Мальчик, который боялся застрять в лифте

ВОСКРЕСЕНЬЕ

Все, что у Пашки остается — это воспоминания и шарф Андрея, который он так и не забрал. И не заберет — Пашка не собирается его отдавать. Он хочет решиться вообще сжечь этот шарф. Но у него не получается. Он только и может что утыкаться в него лицом, обмотав вокруг шеи. Вдыхать запах Андрея и понимать, что больше ничего между ними не произойдет. Андрей сделал свой выбор. Наверное, даже правильный. А Пашка не понимает, как с этим выбором теперь жить. Как не выпилиться, блять, от отчаяния. Как не вздернуть себя на этом же шарфе. Не должно ведь быть так больно. Это еще даже любовью быть не может. Так, влечение. Патологическое влечение. В комнату просовывает голову мама. — Павлик, ты ужинать будешь? — спрашивает она. И это больше намек на то, чтобы пошевеливался, чем настоящий вопрос. Пашка мотает головой. Есть ему совсем не хочется. — Ты не заболел случайно? — мама переступает порог его комнаты, обеспокоенно хмурится. — Чего в шарфе сидишь? Пашка поспешно стаскивает его с себя. Блять. И вот надо было ей зайти так невовремя. Ладно, хуже было бы, если бы Пашка решил на этот шарф подрочить. Нет, ему бы такое в голову не пришло, наверное. Но мало ли. Этот ебучий шарф все еще слишком сильно пахнет Андреем. — Погоди, у тебя ведь такого и не было, — замечает мама, приближаясь к Пашке, развалившемуся у стены на кровати. — Это, — Пашка пытается придумать какое-нибудь оправдание появления шарфа, а заодно того, почему он в теплой квартире им оборачивается. Самые лучшие варианты — шарф Яна, а у него самого болит горло. — Мне дали. — Кто? Ему настолько херово, что врать не хочется. Настолько, что хочется, чтобы окружающим стало еще хуже. — Один человек. Который мне очень нравится. Мама присматривается к шарфу внимательнее, подходя к кровати Пашки еще ближе. Он не может считать с ее лица никаких эмоций. Но уже морально пытается подготовиться к тому, чтобы сказать, что пошутил. Он ведь намеренно не стал говорить «одна девчонка» или врать про Яна. У него настолько пусто сейчас внутри, что он готов разбить матери сердце и получить пиздюлей. Ему хуже уже не будет. Его, блять, бросили по телеграму. — Он разве не мужской? — уточняет мама. — Мужской, — подтверждает Пашка, сжимая шарф в руках. Может, если ему прилетит пиздюлями, он почувствует что-то еще. Сможет переключиться на другую проблему. — Павлик, это грех ведь, — говорит мама, садясь на край кровати. — Что грех? — Пашка невесело усмехается. — Влюбиться грех? Ладно. Она протягивает руку и мягко касается его колена. Взгляд прячет. Пашке больше сказать особо нечего. И он все также ничего не чувствует, кроме кома, подступающего к горлу. Ему хочется, блять, как девчонке разреветься. Уткнуться маме в плечо и выть, блять, от безысходности. Потому что его никто не предупреждал, что будет так хуево. — Я буду за тебя молиться, — говорит мама. — Я свечку поставлю. — Он все равно со мной ничего общего иметь не хочет, — раздраженно отвечает Пашка. — Можешь радоваться. Еще ниже я уже не упаду. — Я не могу радоваться, пока ты несчастлив, Павлик, — говорит она с такой печалью в голосе, что Пашке взвыть хочется еще больше. — Пойдем, поужинаем. Я пока не готова говорить об этом, хорошо? Пашка кивает. И чувствует себя разочарованным. — Только папе не говори, — просит он. И, когда мама выходит из его комнаты, заталкивает злосчастный шарф под подушку.

