Мама, я влюбился

      В вечер после дискотеки вырубаемся сразу, даже толком не раздевшись — заебались таскаться весь день, да и эта несостыковка с местными разумными видами выбила из колеи. Кир засыпает, закинув на меня ногу и обняв рукой, я еще успеваю подумать — как хорошо-то, как уютно, и тоже проваливаюсь в сон.       Весь следующий день, заключительный, мы опять шарахаемся по каким-то архивам, галереям и памятникам старины, а вечером вместе со всеми идем на речку петь песни под гитару и жарить сосиски на углях. Только со своими, питерскими, поэтому мы можем расслабиться и позволить себе вольности. — Макс, ты на кулак чей-то что ль упал? — смеется Оля, подкладывая в огонь ветки. — Это я ему ночью локтем засадил случайно, — отвечает Кир, откупоривая бутылку с вином. — Только локтем? — подмигивает Генка, и все смеются. — А кто из вас верхний, если не секрет? — не унимается Оля, и я отвечаю: — Я, конечно, разве не понятно?       Кир хмыкает, поднимает руку и, не отводя глаз, имитирует сосательные движения. Олька ржет, схватившись за живот, а я швыряю в него своей ветровкой.       Пить вино из пластикового стаканчика без закуски — это так возвышенно, так по-питерски, и мы, гуманитарии, взращенные родным универом на Гумилеве, Брюсове и Цветаевой, на стихах, что душу рвут на части, выжираем пару бутылок уже в первые полчаса. Костер трещит, искры летят в небо, картошка зарыта в углях и кто-то достает гитару.       Разумеется Цой, «ДДТ» и даже Малежик. Кто-то начинает петь Меладзе, и Кир, улыбаясь, приваливается ко мне плечом. — Хорошо, правда? — спрашивает он. — Хочешь, еще лучше будет? — хмыкаю я и отбираю у соседа гитару. — Песни тебе пели, красавица? — Нет… А ты петь умеешь? — И даже знаю пару аккордов. Плюс сто к моей харизме.       Я обманываю — я окончил музыкалку, и играть умею не только на гитаре. У меня есть слух, неплохой тембр, и я, натянув колки и отстроив инструмент под себя, смотрю на Кира, в его теплые сейчас глаза, и вспоминаю любимый «Чайф»: Я вижу, я снова вижу тебя такой: В дерзкой мини-юбке, что мой покой, Мой сон превратили шутя В тебя, я умоляю тебя. Пусть все будет так, как ты захочешь, Пусть твои глаза, как прежде, горят. Я с тобой опять сегодня этой ночью, Ну, а впрочем, ну, а в прочем, следующей ночью, следующей ночью, Если захочешь, я опять у тебя.       Гитара в руках симпатичного и спортивного парня — плюс двести к харизме, и я сразу нравлюсь всем без исключения бабам вокруг и даже Славику, как мне кажется. Потом меня просят сыграть пару песен поновее, типа «Сансары», и текут все, и Славик точно. Я возвращаю гитару, потому что наступает время вытаскивать картошку, и, после разбавленного вина, она кажется просто царскими яствами. Я поворачиваюсь, смотрю на испачканную моську Кира и удивленно моргаю: — Ты с кожурой что ли жрешь, чудо? — А как надо? — спрашивает он, запихивая в рот остатки картофелины. — Без, вообще-то. В походы не ходил? Кир, ну как ребенок, ей богу, весь теперь в этой саже.       Я прошу у Ольки пачку салфеток и начинаю вытирать его щеки и пальцы. — У меня сестра младшая есть, это привычка, — поясняю я вылупившейся на меня Оле и продолжаю обтирать ворчащего Кира. — Блять, Макс, ты мне помаду размазал… И мне в кустики нужно, пойдешь со мной? — Зачем? — Отлить мне надо! Пошли!       Кир подпит до того состояния, когда соображаешь еще нормально, а вот ноги подводят, поэтому мы проходим по тропинке вниз, к реке, он спотыкается, падает в густые заросли и тянет за собой меня. — Уебище лесное, — вздыхаю я, оказываясь снизу. — Ты же не отлить хотел, ты специально меня выманил, чтоб пообжиматься. — Ага, — кивает он, растянувшись на мне. — Поцелуй меня!       