Я сломал все, что у нас было

В этом доме разбились три кружки.

III

Одна кружка разбилась из-за взрывного и разрушительного гнева Угетсу: струна лопнула под сильными пальцами, метафорическая неуклюжая пощечина, кружка с кофе — две ложки сахара и ничего больше — сброшена на пол, осколки повсюду, острые, белые и ранящие, горячая жидкость пролилась на идеально отполированный пол. Разбилась из-за того, что Угетсу не умеет злиться, не выходя из себя, потому что его ярость столь же драматична, сколь и красива, в некотором смысле. Или же Акихико просто кажется красивым все, что бы Угетсу ни делал. Потому что все, что делает великолепный мужчина — по определению красиво. В другом измерении, где Акихико не такой чертов трус и не такой бесхребетный, он, вероятно, перешагнул бы через осколки, проигнорировав болезненные уколы в ступнях, и заключил бы Угетсу — этот захватывающий дух хаос — в объятия, целовал бы в лоб, в искаженные презрением губы. В этом измерении Акихико держится на расстоянии, Угетсу на другой стороне комнаты, а между ними только осколки и пролитый кофе. — Прости меня, — бормочет Акихико через некоторое время. Его сердце все еще колотится, в ушах шумит кровь — тревожно наблюдать за подобным неистовством, что сбрасывает предметы на пол, за совокупностью движений, совершаемых с единственной целью — разбить. Он не совсем уверен, за что извиняется. За то, что он — зазубренное лезвие беспорядка, что давит на безупречное, плавное существование Угетсу там, где не надо. За то, что влюбился, когда не должен был. За то, что продолжает любить, когда ему следовало бы так же легко остыть, как остыл Угетсу. — Тс-с, — его красивый одинокий гений усмехается и поправляет волосы рукой. — Забей. В такие поздние вечера, как этот, его глаза удивительные — холодные и неотразимые. Акихико хочется прикоснуться к нежной коже под ними, хочется запустить руку в мягкие волосы на затылке. А затем Угетсу становится на колени и начинает собирать осколки — осторожно, чтобы не порезаться. Свет от маленькой люстры, висящей на высоком потолке, касается его головы и оставляет теплые блики на взлохмаченных локонах. Акихико снова влюбляется.

II

Вторая кружка разбилась случайно. Акихико знает: Угетсу действительно любит читать. Ему очень нравится читать в любимом кресле, что стоит у большого окна, через которое солнечный свет затекает внутрь. Он читает, по-детски скрестив ноги, одной рукой обвивая свои изящные лодыжки, а другой придерживая книгу на коленях. Обычно он кутает плечи в одеяло, так как любит ходить по дому без рубашки, а кофейная кружка ненадежно балансирует на подлокотнике кресла. Он выглядит почти как человек, когда вот так читает в обрамлении полуденного света, подчеркивающего изгиб спины. Акихико возвращается домой, закрывает за собой дверь и поднимает руку. — Я дома, — кричит он. Угетсу поворачивается к нему с яркой улыбкой на губах: — Акихико! — восклицает он, как будто любит его, как будто скучает, когда его нет рядом. Его локоть задевает кружку, и та падает на пол. Между ними повисает тишина, они пристально смотрят друг на друга, запах кофе наполняет воздух, и руки Угетсу дрожат, не отпуская забытую книгу. — Я… — начинает он и запинается, прикусывает нижнюю губу так потрясающе очаровательно, он всегда так делает, когда расстроен. Акихико хочется броситься к нему, обнять и поцеловать его, и уверить, что все хорошо, ничего страшного не произошло, это просто кружка, а не кости в руке, не сердце, пожалуйста, не плачь. Акихико говорит ему: — Оставайся на месте — ты можешь пораниться. Я соберу осколки. Угетсу кивает, все еще прикусывая губу. Акихико интересно, собирается ли тот плакать. Угетсу выглядит великолепно, когда плачет.

I

Третья кружка — на самом деле, первая, и Акихико все продолжает мысленно возвращаться к ней. Он узнал, что Угетсу предпочитает простые кружки. Простые и белые, обычной формы. Почти так же он выбирает и свои украшения, квартиру, машину и простыни, свою кровать и одежду. Утонченные в своем минимализме, сдержанном и успокаивающем — резкий хлыст — в противоположность их владельцу, его абсурдно сложным чувствам и запутанным тропам, по которым следуют его мысли. Акихико приобретает ему в подарок белую кружку. Он бы сказал, что это получилось почти машинально, будто бы он когда-либо мог действовать машинально, если это касалось Угетсу. Как будто гений и его скрипка не управляли каждым ударом его сердца, каждым вдохом, не вынуждали перенимать манеру и стиль существования с тех пор, как они впервые встретились. Угетсу бросает кружку на пол. По сути, не бросает, но он, как порой у него бывает, тянется вперёд в напряженном драматичном движении — актер без зрителей, скрипач без скрипки, — как будто не знает, что делать с собственными руками, как будто его тело не функционирует, если не создает музыку. Прикоснись ко мне, — хочется сказать Акихико. — Хватит ломать вещи. Прикоснись ко мне и обними, и я покажу тебе, как прекрасно твое тело, я сыграю целый концерт на твоем судорожном дыхании и трепещущих веках, я сделаю все для тебя, все что угодно. Разбитая кружка все еще на полу. Осколки почти того же цвета, что и кафель. Элегантный белый. Угетсу начинает дрожать. Акихико не знает, зол тот или просто расстроен, но, по крайней мере, Угетсу больше не кричит. Он становится на колени и начинает поднимать то, что осталось от кружки. Изящные пальцы приносят разрушение. Когда Акихико опускается перед ним, он замечает, что удивительно острые глаза Угетсу полны слез, слезы текут по щекам и скользят по подбородку. Акихико понятия не имеет, почему тот плачет. Он вдруг осознает, как мало понимает Угетсу. Насколько тот непостижим. Как безумно Акихико влюблен в него. Я люблю тебя до смерти, — хочется сказать ему. — Я люблю тебя между нотами и аккордами, в тишине между песнями, в тот момент, когда певец перестает дышать. Я люблю тебя. Брось мое фарфоровое сердце на пол. Я сломаюсь, и я буду любить тебя, возможно, я сломаю тебя в ответ, и ты будешь таким же очаровательным, как и сейчас. Точно таким же идеальным. Всхлипы Угетсу красивы, похожи на стаккато, они звучат как музыка. Акихико осторожно поднимает руку, касается кончика носа, кончиков локонов, промежутка между бровями, обводит линию волос. Угетсу прекрасен, когда плачет.