Лучший друг

      Чары Вожана продержались недолго. Сразу же лезть на лошадь и отправляться в Хребтецкий посад было глупо и крайне неосторожно, это Венсель понял, едва вывернул на Конную тропу. Устой, словно чувствуя неловкость в посадке всадника, шёл медленно, но всё равно каждый его шаг неприятно отдавался и в плече, и в боку. Ехать рысью было совершенно невозможно, на шагу же поездка грозила растянуться до одури, отнюдь не становясь при этом безболезненной. Вдоволь помучившись и так, и эдак, Венсель решил сделать остановку в ближайшем сельце и, возможно, даже завернуть в кабачок: от старшего брата он мельком слышал, что тормальская самобулька хорошо приглушает боль.       Сельцо оказалось небольшим и с виду довольно бедным. Как все подобные поселения, оно состояло из десятка стеснившихся в кружок хат и хозяйственных клетей, обнесённых общей околицей. Та из построек, в которой держали кабак, выделялась среди прочих отсутствием скотного двора: вместо него под длинным навесом вдоль стены на пеньках сидели мрачные мужики, тянули пойло из кружек. Из-за двери попахивало кислятиной, жужжали мухи. Внутрь заходить не хотелось, ещё меньше хотелось оставлять коня на улице без присмотра. Но и продолжать путь уже не было никаких сил, поэтому Венсель, оглянувшись вокруг, высмотрел хату, которая показалась ему посимпатичнее прочих, и подъехал к ней.       Ворота скотного двора оказались распахнуты, чумазая, простоволосая и босоногая деваха сноровисто убиралась в стойлах у коз. — Маэль в помощь, красавица, — окликнул её Венсель. «Красавица» шмыгнула носом и одарила его щербатой улыбкой: — И тебе Маэль в помощь, добрый молодец. — Не хочешь ли заработать малость? — Это можно. Две медяшки за прям здесь, а ежели в дом, тогда пять. Но монеты вперёд. Венсель непонимающе захлопал ресницами. — Чего замер? — сказала девка деловито, выходя к нему и отирая руки о запон. — Заводи коня на двор, пошли в сено… До Венселя дошло наконец, что именно ему предлагают. — Нет, это ни к чему. Теперь уже на лице девки нарисовалось озадаченное выражение. — Тогда как же? Прям на улице что ли? Венсель закрыл глаза, вдохнул, выдохнул, собрался с мыслями и сказал как можно спокойнее и мягче: — Добрая девушка, ты неправильно меня поняла. Просто посторожи моего коня, пока я схожу в кабак. — Аааа, — выдохнула сочувственно его собеседница, — тебе подлечиться нужно! А я-то думаю: чевой-то ты такой зелёный… Не ходи в эту рыгаловку, я ща тебе нашей самобульки вынесу, куда чище, чем в кабаке. Или может, лучше супчику от похмельной хвори? Венсель решительно помотал головой: — Нет, лучше самобульки. Только покрепче, — и протянул ей две медяшки. Она живо спрятала монеты за щёку и сказала: — Жди. Я мигом. Отерев ноги о коврик у двери, девка скрылась в сенях, но в одиночестве Венсель не остался. Занавесочка на ближайшем окне то и дело подозрительно шевелилась, из дома за ним явно подглядывали чьи-то любопытные глаза. Вскоре девка снова появилась на улице, подошла и подала Венселю глиняную кружку. Он потянулся было взять, но неловкое движение не прошло даром. Венсель тихонько застонал, схватившись за бок. — Так ты к лекарке, что ли, приехал? — испуганно спросила девка. — Что ж сразу-то не сказал? Бабка Ожина, к тебе гость! Устоя деваха подхватила под узцы и завела к козам, а Венселя, сняв с седла, под руки втащила в дом.       Внутри оказалось довольно чистенько и уютно: белёная печь с трубою, полати за шторкой, добротные лавки, накрытые полосатыми полавочниками, выскобленные половицы… Вот только из печного кута пахло не снедью, а каким-то странным болотным духом, да и бабка, копошившаяся у шестка, выглядела, как самая настоящая ведьма из сказок: косматая, сморщенная, седая, с выцвевшими подслеповатыми глазами. Бормоча невнятно себе под нос, она длинной ложкой вымешивала кипящее варево в горшке, понемногу подсыпая в него из миски зелёный порошок. — Этот, что ли? — прошамкала старуха, едва взглянув на посетителя. — Сажай на лавку и геть отседова.       