ПОНЕДЕЛЬНИК

Пашку дико клонит в сон. С засыпанием у него в последние дни дикие проблемы. Вроде начинает хотеться спать, вроде башка касается подушки, а глаза закрываются. А вроде столько мыслей в голову лезет, что невозможно перестать ворочаться и отключиться. Поэтому Пашка большую часть ночи бессмысленно тупил в «Доту», забывая о времени и о том, что с утра надо идти в школу. Он движется по коридору, заткнув уши наушниками. Слушает всякий трэп, не вдумываясь в слова треков. Не обращает внимания на знакомых пацанов, пытающихся его дернуть и поздороваться. Просто пытается прожить этот день. Чтобы прийти домой и опять засесть на пару каток до утра. Так лучше. На лестнице на третий этаж он сталкивается с Андреем. Хочет пройти мимо, но тот останавливается и зависает. Пашка вытаскивает наушник из уха. Андрей мотает головой и, перешагивая через ступеньку, быстро сваливает. Сука. Естественно, ему нечего Пашке сказать. Нехуй было даже останавливаться. Пашка умудряется продержаться день на уроках, не заснув. Он огрызается на переменах на Серегу, цепляющегося с какими-то тупыми вопросами. Односложно отвечает на вопросы Яна. Не смотрит даже на проходящую мимо Полину. У Пашки сил хватает только на что-то совершенно базовое. В остальном его просто нет. В остальном он просто не он. Пашка оборачивает вокруг шеи ебучий шарф, когда собирается в раздевалке домой. Наушники успевают разрядиться, но из ушей он их все равно не вытаскивает, выходя из школы. Ему просто хочется, чтобы до него какое-то время никто не доебывался. Ему просто надо с кем-то поговорить по душам, а не держать все это дерьмо в себе. Похуесосить вместе с кем-то Андрея — как минимум. Пашка пишет сообщение Таньке с предложением посидеть вечером или завтра. Но та оказывается занята по учебе и работе. Пашке так и приходится дальше ковыряться в своей боли, не имея возможности ее куда-то слить, кроме как в «Доту».

СРЕДА

— Давай ты только не будешь отмазываться мамкой, — говорит Ян, снимая с верхней части шавухи бумагу. — Серега мне признался, что видел твое ебло ослиное в сториз новенького в прошлое воскресенье. Че за херня, чувак? Ты обещался позависать с нами. Мог бы не доджить, а просто его к нам притащить, мы бы пережили. Пашка даже не помнит, что Андрей чего-то постил. Они оба фоткались и записывали тупые видео. Но он в те дни даже не вылезал в инсту и другие соцсети, чтобы хоть что-то прочекать. И теперь ему немного обидно, что он не проверил. Что не увидел себя в его инсте. Хотя сейчас уже кажется, что та счастливая вспышка была в какой-то совершенно другой жизни. Пашка уже даже не понимает, как мог чему-то реально радоваться еще неделю назад. — Мы бы оба поняли, если бы ты с телкой зависал, — продолжает Ян, когда они устраиваются на лавочке на детской площадке. — Но это херня какая-то. Я очень рад, что у тебя появляются еще какие-то друзья, но, блять, Паштет. — Да мы с ним не друзья даже, — говорит Пашка. И надкусывает свою шавуху. Ебаный соус тут же начинает стекать по подбородку. Прямо на шарф Андрея, которым Пашка заматывается теперь каждый день. Шавермэн жижи не пожалел. В кой-то веки. Совершенно невовремя. Пашка тихо матерится и лезет в целлофановый пакет за салфетками. Не хватало еще шарф засрать, ну да. Он его, конечно, уже точно не планирует отдавать. Просто все равно жалко. Жалко перебивать отголоски его запаха запахом соуса из шавухи. — Тем более, — Ян покачивает головой. — Я тебя нихуя больше не понимаю. — Там все сложно очень, — тихо говорит Пашка. — Ты говоришь, я не такой какой-то в последнее время. Ну, да. Из-за него. — Вы объебываетесь с ним что ли? — спрашивает Ян. — Бля, ну у него на лице написано, что наркоман конченый, конечно. Ты только одним баяном с ним не ставься, пожалуйста. — Да не объебываемся мы, — Пашка хмурится. Вообще-то не Яну, с которым они не раз покуривали камень, читать Пашке какие-то нотации про вещества. — Мы, как бы это сказать. Блять, я не знаю. Это не просто. — Тогда я тем более не понимаю, — говорит Ян. Пашка выдыхает. Сейчас или никогда. Ян не дурак. Рано или поздно догадается. — Ну сосались мы с ним, чего тут непонятного, — выпаливает Пашка. И тут же раздраженно кусает шаверму. Не так надо признаваться в том, что у тебя были какие-то мутки с парнем. От которого до сих пор кукуха едет, несмотря на то, что бросил. — Бля, — выдыхает Ян. И свою шаверму кусает уже задумчиво. — Ебать, Паштет. — Но у него типа есть телка. И он типа ее сначала ради меня бросил, а потом бросил меня по телеге и снова замутил с ней. Пидорас, короче. Ян некоторое время просто молча жует. Нагнетает, сука, саспенс. Пашка смеет надеяться, что если он не уебал его и не плюнул в рожу сразу, то и не сделает этого. Да и вообще, они с Яном друг друга знают с самого детства. Не может ничего поменяться. Пашка-то не меняется. Какая разница, хочет он чего-то от Полинки или от Андрея. Он все тот же. — Пидорас, — резюмирует Ян. — Ты только Сереге не говори. И вообще лучше никому больше не говори. — Я и не собирался, — Пашка хмурится. Вот тебе и камин-аут перед лучшим другом. — Я просто не хочу, чтобы тебе прилетело, — добавляет Ян. — Мне так-то похер, с кем ты там будешь ебаться, чувак. Ну, пока ты не лезешь ко мне в штаны. — Тем более не собирался. — А новенький этот, — Ян делает паузу, чтобы прожевать кусок шавы, — реально уебок какой-то. Нехуй время тратить на чувака, который не может определиться, кого он хочет. — Это верно. Пашка кивает и слегка натянуто улыбается. Осадочек, сука, все равно остается.

