Лучший друг

      Травостав начался, вместе с ним начались и регулярные патрули, но настоящая травоставная погода устанавливаться не спешила. Каждый день лили дожди. Вот и после вчерашнего выезда на Кравотынский тракт Торвин с Твердиславом вернулись в крепостицу промокшими до костей и грязными, как ракшасы. Ящер бы побрал всех лесных работничков*, гоняясь за которыми, приходится лазить по бездорожью! И поймать никого не поймали, только вспугнули шайку с насиженного места. А теперь Торвин, заранее вздыхая и морщась, готовилась приводить амуницию в порядок для нового выезда. Относясь к делу со всей ответственностью, она специально пришла к амуничику на четверть склянки раньше положенного срока: от грязи сбруя была отмыта ещё вчера, но следовало лишний раз почистить пряжки, смазать жиром ремни… Хорошо хоть, у неё есть сменный потник, вчерашний наверняка ещё не просох.       Торвин распахнула дверь амуничника, нашла взглядом свои вешала — и не смогла удержаться от улыбки. Седло блестело свежей смазкой, потник радовал глаз видом сухого и чистого войлока. Но в бочке радости имелась и ложечка лёгкой досады: сверху на всём этом великолепии лежал цветок ромашки, наверное, первый в наступившем круге. Ах, Венсель! Он никогда не упускал случая помочь, и на свой лад пытался сделать ей приятное, но…       Сперва она думала, что всему причиной одолевшее парня чувство вины. Узнав о продаже Катсо, Венсель всполошился, чуть не бросился всё исправлять и наверняка наворотил бы целый ворох неурядиц, не запрети ему мастер Итан в течение трёх дней покидать лазарет. Торвин казалось, будто за три дня ей удалось растолковать этому чудаку, что она не жалеет о случившемся: в хозяйстве у Вожана Катсо никакая беда не грозила, а вот сам Венсель, не выкупи Торвин его договор в срок, мог серьёзно пострадать. Он, вроде, всё понял, даже кивал согласно, но похоже, с тех пор считал себя перед ней в неоплатном долгу. И от того, как видно, что-то разладилось в их простых и ясных отношениях. Или, может, это случилось гораздо раньше, до того, как Торвин начала примечать странности в поведении своего друга?       Как только мастер Итан разрешил, они возобновили занятия по утрам, но прежнего азартного веселья больше не получалось. Торвин на первых порах думала, Венсель просто бережёт едва зажившее плечо, но вскоре убедилась, что дело совсем в ином: её ученик перестал пытаться соревноваться с ней! Раньше он заметно злился и обижался на самого себя, видя, насколько проигрывает в силе и ловкости обычной девке, и потому старался одолеть её изо всех сил. Теперь же в учебных поединках, хоть с оружием, хоть без, Торвин стала замечать, что Венсель нарочно поддаётся. И, хуже того, сдерживает собственные удары, опасаясь случайно причинить ей вред. Это уже не лезло ни в какие ворота, так что она вздохнула с облегчением, когда начались ежедневные выезды в патрули, и утренние занятия пришлось прекратить.       Куда больше её огорчало то, что пришлось прекратить и их посиделки с чтением. Венсель как-то в свой свободный день съездил в Городец и привёз оттуда большую пачку книг. Среди них были истории о путешествиях, природе дальних стран и жизни удивительных народов, рассказы о героях и самых обычных людях… Для Торвин стало большим откровением то, что многое из описанного в книгах, оказывается, никогда не происходило в действительности. Как-то ей попалась весьма трогательная история о человеке, настолько полюбившем ракшицу, что та избавилась от власти тьмы, превратилась в прекрасную деву и даже вышла за своего спасителя замуж. — Они жили счастливо и умерли в один день, — прочла Торвин на последней странице. И тут же добавила сурово: — Вот уж неудивительно, что он помер от такого счастья. Если верить тормальским сказкам, две-три ночи с ракшицей — предел для любого мужика. Меня гораздо больше интересует, от чего подохла она. — Возможно, они прожили вместе сто кругов и умерли от старости? — шутливо предположил Венсель. — Исключено. Я, конечно, не большой знаток ракшасов, но обычно из общения с ними ничего доброго не выходит. — Торвин, послушай, дело ведь не в ракшице. Автор всё это придумал для того, чтобы… — Придумал? Тю… Стоило трудить глаза, разбирая столько букв! — Разве тебе не было интересно? — Было, — кивнула Торвин, насупившись. — Но зачем обманывать народ, записывая неправду? — Затем, что в обычной жизни чудеса тоже случаются, просто их мало кто замечает. В книгах же всё сразу понятно. — А какая от этого польза? — А какая польза от сказок, которые рассказывают на вечёрках тормалы? — В сказках из десяти вёдер вранья можно-таки нацедить пару ложек правды. Давай в следующий раз лучше читать про поход Сигварда в Заизенье. Это хотя бы про настоящие земли и действительно живших на свете людей. Однако, уходя, Торвин незаметно вытянула из Венселевой стопки книжку, ту самую, про чудесную любовь, и забрала с собой.       