открываться. — В каком смысле? — осторожно спрашивает Танька. — В прямом. Мы это. Целовались, короче. И, ну там. Всякое. У меня на него стоит. У него на меня стоит. Ну, ты поняла. — Ты сейчас передо мной камин-аут делаешь? Ты — гей? — Нет. Или да. Бля. Мне просто нравится этот парень, это не делает меня педиком каким-то. — Это делает тебя как минимум бисексуалом. — Похуй. Он бросил ради меня девчонку. А я даже не знаю, чего делать в таких отношениях. Ну вот мы пососались, а дальше что? По свиданкам мы точно не можем ходить, отпиздят нахуй. — Я тебя сейчас отпизжу, — ворчит Танька. — Паш, я думала ты только по школьным предметам такой тупой. А ты в принципе. Просто берешь, забиваешь хер и встречаешься с ним. Разговариваешь о том, что вам нравится и не нравится. Узнаешь его. Ссоришься по пустякам. Радуешься жизни, как в любых отношениях. Они ничем не отличаются от других. Пашка выпрямляется, откидывается на спинку стула. Ей легко говорить. Она в этом всем давно. Да и вообще к девчонкам-лесбиянкам относятся как-то проще, чем к пацанам-геям. На двух девочек, гуляющих друг с другом, косо не посмотрят. Пашка достает смартфон. Не видит новых сообщений. Начинает думать, что бы ему такого написать. — А сейчас — сосредотачиваешься на учебе, — добавляет Танька. — Парень твой никуда не убежит. И Пашке приходится сосредотачиваться. Пытаться понять. Мучиться еще целый час в подготовке, пока Танька не сваливает по своим делам, оставляя его одного в квартире. Пашка думает, что вечер можно убить на какой-нибудь фильмец, когда от Андрея приходит сообщение: «Паш, извини. Мне кажется, мы слишком торопимся. Мне нужно какое-то время, чтобы понять, в чем я нуждаюсь. Дело не в тебе». Пашка перечитывает сообщение несколько раз, прежде чем в абсолютном ахуе написать ответное «чего, блять???» «Извини», — приходит сообщение. Без эмоджи. Без стикеров. Без нихуя.

ПЯТНИЦА

Пашка понимает — его бросили по телеграму. У него еще толком не начались отношения, как его, блять, бросили по телеграму. В его башке совсем не укладывается, как это работает. Вот в один день Андрей ему сообщает, что бросил ради него Соню, а вот уже на следующий пишет ему «дело не в тебе». Это настолько ебано, что Пашка не понимает, как ему реагировать. Весь день он отстраненно тупит. Бессмысленно пялится в доску на уроках. Листает картинки в ленте, не читая подписей. Не втыкает в мемы. Он как ударенный по голове. Не может собраться, не может прийти в себя. А когда видит Андрея в школе, чувствует себя так, словно сейчас задохнется. Андрей на него не смотрит. Пашка сваливает курить, стреляя сигарету у кого-то из параллельного. Что он мог сделать не так за такой короткий промежуток времени? Что могло произойти в голове Андрея, пока они не виделись всего ничего? У Пашки нет никаких идей, кроме того, что Андрей над ним так зло прикололся. Охуенный пацан — заинтересовал, соблазнил, кинул. Может, Пашка для него был каким-то экспериментом. Пососался с парнем, не понравилось, послал нахуй, счастливый гетеросексуал. А Пашке теперь с этим жить. Но это, блять, совсем не сходится с тем, как Андрей себя с ним вел. Ему не было неприятно. Он сам к Пашке тянулся охуеть как. Может, испугался. Может, еще как перемкнуло. Пашка решает, что его это теперь ебать не должно. Не настолько сильно он залип, чтобы пиздострадать как телка в мелодраме для телок. Будут в его жизни и другие Андреи, которым не захочется от него сбежать как от прокаженного. Но как бы Пашка себя в этом не убеждал, ему не становится лучше. Андрей из его головы не уходит ну вообще, блять, никак. — Надо накидаться, — говорит Серега, когда они выходят из здания школы после уроков. — Завтра первым все равно физра, можно забить. — Не, я… — начинает отмазываться Пашка. И затыкается, потому что видит у ворот Андрея и Соню. Она улыбается, они обнимаются, он ее целует. У Пашки в груди начинает колоть от этого зрелища. Вот же сука. Ну точно издевался. Сказал, что бросил, чтобы приколоться над его реакцией. А теперь спокойно с ней сосется перед школой, берет за руку и сваливает в сторону остановки. Сейчас еще приедут к нему, поебутся и посмеются над тем, как Андрей ловко развел пидораса и растоптал ему, сука, сердце одним сообщением в телеге. У Пашки сжимаются кулаки. — Ты чего? — спрашивает Ян. — С нами? Во взгляде Яна обеспокоенность. У Пашки едва ли зубы не скрипят. Он размажет Андрею ебало. Вот как только встретит в следующий раз в школе, может уже завтра. Подойдет и размажет. Андрей у него будет зубами плеваться. И похуй, что Пашке прилетит потом со всех сторон. И что наверняка вызовут на комиссию вместе с мамкой. Ему так больно, что он хочет, чтобы Андрей это прочувствовал. Пусть даже просто физически. Но он на самом деле отлично понимает, что на практике не сможет этого сделать. — С вами, — говорит Пашка. Пиздец как надо напиться с пацанами. Пока окончательно не перекрыло. Вымыть алкашкой Андрея из своей головы. Перестать страдать по этому уебку и двигаться дальше. ЕГЭ вон впереди. Другие важные вещи типа определения того, чем хочет заниматься в будущем. Не должно быть внутри Пашки больше места ни для каких Андреев.