Девка торопливо выскочила из дома, а старуха, задёрнув занавеской вход в печной кут, подошла к Венселю, встала позади него. Ощущение от этого получилось неприятное, словно за спиной вдруг вспыхнул жаркий, недобрый костёр. Венселю ещё никогда в жизни не приходилось встречать мага такой силы, и уж совсем он не предполагал наткнуться на подобное чудо в захудалом сельце, в компании с гулящей девкой. — Чего хотел-то? — хмуро осведомилась бабка. Кусая губы и запинаясь через слово, Венсель кое-как объяснил, что ему до закрытия ворот непременно надо попасть в Хребтецкий посад, а поломанные рёбра не дают нормально ехать. — Эх, молодые, глупые, — проворчала бабка неодобрительно. — Всё торопитесь, всё вам скорей-быстрей… То есть ты ко мне не лечиться пришёл, а просто хочешь, чтоб не болело. Так? — Да. Это можно? Бабка завозилась, зашаркала по полу, нестерпимый жар перестал припекать спину. — Есть у меня одно средство, как раз для торопыг вроде тебя. Вот, видишь? Бабка Ожина внезапно возникла за правым плечом, заставив Венселя вздрогнуть, и сунула ему под нос крохотный флакончик из тёмного стекла, в каких дамы хранят духи. — Действует быстро, но пользоваться следует с оглядкой. Одна капля заставит боль притупиться, две вернут раненому веру, что он здоров, с трёх человек не будет чуять боли, даже если его резать по живому, четыре погрузят в дивные грёзы, а пять могут сделать сон вечным. — Как долго действует? — До посада дотерпишь. Но помни, что маковая роса не лечит, а только дарит передышку. После всё вернётся с довеском. Будешь брать? — А дорого? — спохватился Венсель. Бабка как-то недобро заулыбалась, показав два ряда жёлтых острых зубов. — С таких, как ты много ль спросишь? По доброте душевной уступлю флакон за четыре серебряных. Венсель только вздохнул: это было всё его жалование за луну. — У меня с собой столько нет. Ты мне дай пару капель — и я поехал. Это ведь получится два медяка*? — Я те в долг поверю. Как будут монеты, так сразу и рассчитаешься. — И не боишься, что обману? — А мы с тобой на тот случай договорчик заключим. Словно из ниоткуда перед Венселем появился кусок бересты, на котором красивым, правильным почерком было выведено: «Я, гарнизонный целитель Венсель Нортвуд, подтверждаю, что приобрёл у ведовки Ожины капли маковой росы, числом сорок, и обязуюсь до конца луны передать пять серебряных монет означенной ведовке в уплату, самолично в руки или через доверенное лицо.» — Только что ведь было четыре! — возмутился Венсель. — В долг дороже. Но не намного ж, верно? Венсель недовольно хмыкнул и продолжил читать. «Если я не предоставлю платы в оговоренный срок, то обязуюсь по первому требованию возместить ведовке Ожине ущерб силой.» — Это как? — спросил он подозрительно, добравшись до последних слов. — Как-как, — проворчала бабка Ожина, начиная помаленьку раздражаться непонятливостью покупателя, — обыкновенно. Ты что, силой делиться не умеешь? — Умею. Но как понять, сколько нужно? Выражение лица Ожины сделалось хищным. — Тут уж не обессудь: сколько есть, столько и заберу, — и, заметив, как Венсель напрягся, добавила спокойно: — А ты до того не доводи. — Так может, и не писать такого в договоре? — Не могу. Я женщина старая, бедная, меня всяк обидеть норовит. Вашего брата не припугни — вы о долге враз думать позабудете. — Понятно. Это всё? — Есть ещё одно маленькое условьице: молчи о том, где взял снадобье, а лучше вообще никому его не показывай. Ну что, уговорились? — Ладно, пусть будет так. Бабка неожиданно сильно ухватила Венселя за руку, проколола ему палец стальной иглой и уронила каплю крови на бересту. Свиток с договором тут же свернулся в трубочку и исчез. — Всё, — сказала Ожина, сунув ему флакон. — Гуляй отсюда, голубчик. Вдруг Венселя посетила неожиданная неприятная мысль. — А что будет, если я вдруг помру, рассчитавшись с тобой силой? Ожина ответила подозрительно спокойно: — Эт ничего, я мертвяков не боюсь.       