На другой день они взялись вместе читать повесть о Сигварде. Как всегда, уселись рядышком на лавке перед окном, уткнулись в книгу… Вот только мысли Торвин почему-то блуждали слишком далеко от бороздящих Изень** драккаров. Пожалуй, именно из-за этого она впервые заметила, как подозрительно сократилось расстояние между ней и Венселем. Словно невзначай он придвинулся вплотную, прижался грудью к её плечу и осторожно положил руку ей на талию. Сперва Торвин подумала: парень жмётся к ней, чтобы лучше видеть страницу. Однако всякий раз, украдкой скосив в его сторону глаза, она обнаруживала, что тот вовсе не смотрит в книгу, а внимательно, подолгу разглядывает её лицо. Убедившись, что это не случайность, она сказала грубовато, подпихнув его локтем: — Не наваливайся на меня. Жарко. Венсель тут же убрал руку, отодвинулся, покраснел, как маков цвет, и пробормотал, глядя куда-то в сторону: — Знаешь, я уже читал «Похождения Сигварда». Ты продолжай, а я лучше возьму себе что-нибудь новенькое. И, выбрав из стопки другую книгу, уселся чуть поодаль прямо на пол. Торвин это вполне устраивало, пока она не заметила, что и оттуда Венсель продолжает разглядывать её поверх страницы. «Это, верно, всё из-за шрама», — с раздражением подумала она. И с тех пор стала уносить книги к себе, чтобы читать в одиночку.       Вот так вышло, что к началу травостава они почти перестали видеться. Торвин день за днём пропадала в патрулях, у целителей из-за чистки Торговой тропы тоже прибавилось работы. И всё же Венсель находил способы напомнить о себе то помощью по мелочам, то маленькими подарками. Иной раз он даже приглашал Торвин после службы прогуляться в посад, пропустить вместе по кружечке пива.       Последняя их вылазка едва не закончилась неприятностями. В кабачке подвыпивший мастеровой из-за соседнего стола вздумал косо смотреть на Торвин, да ещё и ляпнул что-то вслух о понаехавшей в посад белозорой дряни. Сама она на это не обратила бы внимания, зато Венсель вдруг взлетел, как ужаленный ухокрыл. Слово за слово, дело в два счёта дошло до кулаков, подтянулись дружки того языкатого парня… Драка удалась на славу: вышвырнуть их с Венселем из пивнушки мастеровые сумели только всемером, да и то не в миг. Правда, во время потасовки какая-то зараза успела послать за стражей, так что отыграться, вломившись обратно, им не удалось.       Кто-то крикнул: «Тикай! Чёрные*** едут!» Завсегдатаи пивнушки по большей части жили в том же проулке либо имели в нём родню, и потому все они очень быстро скрылись за ближайшими заборами. Венселю же с Торвин оставалось лишь надеяться на резвость своих ног: в случае ареста им грозила не только пеня, но и ночёвка в холодной с последующим мытьём казарменного нужника. Спасло их чудо. Маленькая дверца в последних воротах проулка приоткрылась, чья-то сильная рука ухватила бегущую мимо Торвин за шиворот, сама Торвин мёртвой хваткой вцепилась в пояс Венселя, и через мгновение они оба оказались втянуты в тёмный дворик, а калитка бесшумно захлопнулась. И тут же в проулке раздался конский топот: к месту безобразия прибыла пара стражей, патрулировавших посад.       Пока стражники переругивались с владельцем пивной и обшаривали окрестные проулки, Торвин, Венсель и их неизвестный спаситель молча подпирали забор. А когда снаружи всё успокоилось, и перестук конских подков по мостовой удалился в сторону фонтана, темнота заявила насмешливо голосом Олизара: — Недурно ты, господин лекарь, кулаками машешь. Сам поломаю — сам починю? — Олли! — удивлённо воскликнула Торвин. — Ты-то здесь откуда? Уже не таясь, Олизар прошаркал от забора к дому, распахнул дверь. Малюсенький дворик чуть осветился огнём очага. — Услыхал, что в «Старом Козле» опять бузят, ну и выглянул посмотреть. А так — живу я тут. Квасу хотите?       