Лучший друг

      Свою половину заключённого на поминальной посиделке уговора Торвин взялась исполнять старательно, от души. Впрочем, в этом не было ничего удивительного. Вскоре Венсель, убедился, что Торвин во всём была такова: взявшись за дело, она даже в мелочах не признавала баловства и небрежности.       Свободное от дежурства утро для Венселя теперь неизбежно начиналось на пол склянки раньше. Торвин вытаскивала его из перевязочной в пустой манеж и там принималась нещадно гонять, заставляя бегать, прыгать, отжиматься… Как-то Венсель робко поинтересовался, когда же дело дойдёт до сабель. В ответ Торвин рявкнула сурово: «Какие тебе сабли? С собственной тушкой сперва разберись!» Признавая её правоту, Венсель смиренно терпел все эти издевательства, от которых потом плакала каждая жилка. Через пару седмиц, правда, стало чуть полегче, и он с удивлением заметил, что прежде казавшееся неподъёмным строевое седло будто убавилось в весе.       Произошли в жизни Венселя и ещё кое-какие перемены. Назначив себя ответственной за обучение новичка служебной рутине, Торвин всякий раз придирчиво осматривала его перед построениями, заставляла держать форму в порядке, менять вовремя рубахи и драить сапоги, понемногу приучила как следует ухаживать за лошадью и конской сбруей… Она же, на радость мастеру Итану, исправно загоняла Венселя в трапезную по три раза на день. А после обеда, во время перерыва, являлась к нему в перевязочную с единственной книгой, которой удалось разжиться в гарнизоне, на урок чтения. Книга называлась «Устав строевой службы».       Уроки эти были ужасны. От одного только вида раскрытого «Устава» Венселя начинало безудержно клонить в сон, а заунывные звуки, с которыми его ученица прорывалась сквозь строй букв, довершали дело. Торвин старалась, как могла, не её вина была в том, что учёба продвигалось на удивление туго. Она мучительно вглядывалась в каждую букву, слепляла буквы в слоги с таким усилием, словно сталкивала с места гружёный воз, и всё равно, добравшись до конца слова, нередко не могла произнести его полностью. Увязывание же слов в предложения превращалось и вовсе в тяжкий труд.       Для Венселя, с детства проводившего среди книг куда больше времени, чем в обществе людей, слушать эти костноязычные ковыляния было сущей мукой. Понимая, что, верно, таким же тяжёлым и неуклюжим он предстаёт перед Торвин во время их занятий по утрам, Венсель крепился, старался быть терпеливым и внимательным. И всё же неизменно наступал момент, когда он обнаруживал, что дремлет с открытыми глазами.       Торвин, конечно, тоже это замечала, сердилась на него, заставляла пересказывать только что прочитанное, и тут-то выяснялось, что она, в отличие от Венселя, знает устав наизусть и готова цитировать его страницами, с любого места, по памяти. Именно это в конце концов и натолкнуло Венселя на мысль, что знание устава скорее мешает делу, чем помогает. Безупречная память девушки на сей раз оказывала ей дурную услугу: кое-как разобрав знакомую фразу, дальше она не слишком вникала в смысл произносимых букв, ведь ей и так было известно, что написано на странице. Следовало найти для упражнений незнакомый Торвин текст.       Единственным местом, в котором имелись хоть какие-то книги, кроме пресловутого «Устава», был лазарет. Порывшись во время своего дежурства на полках в приёмной, Венсель обнаружил не только скопившиеся за долгие круги лазаретные журналы, но и личные бумаги служивших здесь прежде целителей. Один из них оставил целый блокнот рисунков, изображавших весьма живо сцены из жизни посада и крепостицы, другой позабыл в журнале лист с наспех переписанными хромыми виршами… А в самом дальнем углу, под стопкой разрозненных бумаг, Венсель откопал ещё более примечательную вещь — чей-то дневник.       