Мама, я влюбился

      В архиве тепло, тихо и уютно, желтые лампы горят приглушенно, в коридорах пусто, никто не ходит, не скрипит дверью, не бормочет противным громким голосом, и это восхитительно, потому что сейчас меня бесит любой громкий звук.       Кир сидит напротив меня, зарывшись в пожелтевшие газеты и смотрит преувеличенно заинтересованно. Протянув руку, я отгибаю страницу: так и есть, листает фото в инсте. — Работать будем? — спрашиваю я недовольно. — Работай, — пожимает плечами он. — Я против ничего не имею. — Помочь не желаешь? — Так я помогаю. Я ж тебе не мешаю? Не мешаю. Сочти за услугу.       Я молча утыкаюсь в газеты, выискивая в периодике необходимый медиаповод и систематизируя по датам уже найденные, и понимаю спустя час, что работы тут в самом деле на неделю. Закрыв блокнот, я отношу газеты обратно в архив, останавливаюсь у стола и смотрю на лежащего в бессознании Кира, уткнувшегося лицом в сложенные руки. — Эй, красавица, домой го? — спрашиваю я, опускаясь на корточки рядом. — Не хочу домой! — стонет он. — Там Маринка, опять эти «я же тебе говорила», «пей лекарства», «надень носки», вот не могу больше! — Радуйся, что у тебя такая заботливая баба. В чем проблема-то?       Кир поднимает голову и моргает умоляюще: — Котик, пусти переночевать? — Ты серьезно, блять? — впадаю в ступор я. — Ты это как представляешь? — Скажу своей, что срочно уехал к родителям. И тебе болеть не скучно будет, вместе ведь легче. Котик, ну возьми меня к себе!       Наверное, я ебнулся головой, когда он перебросил меня вчера через ограду, но я не вижу повода отказывать ему, да и, если честно, не хочу. Мы ведь почти друзья. Кир преследует свои цели, но мне правда скучно болеть в одиночестве. — А поехали! — говорю я, протягиваю ему руку, а он почему-то удивляется.       Ждал другого ответа?       До моего дома добираемся быстро, и перед дверью в квартиру я останавливаюсь и предупреждаю: — Я у тети живу. Если что, ты… эм… — Твоя подруга, — кивает он, и мы заходим.       Тетка, вышедшая на звук незнакомого голоса, вытирает руки передником и таращится с изумлением, разглядывая ноги в красной сетке и тонкие пальчики с французским маникюром. — Теть Тань, это моя подруга… Кира, мы позанимается в моей комнате, хорошо? — спрашиваю я.       Кир не может сдержать смешка, а тетка подмигивает заговорщицки и достает тапочки: — Конечно, ребятки, проходите, я сейчас чайник поставлю. Кирочка, проходи, разувайся, у нас тут немножко не убрано, не обращай внимания. — Спасибо, не беспокойтесь, все в порядке! Где у вас умыться можно?       Тетка удаляется на кухню, а я веду его в ванную. — Майку принеси, — говорит он, смотря на меня так, словно я должен был предугадать его просьбу. — Зачем тебе? — Ну не спать же мне в этом? Сразу переоденусь. Только подлиннее бери, чтобы я случайно не шокировал твою тетю.       Я иду в комнату, роюсь в ящике и отдаю ему самую длинную из всех своих маек — черную с Бобом Марли и стилизованным косяком. Спустя пару минут в мою комнату проходит длинноногое стройное наваждение, неся поднос с чайными чашками и печеньем. Дыхание у меня перехватывает так же, как и в первую нашу встречу — без косметики он еще красивее. Майка доходит до середины бедра, и я обнаруживаю, что бедра у него шире плеч, такие, что реально не у каждой девчонки увидишь, попа сердечком и красивые коленки. На щиколотках татуировки, то ли цветы, то ли дорожки из шипов, и крошечные очаровательные пальчики на ногах, покрытые красным лаком, вызывающие лишь одно желание — схватить и облизать каждый.       Блять, Макс, приди в себя, о чем ты думаешь? Какое еще «облизать»? Ты помнишь, что ты натурал? — Твоя тетя очень милая женщина, — произносит он, усаживаясь на моей кровати, поджав ноги под себя. — Предлагала посмотреть твои фото, где ты в детском саду на утреннике был пиратом. — Надеюсь, ты не согласился? — похолодел я. — Неа, сказал, что утром гляну. А она так посмотрела на меня, будто я тебя девственности лишать собрался. Чего стоишь, врубай фильм, будем чай пить.       Странно, но с ним совсем не чувствуешь себя неловко. Совсем. Даже пауз дурацких не возникает, и я не стесняюсь, не боюсь ляпнуть что-то не то, мне уютно, и я вижу, что это взаимно. За просмотром комедии, я время от времени передаю ему коробку с бумажными платками, он сморкается, громко, как слон, комкает использованную бумажку и бросает в угол, где уже лежит гора таких же. Иногда он смеется, и его смех отдается во мне каким-то чувством, непривычным, но очень приятным. — Мне надо отлить, — сообщает он, перебираясь через мои ноги и задевая руку голым бедром.       Возвращается, снова задевает и ложится гораздо ближе, чем до этого, опуская ступню на мою лодыжку. Даже через слой ткани я чувствую, какая она горячая. — У тебя жар начался, сейчас за таблетками схожу, — говорю я, собираясь подняться, но он вцепляется ногтями в мою руку. — Не суетись, выпил только что.       