Каморка, которую Олизар снимал у столяра, была совсем невелика. Умещались в ней только очаг, широкая лавка да сундук в углу. Из-под лавки хозяин выдвинул дежу с бродящим квасом и кринку с капустой. — Усаживайтесь, где хотите, да угощайтесь, не чинясь. Кружки вон там. Ничуть не заробев, Торвин взяла с полки кособокую глиняную кружку, черпанула ею из дежи и уселась на пол. Венсель, помявшись малость, последовал её примеру. — Так каким ветром тебя сюда занесло? — спросила Торвин, хрустя капустой. Олизар вздохнул невесело, махнул рукой: — А… С отцом полаялся. Буду теперь сам по себе. Торвин кивнула и поинтересовалась деловито: — Чем думаешь кормиться? Тоже шорку станешь тачать? — Какое там. Я хоть и умею всё, что надо, а открыть мастерскую пока не могу. Денег нет на взнос в гильдию. Без него же — только в подмастерья. — К кому пойдёшь? — Ни к кому, — сказал Олизар гордо, и, поймав вопросительный взгляд Торвин, пояснил: — Я пока нашёл работу у вас, в крепостице. Поднакоплю монет, выкуплю бирку мастера, и тогда уж своё дело начну. — А что за работа? — заинтересовался Венсель. Олизар ответил уклончиво: — Так, по мелочи. Да ты, господин лекарь, жуй капусту-то, жуй. Она вкусная, Рыська делала.       Окинув взглядом каморку, Торвин заметила и чистый рушничок на печном брусе, и толстый полосатый полавочник, и свежую латку у Олизаровой рубахи на локте… — Значит, у тебя тут Рыська хозяйкой? — Понемногу, набегами. Она хоть малая ещё, всего семь кругов, а умница, что девке положено — всё умеет. — И отец не против? — С чего бы? Я ведь ей брат. Опять же, зайдут ко мне друзья — сразу увидят: хорошая девка растёт. Глядишь, присмотрится кто. — Не рано ей в невесты? — удивился Венсель. — Пока, оно конечно, рано. Но сговорить-то уже можно, а кругов в пятнадцать и замуж отдать. — Ну у вас и порядки… — Правильные порядки, не то, что в вашей Загриде. Вот хоть твой мастер Итан — ну что за мужик? Седина в гриве, а он всё бобылём живёт. Ни кола, ни двора, и из хозяйства одна кошка. То ли дело Вожан! — А что Вожан? — Нормальный человек, справный, семейный. Венсель чуть квасом не захлебнулся. — Что? У этого кренделя ещё и жена имеется? — Две. И деток четверо. И хозяйство за Оградой: козы, куры, репище, всё, что положено. — Как же ты сам обходишься без стада коз и четверых детей? — не удержался от шпильки Венсель. Но Олизар даже не заметил насмешки в его словах и ответил вполне серьёзно: — Пора бы. Мамка уж ругаться стала, что долго в парнях хожу. Но у нас с отцом ведь через то и вышла размолвка. Девка, которую я для себя присмотрел, ему не по нраву. Я сказал честью, что не отступлюсь, а он мне: иди, мол, тогда на свой собственный хутор, и там каких хочешь бабочек гоняй… Так что дай только срок, разживусь немного — и всё у меня будет: и жена, и куры, и козочки. Выслушав его, Торвин кивнула уважительно, а Венсель уже в который раз вздохнул украдкой о том, каким беспомощным неудачником он выглядит по сравнению с надёжным и уверенным в себе Олизаром.       О драке в пивной взводный всё-таки прознал и виновных вычислил без труда: не так много в посаде поморийских девок, разгуливающих в мужских портах. Венселя же выдал шикарный свежий синяк на скуле. Высказавшись в том смысле, что труд облагораживает и способствует исправлению нравов, в наказание Велирад обоих отрядил на поварню.       Кашевар дядька Злотан усилению весьма обрадовался и немедленно закатил большую уборку. Целый день Торвин с Венселем без устали таскали воду, начищали котлы, драили полы и стены на поварне и в трапезной, скоблили засаленные столешницы и лавки… Торвин исполняла повинность терпеливо и старательно, с тем же невозмутимым достоинством, с каким обихаживала лошадей на конюшне или шла в патруль. Венсель же, осознав объем работ, быстро приуныл. К обеду он еле таскал ноги, возненавидел путь от поварни до колодца и клятвенно пообещал сам себе, что впредь будет водить девушек только в приличные места. Откуда таковые возьмутся в мизерном приграничном посаде, он предпочитал не задумываться.       После обеда дядька Злотан всучил своим помощникам полную бочку помоев и весело скомандовал: — Голубочки, а ну слетайте-ка мне до поганого стока! Только чур: в галерее не плескать. Да на обратной дороге сполосните тару.       Поганый сток находился возле взводной портомойни. Она представляла собой клетушку в два поверха, с одной стороны от которой имелась площадка с колодцем, а с другой — жёлоб для слива грязной воды, ведущий прямиком на поганый двор. Вдоль нижнего, полуподвального поверха тянулось длинное корыто, в котором с десяток бедно одетых девчат и тёток изо дня в день за небольшую плату стирали всё собранное с крепостицы барахло. Работа это была тяжёлая, брались за неё только от самой вопиющей нужды. Следовало сперва притащить из жилых галерей корзины с грязным, затем натаскать воды из колодца, а после долго оттирать в щёлоке заношенные рубахи и порты. Хорошо хоть, грязная вода сама утекала в сток, если открыть заслонку в конце корыта. Постиранное полоскали, отжимали в станке и развешивали сушиться уже в верхнем поверхе, пустом и с большими окнами. Рубахи после отглаживали рубелем на скалках.       