Старая ведьма не обманула. Венсель осторожно вытряхнул из флакона две капли снадобья себе на ладонь, слизнул их, и уже через несколько мгновений был готов продолжать путь. Поглядев из-за занавески, как он выезжает за околицу и поднимает коня в галоп, ведьмина помощница с сомнением покачала головой: — Ты уверена, что он попался? Отдаст серебро — и дело с концом. — Плохо же ты знаешь собственных сородичей, — усмехнулась внезапно дивно помолодевшая и похорошевшая Ожина. С ленивым зевком она заправила за острое ухо густую прядь лунно-белых волос. — Глупый юный маг и не подумал о том, что луна заканчивается нынче в полночь.       Давно Венсель не чувствовал себя таким сильным и бодрым. Спешившись у входа в лазарет, он привязал коня, потрепал его по мокрой от пота шее, и только потом удивился, что не ощущает ни малейшей усталости после долгой скачки. Зато бедняга Устой выглядел заморённым и явно заслуживал большего, чем ночь на короткой привязи под навесом. Накрыв его попоной, Венсель побежал в конюшню, договариваться о стойле.       Место, отведённое для дежурного целителя, было уже занято лошадью Итана, но, к счастью, оказались свободны четыре стойла конного лазарета. В одном из них дневальный подстелил чистой соломы и набил кормушку сеном, а Венсель тем временем, прихватив ведро с водой, пошёл замывать Устою ноги от дорожной грязи: труд невелик, зато и коню приятно, и дневальному меньше хлопот.       У коновязи рядом с Устоем его уже ждал Итан. Венсель приветливо улыбнулся: — Здравствуйте, мастер! Сегодня я ночую у вас. — Наслышан, и весьма удивлён. Со слов Велирада я понял, что ты едешь сюда еле живой, за помощью, а не для того, чтобы бегать по конюшне с вёдрами. Пойдём в лазарет. — Один миг, только коня поставлю… — Венсель, — голос Итана вдруг обрёл непривычную твёрдость, — Поставь ведро и пройди в приёмную. Немедленно. Это приказ.       В лазарете Итан заставил Венселя раздеться, внимательно осмотрел его, потом сказал: «Странно…» и надолго замер в задумчивости. — Так я одеваюсь? — подал, наконец, голос Венсель. — Нет. Пожалуй, сперва я тебя немного подправлю, а потом ты пойдёшь в палату и ляжешь спать. — Но почему? Я бы мог помочь вам во время ночной смены. Я нормально себя чувствую, у меня ничего не болит… — Вот именно это меня и беспокоит. В том состоянии, которое я вижу, ты должен бы лежать пластом. Вожан работал с тобой? — Немного. — Его след чувствуется, но здесь есть и что-то другое. Ты принимал какие-нибудь лекарства? — Ну… — сказал было Венсель, а потом, вспомнив небольшое условьице бабки Ожины, замолчал, смущённо уставившись в пол. Однако Итан терпеливо ждал, не сводя с него глаз, и Венсель со вздохом добавил: — У меня в дороге сильно бок разболелся, пришлось заехать в придорожное сельцо к травнице. Она мне чего-то своего накапала. — Травница? Что за сельцо? — Я не знаю, как оно называется. Маленькое такое, сразу за поворотом к Мостовому посаду. Там ещё кабак есть. Итан нахмурился. — Ты точно ничего не напутал? Именно после поворота? — Да, точно. — Там нет никаких поселений. Но об этом мы поговорим после. Сей миг гораздо важнее привести тебя в порядок. — Мастер Итан, — сказал Венсель жалобно, — на мне и так всё заживёт. Я ехал в лазарет, надеясь вам помочь, а не задать лишней работы. — Поверь, Венсель, в няньке я не нуждаюсь и вполне способен справляться со служебными обязанностями сам. — Но Вожан говорил, что вам опасно расходовать силу, вы слишком сильно потратились за последнее время и можете умереть! Итан с грустной улыбкой посмотрел на своего ученика и сказал терпеливо: — Друг мой, ваша с Вожаном забота обо мне весьма трогательна. Но должен напомнить, что, как любой взрослый практикующий маг, я отлично знаю границы своих возможностей и не намерен рисковать жизнью без веских причин. — Тогда как же… Итан вынул