Почерк у его владельца был крупный и чёткий, а записи, кроме неизбежных напоминаний самому себе и списков дел, содержали то беглые заметки о прошедшем дне, то воспоминания, то рассуждения о неизвестных Венселю событиях и людях. Их автор явно был человеком образованным, о многом рассуждал здраво и метко, но при этом позволял себе насмешничать, местами даже зло, над ситуациями, которые у нормального человека вызвали бы, скорее, сожаление. Несколько страниц его записей были посвящены событиям, произошедшим уже больше десяти кругов Маэля назад: несчастливая случайность забросила автора дневника в глубинные земли Рискайской пустоши. Там он скитался в компании диких ракшасов, был приведён в город, принадлежащий ракшасьим магам, и только чудом сумел вернуться назад живым. История показалась Венселю занятной. Вынув страницы с ней из дневника, он аккуратно вставил их в найденный здесь же томик «Устава» и на ближайшем уроке чтения поменялся книгами с Торвин.       Результат превысил ожидания. Прочитав вслух несколько слов, Торвин вдруг замолчала, нахмурилась и сосредоточенно уткнулась в книгу. Венсель наблюдал за ней настороженно, одновременно сгорая от любопытства и боясь вспугнуть. И только когда настало время ехать в лазарет, он тихонько позвал: — Торвин? Она подняла глаза. Лицо её пылало, глаза смотрели сурово. — Венсель, что это? — Записки одного целителя… — Но это же возмутительно! Как у них совести хватило уйти в лес квасить после закрытия ворот? И наверняка командиры ни о чём не знают! А целитель? У него вообще все дома? Надо не иметь головы на плечах, чтобы в Торме, в самое предсушье, полезть в кусты! Откуда ты взял эту писанину? — Случайно в полке нашёл… Так я заберу? — Ну уж нет! Хочу узнать, чем дело закончилось. Надеюсь, им всем как следует влетит за разгильдяйство.       В лазарете жизнь потихоньку вошла в спокойную колею. С тех пор, как Векша отпустили во взвод, палата пустовала, и дежурства заключались в основном в том, чтобы просто на всякий случай быть на месте. К счастью, дни шли, и ничего не случалось: промозглая хлябь даже разбойников разогнала по логовам. Венсель с Итаном свободное от учений время проводили в зельеварне, заготавливая впрок всё, что сможет понадобиться, как только откроют ворота и начнутся лесные патрули. Вожан же по-прежнему разгуливал в собачьей шкуре. Такая жизнь явно шла ему на пользу: он заметно потолстел, залоснился шерстью. Посадские побаивались его, гарнизонные — подкармливали косточками, припрятанными с обеда, а дед Мирош запросто вычёсывал овечьим гребнем, утверждая, что шерсть оборотня — лучшее средство от прострела в пояснице. Венсель даже немного завидовал четвероногому лентяю, ведь тому не нужно было ходить на учения, да и крепостицы, которые он прежде обслуживал, Венселю с Итаном пришлось поделить между собой. — По-моему, это нечестно, — частенько ворчал Венсель, наблюдая, как Вожан то дрыхнет под лавкой, то грызёт кость, то радостно гоняет по двору крепостицы воробьёв. — У одного знакомого мне мага уже задница скоро станет, как у поросёнка. Не пора ли ему вернуться к службе? Мастер Итан в ответ обычно только пожимал плечами и придумывал Венселю какое-нибудь задание, не позволяющее отвлекаться по мелочам. Однажды, увидев, как Итан собирается ехать под проливным дождём к Нерскому фонтану, а Вожана оставляет валяться в лазарете, в сухости и тепле, Венсель не выдержал. Выскочив следом за Итаном к коновязи, он решительно заявил: — Мастер Итан, почему бы вам не приказать Вожану вернуться к службе вместо того, чтобы мокнуть всякий раз вместо него? — Увы, приказать оборотню трансформироваться невозможно, — спокойно ответил Итан, подтягивая своему коню подпруги. — Он должен захотеть сделать это сам. — Как же, захочет он, — буркнул Венсель недовольно. — Ему и так прекрасно. — Частично ты прав. Я сам не обладаю способностью к трансформации, но насколько могу судить со стороны, звериная форма имеет свои достоинства: очевидный выигрыш в силе, выносливости и остроте чувств, простота и некоторая предопределённость судьбы… Жизнь в шкуре зверя затягивает, это беда всех оборотней. Многие из них забывают свой человеческий облик от того, что слишком долго не имеют причин и желания в него возвращаться. Мне будет жаль, если подобное случится с Вожаном, однако захотеть вернуться он может только сам. — Выселить его в будку на конюшне и посадить на цепь — живо вспомнит, почему лучше быть человеком! — Друг мой, так нельзя. Скорее всего, он просто сбежит и окончательно одичает. — От вас — не сбежит. — Какие же вы ещё оба глупые, прости Маэль, — вздохнул Итан, сел в седло и поскорее поехал прочь со двора.       