Торвин не любила бывать в этом безрадостном углу. Слишком свежи были у неё в памяти Велирадовы рассуждения о том, что место девки — на портомойне, с вальком в руках, а не в строю, при оружии. Поэтому она, остановившись у чёрного входа на поварню, сказала Венселю: — Сгоняй до колодца сам? Я тебя тут подожду. Венсель пошёл было вдоль портомойни к колодцу, но подозрительно быстро вернулся, без бочки и с каким-то странноватым выражением на лице. — Торвин, — сказал он загадочно, — пойдём со мной, покажу кое-что. — Да ну тебя! Лишь бы бочку самому не мыть… — Ну Торвин! Пойдём-пойдём, не пожалеешь. Хмуро глянув на Венселя, Торвин вдруг поняла, что тот с трудом сдерживает смех. — Ну пошли. Что ещё там за забавы? Венсель подвёл её к стене портомойни и присел на корточки возле узкого окошка, через которое в нижний поверх скудно сочился свет. Внутри, и впрямь, творилось что-то небывалое. Над корытом привычно склонились девять согнутых спин, девять девичьих голов в простых платках. А десятая… Десятым был Олизар! Стоять внаклонку он не мог, и потому стирал, устроившись перед корытом на коленях. За работой он рассказывал что-то занятное, от чего девки вокруг него то и дело принимались хихикать и плескать в его сторону водой, и было видно, что внизу нынче идёт веселье не хуже, чем на иной вечёрке. Достирав своё и поднявшись в полный рост, Олизар позвал: — А ну, девоньки, кому бельё отжать? Тащи к станку, проверну всем! А ты, Чинка, отворяй пока заслонку, спускай воду. Как отожму, пойду чистую из колодца доставать. Чтоб все уже там стояли, с вёдрами! — Видишь, какая у нас в крепостице знатная портомойка завелась? — сказал Венсель, явно забавляясь происходящим. — В казарме узнают — от ухажёров не будет отбою. — Ну и чего ты ржёшь? — строго одёрнула его Торвин. — Работает человек — и ладно. Девкам заодно облегчение. И знаешь, что я тебе скажу? Ляпнешь кому-нибудь об этом в казарме — дам в лоб. — Ты чего? — Венсель удивлённо захлопал ресницами. — А то самое. Олизар потому и не стал нам говорить, где зарабатывает: не уверен был, что у нас с тобой хватит ума не зубоскалить.       Позже Торвин пожалела, что разговаривала с Венселем так резко. Едва ли тот, узнав Олизарову тайну, стал бы при всех потешался на его счёт. Но больше они об этом не заговаривали, а когда вернулись на поварню, получили от Злотана разнос за долгое отсуствие и были отправлены работать порознь. Торвин приставили вымешивать тесто, а Венсель получил в руки колун и был отправлен к дровнице. «Наоборот было б больше толку», — подумала тогда Торвин, с отвращением глядя в хлебную квашню. Дядька Злотан осознал свой промах довольно скоро. Выглянув в окошко и полюбовавшись немного на опасные манёвры Венселя с колуном, он крикнул: — Барышня! Иди-ка ты лучше сюда, репу чистить. Дровишки мне после Олизар наколет, у него ловчее получается.       К ужину Венсель не пришёл в трапезную. Торвин сунулась было искать его в перевязочной, но там оказалось пусто. Дежурный на вопрос Торвин о целителе только плечами пожал: — Ушёл куда-то сразу после вечернего построения. Вызвать? — Не надо, — ответила Торвин. — Мне не к спеху. Но почему-то ей стало немного досадно, что Венсель исчез вот так, не предупредив её и не позвав с собой.       На следующий вечер Торвин получила неожиданное приглашение прогуляться после службы в посад. Но не от Венселя, который снова загадочно исчез, а от Олизара. И пригласил он её в «Старого Козла». Кабачок этот на поверку оказался весьма неплохим заведением. Как только завсегдатаи уяснили, что Торвин знакома с Олизаром, косые взгляды мгновенно прекратились, с ней начали приветливо здороваться и даже порывались угощать по-тормальски, предлагая хлебнуть из общей кружки. Торвин не соглашалась, и это, как ни странно, добавило ей уважения со стороны местных парней.       Именно от Олизара Торвин позже узнала, где носит Венселя по вечерам. Оказалось, тот вдруг придумал, как построить в портомойне жёлоб, по которому вода из колодца текла бы сразу в корыто, без необходимости вытаскивать тяжёлые вёдра на поверхность, а потом нести их в полуподвал. Велирад нашёл его мысль здравой, тем более что для её исполнения не требовалось даже магии, только хороший каменщик и пара землекопов. Так что теперь Венсель днём то и дело забегал к колодцу, доводя до белого каления мастеров и мешая работать портомойкам, а вечером зачем-то приходил сидеть у колодезного оголовка в одиночестве, тишине и темноте. «Ворожит, не иначе, — говорил Олизар, чуть насмешливо щуря глаз. — А зачем — кто ж его знает… По мне так всё это блажь. Тётка с коромыслом завсегда надёжнее любого водопровода».       