из полки небольшую чёрную коробочку, открыл и поставил её на стол. Внутри, на подложке из чёрного бархата, лежал, переливаясь яркими отсветами силы, крупный прозрачный кристалл. — Всё просто. Когда личные резервы исчерпаны, маги пользуются амулетами-накопителями. — Ой, — выдохнул Венсель. — Об этом я как-то не подумал. А Вожан? Разве он не знает? — Скажем так: знает, но не испытывает доверия к подобным артефактам, потому что сам не способен ими пользоваться. Это особенность его дара. А Вожан, как истинный тормал, верит только тому, в чём может убедиться лично. Некоторое время Венсель молча изучал пол под ногами, а потом сказал смущённо: — Простите меня, мастер Итан. Я хотел, как лучше, а получилось, как обычно: всем вокруг от меня одни неприятности… Между тем действие Ожининого снадобья закончилось. Венсель сник. С каждым мигом ему становилось всё хуже, теперь не только каждое движение, но даже неосторожный вздох отзывался в боку резкой болью. Заметив это, Итан решительно пресёк разговоры: — Довольно. Сядь, закрой рот и постарайся не мешать мне тебя лечить.       Ближе к ночи, когда за окнами сгустились сумерки, а на центральной площади зажглись праздничные костры, дверь в лазаретную палату отворилась и внутрь проскользнула Торвин. — Эй, Венс! Спишь? — тихонько позвала она. Ответа не последовало, поэтому Торвин, стараясь не шуметь, подошла к койке. Венсель не спал, но выглядел совсем измученным и больным. Встретившись взглядом с Торвин, он бледно улыбнулся: — Привет. Извини, что я в таком виде… Ты зачем здесь? Что-то случилось? — Нет, просто приехала узнать, как у тебя дела. Венсель очень осторожно вздохнул и прикрыл глаза. — Ну вот, и тебе тоже от меня одно беспокойство… Торвин тут же сказала строго: — Барышня, ты мне это прекрати. Я твой друг, и да — я обеспокоилась, услышав последние сплетни у посадского фонтана. Тётки болтали, будто утром целитель упал с лошади и убился едва не насмерть. — И ты, конечно, сразу решила, что речь обо мне, — обиженно буркнул Венсель. — Нечего дуться. Подумай сам: Вожана я нынче видела в нашей крепостице. Он был злющий, как ракшас, но вполне живой и здоровый. А чтобы мастер Итан упал со своего Талисмана — это я вообще не знаю, что должно произойти. Остаёшься только ты. — Да, я такой, — грустно подвёл итог Венсель. — Хожу в дырявых сапогах, не внушаю доверия тем, кого взялся лечить, падаю с лошади на глазах у всего посада… А ещё я умудрился в один день совершенно бесполезно просадить жалование за луну и даже влезть в долги. — Так-так, — насторожилась Торвин. — Мне мастер Итан сразу сказал, что с тобой что-то неправильное творится. Какие ещё долги?       Всё-таки в том, что Торвин — девушка, оказалось немало пользы. Венсель ни за что не стал бы обсуждать свои беды и промахи с кем-либо из мужчин. Ей же он мог пожаловаться без оглядки, зная, что Торвин, даже изругав его, после всегда пожалеет, и уж точно не вздумает насмехаться. Услышав историю сделки Венселя с ведовкой Ожиной целиком, Торвин крепко задумалась. Сурово нахмурив брови, она сказала чуть погодя: — Что-то с этой твоей ведовкой неправильно. Когда, ты говоришь, истекает срок расчёта? — Ещё не скоро. Через луну. — Да? Ну-ка скажи мне точно, слово в слово, что там, в договоре, было написано. — Я, может, прямо уж точно и не вспомню. — А ты напрягись. Это важно. — Ну… Что я, Венсель Нортвуд, приобрёл у ведовки Ожины сорок капель маковой росы за пять серебряных, и обязуюсь отдать их до конца луны. А если не успею, то возмещу ущерб силой. — Какой? — Жизненной. — Да ты с ума сошёл! — подскочила на месте Торвин. — Луна, к твоему сведению, заканчивается сегодня! И сколько силы она у тебя заберёт в случае просрочки с оплатой? — Сказала, сколько есть. — Дела… Слушай, а ты обязательно должен отдать ей монеты своими руками? — Вроде, там было написано, что можно и через доверенных лиц. — Так! Где эти ящеровы капли? — Вроде, в кошеле. — А