Он смотрит на меня, прикрыв глаза ресницами, затем облизывает губы и откидывает голову назад, прикусывая нижнюю. Этот жест иначе как жестом соблазнения назвать нельзя, и в паху у меня немедленно разворачивается обжигающая пружина. — Мне… Мне нужно в туалет, — хрипло произношу я, а он вдруг перебрасывает через меня ногу, садится на колени и кладет руки на плечи, шепча в самые губы: — Не могу больше, котик, хоть убей, не могу терпеть… Поцелуй меня… Можешь потом выгнать, но поцелуй только…       Мои руки сами прижимают его ближе, и я вновь пьянею от ощущения стройного тела рядом, от острых ноготков, проводящих незримую линию по моей шее, от слабого аромата парфюма, но еще больше от его губ, таких мягких и нежных, что описать невозможно — только пробовать на вкус.       Мы горим оба — не только от нахлынувшей страсти, у нас явно больше тридцати семи, и дышать трудно не только потому, что горло обжигает каждый вдох, но и потому, что вдохнуть не удается — слишком возбуждены, слишком рядом, слишком тесно.       Кир, ты просто маленькая блядь. Вот что ты сделал со мной только что? Ты же не просто предохранители мои бахнул, ты мой мир только что разрушил, показав какой-то другой, более яркий, более настоящий, я и не знал, каково это, когда тебя дробит на молекулы. — Макс, — хрипит он, забираясь под мою майку и проводя ногтями вдоль позвоночника, вызывая практически оргазменное смятение и дрожь. — Ты точно натурал? — Да, — отвечаю я, кусая его шею рядом с ухом. — На мужиков у меня и не стоит. — А я кто по-твоему?       Я не могу дать ответа, я путаюсь в мыслях и чувствах, и он отстраняется, вглядываясь в мое лицо. Потом усмехается как-то нехорошо, с горечью, и встает. Поднимает руки, снимает майку, бросает на пол. Берется большими пальцами за резинку стрингов на бедрах, оттягивает и скатывает вниз. — Так более понятно?       Передо мной стоит парень. Чертовски-ангельски прекрасное существо с белой кожей, идеальными ногами, с гладким, без единого волоска, пахом и довольно большим членом, который в эрегированном состоянии ничуть не меньше моего. Отбрасывая назад длинные волосы, Кир касается себя и сдерживает стон. Я не могу оторвать взгляда от изящного пальца, который размазывает по головке выступившую каплю секреторки.       Кир, ты течешь как последняя сучка. И я понимаю, что мне это нравится. — Все равно хочешь меня, да?       Хочу. Никакой я, блять, не натурал, как всегда думал. — И отсосать мне тоже хочешь?       Я? Отсосать? Да я за такие слова… Да. Хочу. — И трахнуть меня хочешь?       Анал? С мужиком? С мужиком — нет. С тобой — да. — Ну, долго молчать будешь? Иди сюда, котик, не бойся.       Я, как заколдованный, встаю и, сжимая в ладонях его задницу, прижимаюсь к его члену пахом. Очень странное ощущение, но крышу сносит мгновенно, особенно от запаха чужого возбуждения, не сладковатого и густого, женского, а терпкого, горячего, мускусного — мужского. — Только ты — снизу, — шепчет он, прикусывая мое ухо и потираясь настойчиво. — Ты охуел, красавица? — спрашиваю я в дурманящем бреду. — Нет, котик, если у нас и будет секс, то трахать тебя буду я. А пока, чтобы тебе было над чем поразмыслить, я вспомню подзабытый навык.       Он опускается передо мной на колени, дергает молнию вниз, поочередно облизывает ладони и кладет обе на мой член, одну у самого основания, прижимая яички, вторую чуть выше, а следом обхватывает губами головку.       Блядская сука жизнь. Недаром говорят, что самый лучший отсос может сделать только мужчина, потому что только мужчина знает, где нужно касаться так, что поясницу сводит от желания, где лучше использовать язык, а где усилить нажим пальцами. Он знает. Посматривает иногда снизу, внимательно наблюдая за эмоциями на моем лице, отрывается с пошлым чмокающим звуком, облизывает губы, работая обеими руками, а потом снова языком, головкой по горлу и глотательное движение.       Кир, ты невозможен. После такого никакой бабы не захочется, и ты об этом знаешь, пережимая наманикюренными пальцами уздечку и спрашивая: — Будешь снизу, сука?       Я мотаю головой, сдерживая рвущийся стон, он ухмыляется, расслабляет руку и доводит меня до разрядки парой быстрых движений. Себя тоже доводит.       Уже лежа на кровати и прижимая к себе его тело, я прихожу в себя. — Кир, — говорю, облизывая сухие губы. — Ты же телке своей рога наставил. — Ой, похуй на нее, — зевает он. — Разберемся. Заебала она меня. А ты все равно снизу будешь. Я тебя нагну, не сомневайся.       Я улыбаюсь, но неуверенно. Вдруг и правда нагнет?       Смотрю на дрожащие во сне ресницы, зацелованные губы и изящную ручку на своей груди. Да не, бред какой-то.       Или нет?