Неожиданно Торвин стало известно и ещё кое-что о скрытой от неё жизни Венселя. Ночью, когда она с Чирком дежурила у ворот крепостицы, к ним постучалась девка из местных, одетая до того чудно, что даже чужеземец заметил бы непорядок. На голове ночная гостья носила кичку, но не такую, как у замужних тёток, а ничем не украшенную, с гладким серым очельем. Поверх «пустой» кички на ней был маленький девичий плат: сзади он укрывал свою хозяйку только до лопаток, позволяя видеть концы кос, в которых почему-то не было ярких девичьих лент. Эта непонятная девка-тётка весьма наглым образом потребовала срочно позвать ей господина лекаря. Чирок позвал. Выйдя за ворота и коротко переговорив с посетительницей, Венсель сказал постовым, что вернётся к утру, и ушёл с незнакомкой в посад. — Это хоть что было? — спросила Торвин у своего напарника. — Муравка, — ответил Чирок неохотно. — Муравка? Кто она? — Блудня здешняя. Гулящая девка. — Да? Странно. — Что странно? — То, что Венс с ней куда-то потащился. — Да нормально, — усмехнулся Чирок. — Он, вообще-то, уже довольно взрослый мальчик. Ты не обращай внимания, это на самом деле ничего не значит. Возражать Торвин не стала, а про себя подумала, что не удивилась бы, пойди с Муравкой кто другой, хоть даже сам Чирок. Но Венсель? Это как-то сложно укладывалось у неё в голове.       Развеяли сомнения Торвин, как ни странно, базарные торговки. У торговых лотков на следующее утро только и разговоров было о том, какой господин младший лекарь замечательный человек: и за работу берёт меной, монет не просит, и в самые завалящие дома ходить не брезгует. Оказалось, что у Муравки, несмотря на её сомнительное ремесло, а может, как раз благодаря ему, есть трое деток. Младший из них, играя, свалился с чердачной лестницы и очень сильно расшибся. А так как слухи в посаде плодятся быстрее мышей, и история излечения Олизара уже облетела все закоулки, Муравка, ничуть не сомневаясь, пришла за помощью к Венселю. Чем уж там она после расплачивалась с лекарем, Торвин предпочла не уточнять.       Между тем выяснилось, что странности в поведении Венселя заметила не одна Торвин. Как-то накануне выезда в патруль она специально встала на склянку раньше, чтобы дать своему коню поразмяться до службы, снять с ног лишний зуд. Пока Взлёт резвился в пустом манеже, Торвин решила заглянуть к Венселю, поболтать, скрашивая друг другу безделье, если он вдруг не спит. В перевязочной, и впрямь, горел свет. Подойдя поближе, Торвин услышала знакомый голос, неторопливо считавший по-загридински. Одолеваемая любопытством, она на цыпочках подкралась к двери и заглянула в щель. Глазам её предстала любопытная картина: Венсель, без рубахи и в одних подштанниках, отжимался от пола, старательно отсчитывая повторы. Смущать его не хотелось, Торвин как можно тише отступила назад. А про себя отметила, что за прошедшую хлябь её подопечный заметно окреп и выглядит куда лучше, чем в начале службы. Венсель и раньше был довольно стройным, но гарнизонное житьё пообтесало ему живот и бока, а в плечах он, наоборот, слегка раздался, оброс мясом. Теперь только мягкие каштановые волосы, отрастая понемногу и снова стремясь уложиться в девичьи локоны, напоминали Торвин о том, каким она увидела юного загридинца в первый раз.        Дежуривший по крепостице десятник Лют, добродушный с виду, немолодой мужик, заметил со своего поста движение в галерее. Подмигнув крадущейся Торвин, он сказал ей шёпотом: «Чего приглядываешься? Бери, пока не угнали. Хороший парень, и, между прочим, давно по тебе сохнет». Вспыхнув от получившейся неловкости, Торвин хотела было ответить, что они с Венселем просто друзья, что неуклюжие Венселевы знаки внимания не имеют никакого отношения к влюблённости, что сама она вовсе не для того пришла сюда, чтобы подглядывать за парнем… А потом подумала — и промолчала. Что толку пытаться разубеждать Люта в том, в чём, похоже, давно уверен весь взвод?       