кошель где? Проснись Венсель, мать твоя ящрица! Соображай быстрее! — Там же, наверное, где и все вещи. Торвин, будь добра, не тронь мою матушку. — Твоя матушка слишком редко тебя порола! — У нас, вообще-то, не принято пороть детей. — Ну и зря. Потом вырастает вот такое дурное чадо, которое подписывает кровью что ни попадя! Где одежда, в которой ты приехал? — Может, уже и в портомойне. — Тьфу… Рассказывай точно, где находилось это твоё занюханое сельцо. — Мастер Итан говорит, там ничего нет. — Прочисть уши, Венс! Разве я тебя спрашиваю, что сказал мастер Итан? Нет, я спрашиваю, где ты нашёл эту ящерову Ожину! — Сразу за поворотом на Мостовой посад. — Вот, можешь же говорить по делу, когда хочешь. Всё, я пошла. — Куда ты, Торвин? — Выручать тебя из беды. Разве не для этого нужны друзья?       Выбраться из посада после закрытия ворот Торвин помог пропуск, подписанный старшим целителем. Конная тропа встретила её темнотой, ветром и проливным дождём. Торвин пустила Катсо вперёд ходкой рысью. Управлять им было не обязательно: конь и сам отлично знал дорогу домой. Всадница же, завернувшись поплотнее в плащ, полностью ушла в раздумья о том, как ей теперь следует поступить. Имеющихся у неё монет хватило бы на то, чтобы погасить долг Венселя, но деньги дома, в Рискайской крепостице, а она — на тропе, в пятистах перестрелах** от заначки. Даже если гнать коня во всю прыть, она не успеет вернуться к нужной развилке раньше полуночи. Да и кто ей позволит мотаться в потёмках из посада в посад? Ворота-то уже везде на запоре, а она — не срочный княжий гонец. Разжиться же серебром в чистом поле не представлялось возможным. Оглянувшись вокруг, Торвин мрачно подумала, что при всём желании здесь даже ограбить некого. И всё же план созрел. Пусть он казался ненадёжным и полным беспочвенных допущений, другого у неё пока не было. Приняв решение, Торвин подняла Катсо в галоп и направилась в Мостовой посад.       Стучаться в посадские ворота*** ей не пришлось: услышав топот конских копыт, страж сам открыл смотровое оконце и выглянул в темноту. — Кто здесь? — Торвин Валькйоутсен, Рискайский взвод. Тут же из оконца раздался знакомый голос десятника Некраса: — Торвин? Тревога, что ли? — Нет, я по своим делам. Некрас, будь другом, вызови Вожана. Он мне очень нужен. Некрас замялся слегка, а потом отозвался недовольно: — Только по-быстрому и без посторонних разговоров, а то мне взводный шею намылит. И тут же, поднеся к губам браслет, сказал: — Мостовая посад — целителю Вожану. — На связи, — еле слышно откликнулся голос, идущий от браслета. — Где находишься? — Рискайская перевязочная. Что надо? Некрас вопросительно глянул на Торвин через окошко. — Скажи: Торвин просит пять рыбок для коня, как можно быстрее. Пусть выезжает. Не дожидаясь ответа, Торвин развернула Катсо к Конной тропе и уехала в дождь.       С Вожаном они встретились на полпути между Мостовым и Рискайским посадами. Вожан, не взирая на дождь, сбросил капюшон и вместо приветствия крикнул издалека: — Ты это серьёзно? Не шутишь? Недавно ведь и за двадцать отдавать отказывалась! — Не шучу. Забирай. — Вот прямо так сразу? — Вожан хоть и выглядел удивлённым, с трудом сдерживал расползающуюся по губам довольную улыбку. — Да. Пересёдлывать не будем, амуницией позже обменяемся. Твоего Ворона я оставлю на конюшне в Рискайской, домой его отгонишь сам. — Бывают же чудеса… С чего бы вдруг? — ещё раз поинтересовался Вожан. — Так Щедрец ведь, — хмуро усмехнулась Торвин, спешиваясь, протягивая ему поводья своего коня и забирая взамен кошель с серебром. — Белобрысинка, я тебя обожаю! — Венселя благодари.       Долго беседовать было некогда, Вожана ждала служба. С удовольствием поёрзав в седле Торвин и подогнав под себя стремена, он сказал: — Я поехал, ладно? Меня в Мостовом ждут, да и дальше надо катиться с проверкой. Щедрого круга! — Бывай, — буркнула Торвин ему вслед.       