На следующий день после обеда Торвин привычно явилась в перевязочную на урок чтения и застала своего учителя в весьма мрачном расположении духа. Венсель бродил по тесной комнатке кругами, настолько погрузившись в свои мысли, что Торвин пришлось окликнуть его пару раз, прежде, чем он её заметил. — Что-то не так? — живо поинтересовалась она. Завершив очередной круг, Венсель резко остановился и спросил: — Торвин, ты поможешь мне управиться с одним… собакой? Его просто надо будет немного подержать, пока я работаю. Лечу, в смысле. — И что ж это за собаку ты собрался лечить? — с подозрением поинтересовалась Торвин. Венсель, густо покраснев, тут же принялся снова наматывать круги и взволнованно рассказывать на ходу: — Видишь ли, Торвин, мне кажется, что Вожан не очень честно пользуется своим… хм… необычным даром. По-моему, он вообще придумал историю с перевоплощением исключительно для того, чтобы отвязаться от службы, но при этом постоянно торчать возле мастера Итана! — Но сам-то мастер Итан, вроде, не против? Венсель возмущённо взмахнул рукой. — Да он просто балует этого негодяя! И мне совершенно не понятно, за что! — Ну… Этот негодяй как бы тоже ученик мастера Итана. — Свинтус он, а не ученик! Целыми днями жрёт, спит и лезет гладиться, а как идти под дождь фонтаны подновлять, так это без него. А мастер Итан, между прочим, кашляет. — Так что же ты не поедешь подновлять фонтаны сам? Или не предложишь мастеру Итану его подлечить? — Он не хочет. Говорит, что это всё мелочи и пройдёт само. А Вожан на меня ещё и рычит. Каково? Дать бы ему пендаля, да только он ведь здоровенный, и с зубищами… Вот если бы кто-нибудь мне его придержал, я бы его живо заставил снова стать человеком! Только надо сделать всё, пока мастер Итан не видит. — Так-так, интересно… И как ты себе это представляешь? Задавала вопрос Торвин уже не сдерживая улыбки, однако Венсель ничего не заметил. Продолжая носиться кругами, он заговорил живо и горячо: — Возьму у деда Мироша небольшой бочонок, такой, чтобы как раз Вожанова башка пролезла, а на дно налью суп. Он станет жрать. Вот тут его и надо будет придержать слегка, чтобы не вылез из бочонка обратно и не начал зубами щёлкать, пока я… — Понятно, — кивнула Торвин. А потом прикрикнула строго: — Замри! Венсель от неожиданности замер на месте, а Торвин, сурово сдвинув брови, принялась его отчитывать: — Тебе мастер Итан велел Вожана трогать? Нет. Ну и куда ты лезешь? Думаешь, самый умный? Дурни вы оба! Вас бы на седмицу во взвод, к Велираду Глуздычу под начало, чтоб научились слушаться командира! Я так поняла, ты просто злишься, что мастер Итан заботится о Вожане больше, чем о тебе. А этот мохнатый недавно приходил ко мне плакаться, что мастер Итан мол занимается только с тобой, а ему почешет за ухом и — «иди ляг, не мешай». Ну чисто два сосунка делят, кого мамка больше любит! Не стыдно? — Стой, стой! — удивлённо захлопал глазами Венсель. — Как это приходил плакаться? То есть он превращался в человека? — Ну да. Я пока по-собачьи не разумею. — Вот ведь гад! Да я ему… Торвин положила Венселю руки на плечи и уверенным нажимом заставила его сесть на лавку. — Знаешь что, Барышня? По-моему, тебе просто сил девать некуда. Не хочешь вместо глупостей заняться чем-нибудь полезным? Например, почистить сапоги? Если Велирад увидит тебя на построении вот в том, в чём ты сей миг вокруг меня бегал, ничто тебя не спасёт от двух лишних нарядов на уборку поварни. Да ты, кстати, видишь ли, что у тебя левый сапог скоро каши запросит?       