Торвин повертела в руках цветочек ромашки и вздохнула. Интересно, кто-нибудь видел, как Венсель чистит её амуницию? Не приведи Маэль. Это ж не крепостица, а какая-то фонтанная площадь: на одном конце споткнёшься — в другом скажут лоб разбила. Да и Венсель тоже хорош. «Ну вот что за чучело загридинское? — думала она. — Играется тут в тайного благодетеля, сбрую мажет, потник чистит тишком, а подойти поговорить — нет его, ушёл и весь в делах. Зато когда вернусь из патруля, наверняка будет торчать на площади, встречать припрётся. И уйдёт, как только мы с Твердем въедем в ворота. Не понимает, что ли, что о нас с ним судачат? Эх, Барышня…»       В тот же день, ближе к вечеру, Венсель сидел возле лазаретной коновязи, наслаждаясь покоем. По всему было видно, что дежурство ему предстояло тихое: палата пустовала, мастер Итан ушёл домой…       Стук в ворота вспугнул сонную тишину. Постовой выглянул в смотровое окошко — и тут же бросился открывать, а его напарник крикнул Венселю: «Барышня, принимай гостей!» Уже через миг на внутренний двор крепостицы въехали Торвин и Твердислав. Только Торвин, необычно тихая и бледная, почему-то не ехала на своём Взлёте, а сидела боком на коне Твердислава, который заботливо удерживал её в седле перед собой. И нога у неё была кое-как перемотана подмокшей от крови повязкой. Венсель подбежал, протянул руки, чтобы снять девушку с седла. Она соскользнула неловко и оказалась неожиданно тяжёлой, Венсель даже пошатнулся под её весом. — Пусти, — сказала Торвин вяло. — Поставь меня на землю, я сама дойду. Венсель и не подумал послушаться. Упрямо стиснув губы, он как можно бережнее прижал Торвин к себе и понёс в лазарет. — Что случилось-то? — спросил он на ходу. — Да вот, — ответил Твердь виновато, — встретили в Гусином овражке каких-то хмырей. Они там тележку торговца потрошили. Мы им — стой, бросай оружие, а они по нам — из луков. Торвин стрелу в стегно**** словила. Я пытался потом вытащить, но наконечник внутри застрял. Уже в палате, размотав повязку, Венсель нахмурился и спросил недовольно: — Ты зачем рану грязными ручищами трогал? Не надо было ничего вытаскивать. Обломил бы древко — и всё. И вообще, чего ты здесь стоишь? Иди уже, дальше я сам разберусь. — Берестушку гони, — хмуро отозвался Твердь. — Напишу рапорт — тогда и уйду. И вообще, ты ещё должен осмотреть меня и написать, что я жив-здоров. — О Маэль… Это срочно? — Венс, так надо, — жалобно проговорила Торвин, глотая слёзы. — Давайте оба пошустрее, ладно? Сам едва не плача от жалости, Венсель выскочил в приёмную, нашёл флакончик ведовки Ожины, вытряхнул из него в ложку с водой три капли жидкости и вернулся к Торвин. — Выпей это, — сказал он, протягивая ей ложку. — Всё будет хорошо, ты, главное, не волнуйся. Я скоро.       Когда, выпроводив Твердя, Венсель вернулся в палату, там стояла такая тишина, что целитель сперва испугался. Однако ничего страшного не произошло, Торвин просто заснула, намаявшись за день. Венсель молча сел на пол рядом с кроватью и на несколько мгновений замер, любуясь её лицом. Во сне исчезла без следа маска грубой пиратки, гром-девки, не привыкшей ждать от мира добра. Настоящие черты Торвин были строги, чуть грустны, и всё же по-своему красивы. Венселю казалось, так должна бы выглядеть Небесная помощница, Дева Луна. Но рана у неё на ноге продолжала кровоточить, и повязка, наспех сделанная Венселем, уже промокла. Следовало приниматься за лечение, пока не закончилось действие снадобья старой Ожины.       Застрявший в ноге Торвин наконечник стрелы Венсель извлёк и рану закрыл, но на её месте остался большой некрасивый рубец. А Торвин всё ещё спала. Поразмыслив немного, Венсель снял с девушки одежду, смыл засохшую кровь, перенёс её на чистые простыни, укутал одеялом. А потом, усевшись рядом на полу, приоткрыл нужную часть ноги и прильнул губами к свежему шраму. Через некоторое время кожа разгладилась и посветлела, отёк исчез, остался только едва заметный белый треугольный след. Результатом своей работы Венсель остался весьма доволен. Полюбовавшись ещё немного на спящую, он вскочил, резвым шагом пару раз обошёл палату, затем с горящими глазами снова решительно приблизился к кровати. «Но почему бы и нет?» — сказал он сам себе и лёг рядом с Торвин. Ощущения показались ему странными, но скорее приятными. Поёрзав немного и устроившись поудобнее, Венсель очень осторожно, чтобы не разбудить, обнял свою подопечную, пристроил её голову у себя на плече и притронулся к старому шраму на её лице робким нежным поцелуем.       Войдя с утра в приёмную, мастер Итан был весьма удивлён открывшимся ему видом. На столе поверх двух измятых рапортов засыхала обкусанная краюшка хлеба. Над кучкой грязных бинтов звенели мухи. Крупные тёмные капли крови дорожкой застыли на полу. Встревожившись слегка, Итан приоткрыл дверь палаты, заглянул внутрь — и тяжко вздохнул. Венсель с Торвин, обнявшись, уютно спали в одной койке. Утешало только то, что Венсель был полностью одет, и даже при шпорах на сапогах.       