Целую. Горячо и жадно, словно мы неделю не виделись. Он прерывается первым, проводит по щеке ногтем и говорит: — Макс, я тебя хочу. — Мы лежим в кустах, красавица, — отвечаю я. — А мне нужно шампанское и клубника, а не вино и картошка. Я хочу романтики. Я хочу на простынях с лепестками роз. Я хочу под красивую расслабляющую мелодию, а не под Малежика. Я хочу… — Заткнись, умоляю, — смеется он. — Будут тебе розы. Давай завтра, котик? — Почему завтра? — Больше не могу терпеть.       Не задумываясь я соглашаюсь, потому что алкоголь - плохой друг, он говорит — да похуй, Макс, чо ты ломаешься, как телка, все равно кайфанешь.       Утром, когда мы сидим на заднем сиденье автобуса в обнимку с минералкой, разум говорит — Макс, ты такой идиот… — Жду тебя сегодня в десять, — говорит Кир, перед тем, как заснуть на моем плече.       На моем лбу и висках выступают холодные бисеринки пота, и я с трудом сглатываю.       Дома я сразу иду к компу, читаю пару тематических статей, включаю подходящее видео и залипаю, теряясь от реальности в полном ахуе.       Осторожно! Никогда не смотрите порно в наушниках, не убедившись, что дома никого нет. Как это делаю я. Поворачиваюсь на непонятный шорох и вижу замершую с чашкой чая тетку. — Я вот так и знала, что это не девочка тогда была, — хмыкает она, но особого шока на ее лице я не вижу, поэтому интересуюсь: — Как ты поняла? — Пошла в туалет сразу после нее… него, а там крышка унитаза поднята. Палитесь, мальчики, на простых вещах.       Еще раз хмыкнув, она уходит, а я включаю другое видео, понимая, что вид ебущихся мужиков во мне возбуждения не вызывает, только чувство гадливости. Я, похоже, не гей. Я даже не би. Меня просто заклинило на Кире, запаяло на нем, и никого, кроме него, я не хочу. — Окей, гугл, подскажи, что у нас там по аналу? — преувеличенно бодро говорю я и надолго зависаю на сайте, вчитываясь в советы.       Когда наступает время готовиться к «свиданию», я иду в ванную, моюсь так, что начинает скрипеть кожа и совершаю все те необходимые процедуры элементарной гигиены, о которых стыдно вспоминать и хочется поскорее закончить. Но я же мужик — раз сказал, значит сделаю.       По дороге захожу в цветочный, беру огромный букет тюльпанов и поднимаюсь с ним на нужный этаж. Дверь открывается, и я понимаю, что могу кончить, просто разглядывая его. — Тюльпаны? — улыбается Кир, пропуская меня в квартиру. — Розы — слишком банально. А ты меня в этом… — Да, в этом. Хочу красиво.       Бесподобно красиво — длинные ноги в белых чулках с подвязками и ажурным поясом, шелковые трусики, длинный, тянущийся хвостом по полу, полупрозрачный пеньюар, схваченный на груди ленточками. На шее тоже кружева и бисер. — Спасибо, красивые, — говорит Кир, опуская тюльпаны в вазу. — С цветом ты угадал сегодня.       Красивые — думаю я, скользя взглядом по его ногам на шпильках. — Раздевайся, котик. — Так сразу? — Не сразу. Я тебе массаж сделаю, а потом посмотрим, вдруг заднюю врубишь. — Это вряд ли.       Я стягиваю майку, бросая ее на стул, расстегиваю ремень, снимаю джинсы вместе с бельем, носки — ну не в них же, в самом деле, — и протягиваю руки: — Иди сюда, мой хороший.       Нарочно копирую его собственную интонацию, и он идет, покачивая бедрами, это мое наваждение, пахнущее чем-то мягким и сладким, как подтаявшая конфета. Целует, едва касаясь, проводит ногтями по животу и толкает к кровати, раздвигая ноги и усаживаясь на мои бедра. В руках мелькает флакон с прозрачным маслом, он льет его мне на грудь тонкой струйкой и опускает ресницы, рассматривая стояк: — Ты уже готов, да, котик? Ничего, потерпишь немного. Свет я не буду выключать.       