При ближайшем рассмотрении всё оказалось гораздо хуже: подмётка уже держалась исключительно на грязи и честном слове. — Ну что ж, — сказала Торвин, разглядывая прохудившийся сапог, — размер у нас примерно один, так что сегодня постоишь на построении в моих запасных. Но эти по-любому неси в починку. — А куда? — спросил Венсель жалобно. — Можно, конечно, в нашу шорку. Но у Улле и так полно работы, он до твоих сапог доберётся не раньше следующей луны. А подарить тебе свои я пока не готова. — Так я же верну… — Вместе с ароматом своих портянок? Вот уж благодарю, не надо. Лучше я тебя отведу в посад, к сапожному мастеру, Нечаю Хорту: он дядька хороший, и работает шустро. У тебя монеты есть? Венсель грустно помотал головой. — А жалование за прошедшую луну куда дел? — Так ведь ученикам жалования не полагается, — удивился Венсель. Торвин уставилась на него, словно на диковинную зверюшку. — Ну, Барышня, ты даёшь! Ты уже значишься в строю, как младший гарнизонный целитель! И конечно, тебе полагается жалование. — А как же учёба, строевой смотр? — Да кто на тебя смотреть станет! Ты что, собрался в патрули ходить? Так я тебе точно скажу: не возьмут. Слишком хилый. — Зачем же меня тогда гоняют на учёбу? — несколько обиженно спросил Венсель. — Затем, что когда припрёт, на стену пойдут все, включая кашеваров и целителей. И если кашевары у нас в основном народ тёртый, просто списанный из строя за скудное здоровье или почтенный возраст, то с целителями бывает по-разному. Короче, не о том речь. Давай-ка о деле. Я дам тебе монет на сапоги, а ты завтра сгоняешь к казначею, получишь, что там тебе причитается, и вернёшь мне долг.       Так Венсель впервые оказался в посаде, причём не по службе, а запросто и пешком. Рискайский посад не отличался ни богатством, ни красотой построек, к тому же дождь выкрасил всё вокруг в унылую серую хмарь. Если на торгу под навесами ещё толпился какой-то народ, то площадь посадского фонтана была пустынна, и тёмные проулки за ней навевали тоску. Однако именно к этим мрачным щелям Торвин бодро потащила Венселя за руку. — Вот, видишь? — сказала она, готовясь свернуть в одну из них. — Это Задворный проулок. Нам нужны синие ворота, на которых нарисован волк. — Синие? — вяло удивился Венсель. На его взгляд всё вокруг было чёрным и серым. — Проснись, Венсель! Да что с тобой такое? — Мне здесь не нравится. Давай уйдём. В этом проулке пахнет бедой, — прошептал Венсель, чувствуя, как ноги становятся ватными, волосы на загривке поднимаются дыбом, а по спине устремляются вскачь стада мурашек. Ощущение было не столь резкое и безнадёжное, как за ширмой у койки Ларса, но терпеть его было мучительно неприятно. Торвин же не чувствовала ровным счётом ничего. — Прекрати сей же миг! — возмутилась она. — Взрослый парень, а трясёшься, как заячий хвост, только от того, что надо зайти в лавку сапожника! Ты ото всех незнакомых людей вот так же шарахаешься? — Торвин, мне в самом деле нехорошо, — сказал Венсель жалобно, цепляясь за её руку. — Наверное, это как раз то, что мастер Итан называет шагами неотвратимости. Раньше я думал, что просто труслив, а теперь понимаю: когда рядом происходят серьёзные возмущения в силе, меня начинает трясти. С Вожаном ничего подобного не было, поэтому я и решил, что он — обманщик. Но здесь… Здесь недавно произошло несчастье. Может, пойдём назад, в крепостицу? — Ну уж нет, — отозвалась Торвин решительно. Она выдернула свою руку из судорожно сжатых пальцев Венселя, схватила его за плечи и силком заставила распрямиться. — Даже если всё так, тебе придётся научиться с этим справляться. Иначе как ты будешь лечить раненых? Потом, мастер Итан с Вожаном ведь держатся. Чем ты хуже? — О… Мастер Итан особенный. Он умеет выравнивать потоки силы везде, где находится. Я, верно, никогда такому не научусь. — Не попробуешь — не узнаешь. Успокойся, дыши ровно. Я постучу в дверь, потом мы зайдём в лавку и сдадим твои сапоги в ремонт. И всё. Это не страшно, мастер Хорт не кусается. Ты мне веришь? Венсель кивнул, с трудом изобразив бледное подобие улыбки.       