Вскоре всадника скрыла ночная темнота, и даже перестук конских копыт заглушил дождь. Тронув Ворона неторопливой рысью, Торвин отправилась искать поворот, за которым должно было стоять Ожинино сельцо. Она нисколько не сомневалась в том, что у развилки на Мостовой посад не обнаружит человеческого жилья, но лесные патрули уже научили её не доверять первому впечатлению. Место, представляющееся людскому глазу унылой пустошью, может быть отличным пристанищем для нелюди. Торм полнился сказками о проделках ракшасов, завлекающих людей в магические ловушки. На поморийских островах имелись свои истории, о кознях враждебных людям тёмных ихана****. Чаще всего и те, и другие заманивали путников мороками, уговаривали съесть или выпить что-либо из их волшебных снадобий, соблазняли подобием плотской близости или хитростью уговаривали заключить договор, по которому человек добровольно соглашался расстаться со своей жизненной силой в обмен на исполнение желаний. И всё-таки их магия, как правило, оказывалась не настолько сильна, чтобы навредить тому, кто не приоткрылся злу сам. Героям сказок чаще всего удавалось хитростью или силой оружия вырваться из беды. И теперь, похоже, Торвин предстояло проверить, много ли во всех этих россказнях правды.       Насколько Торвин знала, лесные ракшасы весьма ловко прячутся от посторонних глаз, если не хотят быть замеченными, однако любопытство и жадность могут заставить их выдать себя. Чтобы их приманить, следовало как-то «подставиться», намекнуть, что её жизненная сила плохо защищена. Первым делом Торвин сняла с шеи оберег — Маэлево око, которое всегда носила на кожаном ремешочке под рубахой. Затем, вспомнив, что сидит в седле, принадлежащем Вожану, заглянула в седельные сумки, и не ошиблась в своих ожиданиях: в них нашлись аккуратно завёрнутый в капустный лист пирог и плоская фляжка с самобулькой. «Прости, Вожанчик», — подумала Торвин, откупорила фляжку, сделала из неё небольшой глоток, скособочилась в седле, а потом и вовсе соскользнула коню под ноги. И не такое повидавший на своём веку Ворон сразу остановился, а Торвин, пьяненько икнув, встала на четвереньки и принялась шарить руками по земле, будто бы в поисках упавшей фляги. — Ой, какой мальчик хороший, — раздался совсем рядом девичий голос. — Дура что ли? — ответила Торвин. — Я девочка. Объяснить, в чём разница, или догадаешься сама? — Да мне без интересу. Выпить хочешь? Торвин в ответ промычала невнятно и, не вставая с четверенек, двинулась на звук. Осторожно подглядывая при этом по сторонам, она заметила внезапно выросший среди пустоши плетень. За ним виднелась низкая полуземлянка с навесом вдоль длиной стены. Из призывно распахнутой двери пробивался тусклый свет, под навесом топтались какие-то люди, слышался говор и стук кружек. Кабак! А голос, позвавший её выпить, принадлежал простоволосой девке, по виду гулящей, причём из дешёвых. Знать бы, кто здесь наводит морок, а кто — сам морок… Ошибиться Торвин не имела права. Пришлось ей ползти дальше, надеясь на удачу.       Наскучив ждать, девка со смехом подхватила Торвин под руку и потащила ко входу в кабак. За дверью обнаружилась обычная для подобных заведений обстановка: лавка вдоль стены, стойка с товаром, позади неё толстая, нахального вида хозяйка в грязноватом запоне и сером платке. — Тётка Ожина! — радостно завопила провожатая Торвин. — Глянь, кого я привела! По кружечке за знакомство, сестрица? Торвин угукнула и вползла локтями на стойку, будто не в силах стоять ровно. Хозяйка нацедила в кружку какой-то бурды, пододвинула к ней…       Ларс остался бы доволен своей ученицей. Стремительным, точным движением Торвин выбросила вперёд руку, и пальцы её сомкнулись на горле кабатчицы. Налетел внезапный вихрь, морок рассеялся. Скудно освещённая комнатёнка, слоняющиеся по двору выпивохи, плетень — всё исчезло без следа. Настоящими здесь были только колючие заросли ежевики да льющий с неба холодный дождь. А ещё — пойманная