ЧЕТВЕРГ

После того, как его не убивает мать и не отворачивается Ян, Пашка решает, что не все так плохо. С реакцией Таньки все было и так понятно. Но мама и Ян его приятно удивляют. Правда, мама так и не говорит с ним на эту тему, предпочитая игнорировать ее в принципе. А Ян начинает заваливать тупыми мемами на гомосяцкую тему. И это все придает Пашке какого-то странного энтузиазма. Нет, он не хочет ходить под радужным флагом. Но он чувствует внутри готовность начинать действительно принимать себя. Входить в какую-то новую жизнь. Которую, по его мнению, стоит начать с прояснения некоторых былых недомолвок. Поэтому после уроков он ловит в школьном дворе Полину. Когда он окликает ее, Полина замирает очень напряженно. Оборачивается к нему с поджатыми губами и безжалостным взглядом. У Пашки появляется такое чувство, что если бы она была пацаном — сразу бы вьебала, ничего не говоря. И была бы права. — Слушай, я извиниться хочу, — говорит Пашка, пряча руки в карманы куртки. — Я мудак, я знаю. — Не принято, — отвечает Полина. — Я не понимаю, за что ты конкретно хочешь извиниться. — Ну, — Пашка мнется, потому что сам толком не понимает и не может сформулировать. — За то, что я мудак? — О, круто. А конкретнее? Может, за то, что ты меня кинул и даже не написал ничего? Или за то, что вообще не интересовался? Или за то, что очко товарища тебя больше привлекает? Пашка напрягается и понимает, что эта идея была так себе. Обиженная девчонка, да еще и догадливая, это опасно. — Ну, я должен был тебе написать, — говорит Пашка. — Но у нас бы все равно ничего не получилось. У меня башка слишком забита сейчас, чтобы я мог сосредоточиться на отношениях. — На отношениях со мной, ты хочешь сказать. Еб твою, Паша, я видела, как вы за ручки в кино держались. С Андреем. Идея была не так себе. Идея оказалась самой тупой из всех, что приходили в голову Пашке. — Счастья вам, ребят, правда, — говорит Полина с лютой язвительностью в голосе. — Ебитесь как хотите. Ко мне только больше никогда не подходи. Услышал? Она не ждет от Пашки никакого ответа. Просто разворачивается и сваливает. Оставляет его в напряжении и панике. А если он ее своей попыткой извиниться триггернул? И сейчас она кому-то расскажет? И на утро вся школа будет знать про него и Андрея? Пашка этого, блять, не переживет.