Торвин постучала в дверь под вывеской с изображением волка, потом толкнула её и, волоча за собой Венселя, вошла в маленькое, тесное помещение, освещённое парой масляных ламп. Мастер торопливо поднялся из-за рабочего стола навстречу вошедшим. — Маэль в помощь, — бодро поприветствовала его Торвин. — И тебе, госпожа, — отозвался сапожник учтиво, однако лицо его осталось серьёзно и даже мрачно. — Ты, никак, за оголовьем? Прощения прошу, пока не готово. Дай ещё хоть седмицу отсрочки, я уж не подведу. — Дядька Нечай, оголовье мне пока не к спеху. Мы к тебе с новой работой. У моего друга подмётка оторвалась. Возьмёшься подшить? Дело срочное, человеку ходить не в чем. Мастер Хорт с сомнением покосился на Венселя, вздохнул, потом обронил негромко: — Друг, говоришь… Я бы рад, госпожа Торвин, но срочно не получится. До завтра терпит? Заказов-то у меня нынче много, а руки всего одни. — А что сын? Он уже, вроде, дельный подмастерье? Мастер вовсе поник головой. — Олизар… Он мне более не помощник. — Как так? Что стряслось-то? — Полез давеча в крыше течь заделать, да и свалился. Плох он совсем, ног не чует. Видать, становую жилу попортил. Эх, приберёт его от нас Пресветлый Маэль… — Так что ж ты молчишь? Сказал бы сразу! Мой друг — гарнизонный целитель. Пусть он поглядит, нельзя ли помочь. — Да я… — начал было Венсель, но Торвин тут же заставила его замолчать, крепко ткнув локтем под рёбра. А мастер, встрепенувшись, с надеждой поднял на него глаза. И осторожно проговорил: — Только мы — люди не шибко зажиточные, нам особо дать за лечение нечего. — Сапоги ему новые сошьёшь, — уверенно завила Торвин. — Веди, показывай больного.       Комната, куда проводили Венселя с Торвин, оказалась мизерной каморочкой под лестницей на чердак. Торвин прежде не раз видела Олизара в мастерской. Да и трудно было бы его не заметить: этот здоровенный парень, черноглазый, красивый лицом, смешливый и улыбчивый, вечно норовил вместо работы пристроиться болтать с посетительницами. Не делал он исключения и для Торвин, чем ужасно её смущал. Шуточки, прибаутки, дурацкие похвалы её якобы дивной красоте и всякие глупые кривляния при примерке сапог… Порой Торвин даже злилась на нахального юнца, смевшего обращаться к ней, словно она была не стражем приоградного гарнизона, а обычной посадской девкой, готовой за пряник и пару ласковых слов прибежать к фонтану целоваться. Но увидев его в тёмной каморке, бледного, неподвижного, беспомощно лежащего на полу, Торвин мигом позабыла все свои обиды. Ухватив Венселя за руку, она втащила его внутрь и строго сказала: — Давай, целитель, проходи. И тут же добавила, обращаясь к Нечаю: — Чего это он у вас на голых досках? — Говорит, ему так меньше больно, — глухо отозвался тот. — Это правильно, — вдруг подал голос Венсель. — Да только толку нет. Он как добрёл сюда, больше уж и не вставал. Олизар, слышь? Подымись хоть на миг, лекарь пришёл… — Нет, нет! — воскликнул Венсель взволнованно. — Не надо, ни в коем случае! Пусть лежит неподвижно, я его и так посмотрю. Он стащил с себя куртку, засучил рукава, опустился на колени рядом с лежащим на полу парнем и принялся осторожно водить над ним ладонью, словно разглаживая невидимый песок.       К удивлению Торвин, начав работать, Венсель совершенно перестал трястись и волноваться. Он даже выглядел теперь как-то иначе. Куда только подевался пришедший вместе с ней долговязый, худосочный и застенчивый недотёпа? Глядя на сидящего на полу целителя, Торвин впервые подумала, что Венсель очень красив. И тут же поспешила отогнать непрошеную мысль куда подальше. А Венсель поднялся на ноги и, обернувшись к стоящим в дверях, сказал: — Я могу помочь этому человеку. Но кто-нибудь из его родных должен поделиться с ним жизненной силой. Моей тут будет недостаточно. — А ну пустите-ка, — раздался грубоватый женский голос за дверью. Нечая и Торвин отодвинуло с прохода, словно малых котят, и в каморку протиснулась дородная, крепкая бабища в сером запоне и двурогой кике под рогожным платком. Глядя на неё, нетрудно было догадаться, в кого Олизар уродился таким рослым и здоровенным. Сложив крендельком на груди могучие руки, тётка прогудела: — Глянь, господин лекарь, может, я сгожусь? Хортица я, Нечаева жена, а этому несчастному — мать. — Вполне сгодитесь, госпожа Хортица. — Что делать-то надо? — Просто положите мне руку между лопаток и постойте неподвижно.       