Торвин ракшица и человеческая девка, заманивавшая проезжих в кабак. Она кинулась было на Торвин с кулаками, но получила пинка и сразу же смылась в неизвестном направлении. Торвин решила пока больше на неё не отвлекаться и полностью сосредоточилась на своей добыче, удержать которую, не удавив насмерть, было задачей не из простых. — Не дрыгайся, — предупредила Торвин, безжалостно сжимая пальцы, — глотку вырву. Ракшица послушно замерла и скинула личину. Она оказалась совсем молоденькой, даже красивой: хрупкие руки, длинные волосы цвета лунного серебра… Вот только глаза с безукоризненно прекрасного лица смотрели с лютой, голодной злобой. — Я — доверенное лицо Венселя Нортвуда, — сказала Торвин, чуть ослабляя хватку. — По его поручению приехала погасить долг. Свободной рукой она сняла с пояса полученный от Вожана кошель и бросила его под ноги. — Где договор? Скрипя зубами, ракшица с трудом вытащила из-за пазухи берестяной свиток. Он сам собой развернулся и повис в воздухе. Буквы слабо засветились во мраке. Торвин сперва внимательно, не торопясь, прочла написанное, и только потом, убедившись, что всё сходится, схватила бересту, одновременно отшвыривая пленницу от себя. С яростным рыком та бросилась было обратно, но в освободившуюся руку Торвин уже привычно легла рукоять сабли. Добрая сталь оказалась убедительнее любых слов, безоружная тварь побоялась напасть. Подхватив с земли кошель, ракшица шарахнулась прочь, в темноту.       Оставалось сделать самую малость: подобру-поздорову убраться восвояси. Ночная тишина была обманчива, где-то рядом притаилась разъярённая ракшица, а возможно, и её трусливая подружка. Очень медленно, шаг за шагом, не опуская сабли и чутко вслушиваясь в звуки дождя, Торвин начала отступать к своему коню. Ворон терпеливо ждал на том самом месте, где его оставили, у края Конной тропы. Допятившись до него и прижавшись спиной к надёжному конскому боку, Торвин сразу почувствовала себя увереннее. Как оказалось, зря. Стоило ей на миг отвлечься от пустоши, чтобы вставить ногу в стремя, чьи-то руки вцепились сзади в плащ. Торвин, не глядя, отмахнулась саблей, и только в последнее мгновение, услышав вполне человеческий испуганный вскрик, успела развернуть лезвие плашмя. Сдерживать удар не стала: человек, вздумавший разбойничать на пару с ракшасом, не вызывал в ней ни малейшего сочувствия.       Ворон хоть обычно и не отличался резвостью, сразу сорвался с места в хороший галоп. Уже на скаку Торвин убрала саблю в ножны, а бересту с договором сунула за пазуху. Её следовало уничтожить, лучше всего — сжечь. Но где добыть огня посреди мокрого поля, под проливным дождём?       Некоторое время Торвин просто бездумно гнала коня по тропе в сторону Рискайского посада. У поворота на Изенский тракт её вдруг посетила здравая мысль: где тепло, сухо и всегда открыто? Правильно, в храме! И там наверняка горят лампады. Чем не огонь? Заодно можно будет слегка обсушиться и пересидеть до утра под крышей. А ещё Торвин вдруг вспомнилось, чем регулярно похвалялись во всех храмах Приоградья. Жрецы утверждали, будто на их землях не водится ракшасов, потому что прихожане, едва где-нибудь заведётся подобная тварь, сразу отправляются в ближайший храм и ставят свечку духу-хранителю местности.       Ближайший храм духа-хранителя располагался перестрелах в ста от развилки, в сельце Волковойня. Селяне, возможно, уже заперли ворота на ночь, но их околица — всё ж не Ограда, при желании можно достучаться до сторожа и упросить открыть. К тому же нынче Щедрец, а значит, люди должны бы не спать, а праздновать Благую ночь. «Надеюсь, хранитель не будет против, если я после того, как поставлю свечку, слегка вздремну у него в гостях, — подумала Торвин, поворачивая на Изенский тракт. — И пирог Вожанов съем… А к открытию ворот приеду в Рискайскую и как раз попаду к завтраку. И даже выспаться успею. Хорошо, что мне выходить на службу только завтра в ночь!»