Тихое покашливание Итана прозвучало для спящих, словно гром среди ясного неба. Не успев толком проснуться, Торвин обнаружила в постели рядом с собой постороннее тело. Её реакция оказалась молниеносной: Венсель тут же получил весьма чувствительный пинок коленом, а ещё через мгновение врезался хребтом в пол рядом с кроватью. — Не нужно калечить моих подчинённых, — спокойно сказал Итан. — Пары пощёчин было бы вполне достаточно.       В тот же день Торвин с позволения мастера Итана уехала из лазарета. Она была так зла на Венселя за его возмутительную выходку, что даже не попрощалась с ним, хоть он и бродил вокруг, бросая на неё жалобные взгляды. Однако путь до Рискайского посада был неблизкий, а ровная рысь коня успокаивала и настраивала на разумный лад. В свою крепостицу Торвин вернулась уже вполне остывшей. Теперь ей казалось, что зря она так вспылила, ведь обижаться на дураков — глупо и недостойно воина. Кроме того, Венсель сделал своё дело на совесть, нога не болела вовсе. «Пожалуй, надо будет при встрече его поблагодарить, — думала Торвин, стучась в ворота. — И извиниться за утреннее». Но спокойствия и благоразумия её хватило ровно до той поры, пока она не увидела в смотровом окошке удивлённые глаза Чирка. — Чего пялишься? — строго спросила она. — Так, ничего. Эй, Травень, глянь сюда! Травень обернулся — и присвистнул удивлённо. А потом сказал: — Ого. Венсель крут. — Да что такое? — рыкнула на постовых Торвин, начиная снова помаленьку закипать. — Ничего-ничего. Заезжай, не стой в воротах…       Дневалил на конюшне Вольх. Он, в отличие от Травня с Чирком, не стал нахально пялить глаза, но тоже покосился на Торвин с непривычным интересом. — Да в самом деле, что не так-то? — притопнула на него Торвин, теряя остатки терпения. — Всё так, — ответил Вольх и с улыбкой протянул ей свой кинжал с широким лезвием. Торвин посмотрела непонимающе. Проворчав себе под нос что-то о бабьей тупости, Вольх поднёс прекрасно отполированную поверхность клинка к её глазам.       Рубец, так давно портивший её лицо, исчез без следа. Это было, конечно, приятно, но для самой Торвин не стало желанным подарком. Слишком долго она носила на щеке метку давней беды, слишком редко заглядывала в зеркала. Зато избавившись от уродства, она с некоторой грустью отметила, как внезапно переменилось отношение к ней со стороны парней. Ей вдруг начали уступать место в трапезной, завели обычай придерживать дверь конюшни перед её конём, наперебой приглашали на посиделки, предлагали помочь поднять седло на вешала… Те же самые ребята, которые ещё недавно позволяли себе при ней отпустить солёное словцо и даже удивились бы, вздумай кто их одёрнуть («А что такого? Это ведь Торвин, свой парень!»), внезапно вспомнили о приличиях в речи («Думай, что говоришь, среди нас девушка!»). А хуже всего было то, что любые разговоры в её присутствии теперь замирали. Почему-то парни вдруг вообразили, что при Торвин следует вести беседы только на пристойные темы. Обсуждать меж собой коней, самобульку, драки с голодранцами из Торма и задницы портомоек? Упаси Маэль, это ж всё не для девичьих ушей. А о чём можно? Да Ящер знает... Один только Олизар ничуть не изменился. По-прежнему он старательно скрывал, что работает во взводной портомойне, и всё так же два раза в седмицу, нарядившись в чистую рубаху, приходил вечером звать Торвин в кабачок. И в разговорах с ним ничего не изменилось, всё так же они вместе обсуждали посадские новости и забавлялись, придумывая, как лучше обустроить его будущую мастерскую. Однажды, сидя с ним в «Старом Козле», Торвин в сердцах пожаловалась: — Как же мне надоело терпеть это враньё! Ведь внутри я всё та же, ничуть не переменилась! Обидно, что женщин ценят столь невысоко. К мужчине относятся так, как заслуживают его смелость, ум и сноровка, в женщине же видят лишь гладкость лица. Сегодня я кажусь красивой, а завтра получу увечье или просто состарюсь. Что тогда? Олизар, улыбнувшись, накрыл её руку своей крепкой мозолистой лапищей и сказал в ответ: — Охота тебе переживать из-за всякого дурачья? Хоть дёгтем вымажись — это ж всё едино будешь ты. А кому того мало, пусть идёт в болото ящериц пасти. — Ах, Олли… — вздохнула Торвин тоскливо и опустила голову ему на плечо.       