Кивнув, тётка Хортица встала позади Венселя, пристроила на его спине свою широкую ладонь. Венсель ничего больше не собирался ей объяснять. Похоже было, что он вообще перестал замечать происходящее вокруг. Протянув к лежащему на полу человеку раскрытые ладони, маг засветился тёплым золотом, словно его кожу озарили блики костра, шумно выдохнул и… бессильной тряпкой повис на руках Нечаевой хозяйки, успевшей в последний миг поймать его за пояс. — Ух ты ж ёлки-метёлки! — воскликнула она, торопливо перехватывая бесчувственного целителя под грудь и притискивая к себе.       Очнулся Венсель от того, что чья-то грубая рука бесцеремонно хлопала его по щекам, и густой, низкий бабий голос настойчиво гудел в самое ухо: — Господин лекарь, а господин лекарь! Ну-ка давай, открывай глазки! Венсель захлопал ресницами, испуганно заозирался вокруг и пробормотал едва слышно: — Извините… Он лежал на топчанчике возле тёплого бока печки, а над ним нависала тётка Хортица. — Ну, слава Маэлю, опамятовался, — выдохнула она с облегчением, помогая Венселю сесть, и тут же гаркнула куда-то в сторону: — Рыська! Живо тащи господину лекарю горячего взвару! Нечай! Сапожок-то подшил? — Щаз, щаз. Всё будет, — спокойно отозвался из своей мастерской дядька Нечай.       Подбежала смуглая девчушка кругов шести от роду, принесла здоровенную кружку с исходящим паром питьём. Тётка Хортица сама подала её Венселю: — Пей, милостивец, не побрезгуй. А надо — так я те и самобулечки налью, только скажи. Мы люди простые, однако ж понимаем, что колдовство — оно много сил тянет… — Как себя чувствует Олизар? — робко спросил Венсель. — Получшел, — с довольным видом закивала тётка Хортица. — Спину ему чуть отпустило, хоть смог заснуть. Глядишь, теперь и на поправку пойдёт. -Это хорошо. Но только ему пока нельзя вставать. Я завтра… ах, нет, завтра не выйдет… послезавтра снова загляну. А пока — идти надо. Служба… И Венсель, соскользнув с топчана, поковылял к выходу из лавки. — Куда ж ты, голубчик? — всплеснула руками тётка Хортица. — Сапожок-то! Плащ хоть надень! Однако Венсель, словно не услышав её, шагнул за дверь и исчез за пеленой дождя. — Ничего. Я его враз догоню, — сказала Торвин. — А сапог заберу вечером.       Венсель брёл по проулку, с трудом переставляя ноги. Торвин догнала его в три прыжка, набросила на плечи плащ. — Эй, Барышня, ты в порядке? — спросила она на всякий случай. Конечно, и зубатке было понятно, что никаким порядком тут даже не пахнет: Венселя мотало, как пьяного. — Пожалуй, тебе лучше сегодня на учения не идти. — Надо, — с трудом отозвался Венсель. — Велирад орать будет. — Орать он будет, если увидит тебя в таком состоянии. Что ж ты не предупредил, что после тебя вот так развезёт? — Да я и сам не знал… — Ладно. Что сделано — то сделано. Ты, главное, не броди по крепостице, а топай сразу к себе, в перевязочную. От занятий я тебя сегодня отмажу. — Это как? — А вот узнаешь.       Не успел Венсель дойти до перевязочной, связной браслет у него на запястье завибрировал. — Младший целитель Венсель на связи, — буркнул Венсель, подняв руку к губам. И тут же услышал недовольный голос дежурного по крепостице: — Зайди на конюшню. Дневальный вызывает.       Позёвывая и гадая про себя, зачем он мог понадобиться так некстати, Венсель заглянул на конюшню. Дневалил нынче Твердислав. Это была несколько тревожная новость: Венсель ещё не забыл их последнюю встречу в тёмной галерее. Однако Твердь, похоже, не держал на него зла. Дружески похлопав Венселя по плечу, он отворил дверь в сенник, бросил туда попону и сказал: — Залетай, располагайся. Только черкани сперва в журнале, что лечил Орешку колики, и можешь спать, сколько надо. К вечернему построению я тебя растолкаю. Чеснок есть? — Нету. — На. Парочку зубков сжуй прямо сразу, и на потом оставь, чтоб перегаром не несло. — Спасибо, — краснея от стыда и пряча глаза, пробормотал Венсель. — Я не пью хмельного. — Да ладно тебе, — добродушно усмехнулся Твердислав. — Главное, сильно не увлекайся. А так-то — с кем не бывает…