ПЯТНИЦА

— Нам вообще задавали чего-нибудь? — спрашивает Пашка у Костяна, своего соседа по парте, когда заваливается в кабинет химии. Костян пожимает плечами и утыкается в свой телефон. Вот, блять. Пока Пашку не отсадили от Яна за пиздеж, он всегда мог и перекатать домашку, и вообще не париться о том, что там чего-то задали. Костян же хорош только для создания тишины в классе. Пиздеть с ним бессмысленно, нудный чувак. Пашка скидывает рюкзак рядом с партой и садится, шумно выдыхая. Ладно, похер как-то, даже если что-то задавали. Его все равно парит только новая утренняя фотка Андрея в инсте. Перестать его киберсталкерить Пашка никак не может. Это из зависимости переходит в привычку. Встать, умыться, почистить зубы, пролистать сообщения в телеге, проверить соцсети Андрея. Этим утром в его инсте была фотка с его же собственной рукой с сигаретой. Пашка знает, хотя лица на фотке и нет. На запястье у Андрея новые чернила. Бритвенное лезвие черной краской. Еще яркое, свежее. Пашке такие татуировки обычно совсем не нравятся. Они обычно какие-то драматично позерские. Костян косится на Пашку, отрываясь от экрана смартфона. Затем встает, поднимает свой рюкзак и учебник с парты. И пересаживается на другое свободное место. Пашка слышит с его стороны что-то тихое типа «я с ним сидеть не буду». Видит, как Костян показывает нескольким одноклассникам что-то в телефоне. Перестает дышать на пару мгновений. А затем сам лезет в свой смартфон, чтобы просмотреть сообщения и ленты соцсетей. Мало ли какой там пиздец. Первым делом Пашка видит сообщение в телеге от Андрея. Открывает его. «притворись больным и сваливай с уроков», — пишет Андрей. И тут же скидывает скриншот с инстаграма Полины. На скриншоте ее собственная фотка. А под ней — длинная для инсты подпись. Пашка раскрывает скрин на весь экран. «Не думала, что такое может произойти со мной. Я знала, что многие парни используют своих девушек. Но не думала, что мой теперь уже бывший будет использовать меня с такими целями. Не думала, что стану для него прикрытием. Не думала, что увижу, как он держится за руки с другим парнем буквально рядом со мной, рассчитывая на то, что я ничего не замечаю. Я с ним вообще ни о чем не думала. А зря. Но теперь я стану сильнее и внимательнее. Это будет мне уроком не привязываться раньше времени. Не отдавать всю себя человеку, которому это может оказаться совсем не нужным. Не использовать тушь, которая растекается. И не растекаться самой. Я больше не плачу. Я больше не сожалею. Я больше не хочу никогда тебя видеть». Для Пашки это оказывается равноценным ядерному взрыву, в эпицентре которого он находится. Даже несмотря на то, что Полина не называла в своем сообщении никаких имен. А то, блять, в школе никто не знает, кто с кем мутит. А то, блять, его не пронзили по этому сообщению. Пашке тяжело дышать. Она все-таки это сделала. Она испортила его жизнь одним постом в инстаграме. Пашка, конечно, сам виноват во многом. Но не настолько, чтобы сообщать всем вокруг об этом. — Это пиздеж и провокация, — говорит Пашка Костяну, громко, поднимаясь со своего места и подхватывая рюкзак. И в этот же момент, когда на него начинают смотреть вообще все присутствующие в классе, он понимает, насколько зря раскрыл сейчас рот. Ему надо было просто не обращать внимания. Поржать над любыми предположениями о том, что ему могут нравиться члены вместо сисек. Самому пошутить про себя пару гейских шуток, чтобы уж точно стало понятно, что он не из этих. Но он открыл рот. Показал, что его это волнует. Практически доказал, что в посте Полины ни хрена не пиздеж. Дебил. Горячечный дебил. Пашка закидывает на плечо рюкзак и сваливает из кабинета. Похер, лучше прогулять, чем находиться сейчас в школе. Лучше вообще никогда туда не возвращаться и остаться без аттестата за одиннадцатый, чем знать, в каком фокусе тебя обсуждают и ждать, пока тебе проломят голову чисто за то, что один раз подержался с другим парнем за руки. Ему до настоящей паники страшно, что порог родной школы придется переступить снова.