Масло стекает по моей груди и дальше, к пупку, скатывается к паху, и он, подхватив блестящую дорожку, размазывает ее по всему стволу. Обводит ногтем головку, снова вниз, слегка цепляя сфинктер, и, продолжая скользить рукой, наклоняется, вбирая в рот болезненно напрягшийся сосок. Сначала один, сбивая мое дыхание, затем второй. Сосет, облизывает, прикусывает. Целует грудь, шею, ямочку за ухом, и горячо шепчет: — Поворачивайся, котенок, пока ты не кончил. Мой сладкий мальчик.       Я поворачиваюсь, и если бы мне месяц назад кто-то сказал, что я, Макс Котов, мечта всех девчонок еще с восьмого класса, буду стоять перед кем-то вот так, в коленно-локтевой — я бы выбил ему зубы. Но это не кто-то, это Кир, с ним все другое. — Мой сладкий мальчик, — повторяет он, капая маслом на мои ягодицы, я вздрагиваю, а он медленно распределяет масло ладонями ниже, успокаивая, как испуганного зверька: — Не бойся, котик, больно не будет. Будет хорошо. Очень хорошо. Мой ласковый, мой нежный, мой отзывчивый.       Его пальцы скользят вокруг, слегка надавливая, затем снова вниз, гладят ствол и яички, возвращаются, надавливают сильнее. Он становится на колени, прижимаясь ко мне, и я чувствую, как о кожу трутся кружева. Левая рука ложится на поясницу, и я прогибаюсь, утыкаясь пылающим лицом в подушку, и не могу сдержать стона, когда в меня проталкиваются сразу два пальца до половины. — Видишь, все хорошо, — говорит он, осторожно толкая их до конца. — Хорошо же, котик? — Да, — произношу на выдохе, привыкая к новому ощущению заполненности.       На ягодицы снова льется масло, в меня входят уже три пальца, массируют стенки, постукивают, раздвигаются, растягивая, и двигаются медленно, вводя меня в состояние полной покорности, будто меня опоили чем-то, и я не могу контролировать свое тело, которое хочет большего, подаваясь навстречу этим пальцам. Когда мои стоны становятся громче, несдержаннее, я слышу, как сквозь вату, судорожный вздох, и пальцы исчезают. — Потерпи, котик, сейчас вернусь, — произносит он, и в тишине ясно слышно, как разрывается упаковка презерватива, и я почти физически ощущаю, как изящные тонкие пальцы раскатывают латекс по всей длине члена.       А потом давление снова появляется, и он входит, щадяще, по сантиметру, чувствует, что я не зажимаюсь, и толкается до конца. — Мать твою ебал, — рычу я, прикусывая подушку и слыша звон в голове. — Это вряд ли, — отзывается он, укладывая руки на моих бедрах. — Не пизди, что не нравится, у тебя член стоит, и ты сам мне навстречу толкнулся. Мой котенок… Моя сучка.       Он начинает двигаться, а я, в полнейшем ахуе от происходящего, обнаруживаю, что мне нравится, что это меня сейчас ебут на шелковых простынях. Именно он, Кир, эта фея в чулках с подвязками и сползшем до пояса пеньюаре, он - мое наваждение в ошейнике из бисера. Я расслабляюсь и подаюсь навстречу, а он, почувствовав, что препятствий нет, что я доверился без оглядки, двигается быстрее. — Ты такой секси, когда стонешь, — и звонкий шлепок по ягодице. — Хочешь еще?       Я мотаю головой — хочу, еще хочу. Снова шлепок, уже по второй, ногти вдоль позвоночника, руки на плечах, и до упора, до хрипов, до дрожи в коленках, до искр под закрытыми веками. — Мой сладкий мальчик… — Да, да, даааа… — Мой котик ласковый…       А потом он что-то задевает во мне, и мне кажется, что я умираю. Задыхаюсь, падаю на кровать и подыхаю от нахлынувшего оргазма. В себя прихожу, когда он ложится рядом, и, опираясь на локоть, гладит меня по голове. — Ты умница, — говорит он. — Полностью доверился, я это почувствовал. Повторить сможешь? — Сейчас? — спрашиваю немного удивленно. — Потом. И не один раз. — Да не вопрос. Я ж теперь твоя личная сучка, чего стесняться. — Макс, ты язвишь сейчас? — Нет, просто немного смущен. Потому что… Потому что мне понравилось.       Он улыбается. Я люблю, когда он так улыбается — открыто. Переворачиваюсь на спину, чувствуя, как между ягодиц саднит, притягиваю его к себе и говорю: — На выходных едем ко мне. С родителями буду знакомить.