Минула седмица. Настал, наконец, и первый в новом круге погожий день. Око пригрело по-настоящему, в полях запахло молодой травой. Венсель снова дежурил в лазарете. Дел среди дня особо не предвиделось: палата была пуста, лошади осмотрены, фонтаны радовали чистотой. Приехал Вожан, привёз с собой печёную курицу, и целители уже собрались было пообедать второй раз, но вдруг на запястье Венселя ожил связной браслет; — Мокрая Торм — лазарету, — произнёс незнакомый голос, чуть искажённый магией. — Лазарет слушает, — торопливо откликнулся Венсель. — Готовьтесь принять груз. — Понял, ждём, — Венсель, поднял на Вожана удивлённый взгляд и сказал уже ему, а не в браслет: — На самом деле, ни ящерицы я не понял. Какой такой груз мы ждём? Слегка посерьёзнев, но не перестав жевать, Вожан объяснил: — Убили у них кого-то. В Торме. Груз — это значит, к нам везут тело. Если бы были раненые, сказали бы: ждите гостей. — И что придётся делать? — Принимать, что ж ещё. Распорядишься положить под навес, у коновязи. Осмотришь, составишь рапорт: кто, как, почему. — Вожан, Мокрая, вообще-то, твоя крепостица, я в том взводе никого не знаю! — Напарник убитого подскажет. Заодно его посмотришь. После боя, с горячки, бывает, не заметят какую-нибудь царапину — а через день на тебе, заражение… — А ты-то сам куда? — Ща доем и поеду в Мокрую. Надо осмотреть остальных вернувшихся с расчистки. Не сюда же их всех гнать, в самом деле. Заодно выясню, что у них там стряслось. — Подожди! Ну хорошо, положили тело под навес, рапорт я написал. А дальше что? — А ничего, — ответил Вожан совсем буднично. — Полежит до завтра. Придут родные, будут прощаться. Потом — похороны за счёт гарнизона: костёр и пепел в ближайший храм. — Ящеров хвост, — вздохнул Венсель нервно. Вожан только плечами пожал: — Ну, а ты как хотел? У нас тут, знаешь ли, граница. Убивают иногда. Так началось для Венселя знакомство с Тормом.       Сперва в лазарет зачастили из крепостиц Вожана. Почему-то в начале травостава ракшасьи таборы охотнее всего паслись по берегам Нерки. Стражники, отряженные чистить Торговую тропу, постоянно натыкались на них. Потревоженные ракшасы уходить с обжитых мест не желали, свирепо кидались на рубщиков и охрану. Оставленные их зубами рваные раны заживали тяжело и часто воспалялись. Но куда опаснее открытых стычек были тайные кражи. Любой человек, неосторожно удалившийся от своих, рисковал попасть в загребущие ракшасьи лапы. Отбить украденного удавалось не всегда. Чаще всего участь его была незавидной: свою добычу ракшасы съедали, оставляя на месте трапезы лишь обглоданные кости да обрывки вещей. Если верить рассказам лазаретных «гостей», даже малые детишки этого людоедского племени были смертельно опасны, а грязь, вонь и скопления паразитов, неизменно отмечавшие места ракшасьих стоянок, не зря вошли в тормальские поговорки. Венселю давно хотелось посмотреть на ракшасов своими глазами, и наконец, ему представилась такая возможность: патрульные из Нерского взвода привезли двух убитых тварей в лазарет. Каково же было удивление Венселя, когда, развернув рогожу, вместо жутких звероподобных существ он увидел всего лишь тела двух грязных, худых, измождённых подростков, нелюдское происхождение которых выдавали разве что заострённые уши да длинные клыки****…       С парнями, которых привозили из Торма убитыми и ранеными, Венсель по большей части не был знаком. Это оказалось к лучшему: ему гораздо легче было лечить, не испытывая никаких эмоций по отношению к своим подопечным и не печалясь заранее о том, что завтра любого из них могут вновь принести в лазарет, только уже на коновязь, завёрнутым в плащ. В какой-то миг Венселю даже стало казаться, что он понемногу привыкает к происходящему. А потом Мостовую ночью осадили поморийцы. Это была не какая-нибудь захудалая разбойная ватага, вздумавшая пощипать окрестные сёла, а настоящее полчище, стая озверевших от безделья и оголодавших за хлябь отчаянных парней, твёрдо намеренных вернуться домой с добычей. Вооружены они были чем попало и плохо организованы, зато их привалило много, не меньше сотни.       Усилиями трех взводов врага удалось отогнать назад, к Изени, но у лазаретной коновязи наутро оказалось сразу десять неподвижных тел, завёрнутых в плащи. И среди них — Ждан, весёлый, симпатичный парень, которому Венсель лечил руку в начале хляби. В лазаретной палате на некоторое время тоже стало тесновато. Всю следующую ночь Венсель с Вожаном возились с ранеными, по очереди падая ненадолго поспать на лавке в зельеварне. Итана с ними не было. Старший целитель временно переехал в Мостовую: там оказалось немало пострадавших среди посадских, и их тоже следовало лечить.       Наутро дверь лазаретной приёмной вдруг отворилась. Надо сказать, произошло это не в самый подходящий момент: оба целителя, взъерошенные и помятые после беспокойной ночи, сидели рядышком на столе и сосредоточенно хрумкали сушёных снетков из стоявшей между ними миски. Оборачиваясь на звук открывшейся двери, они ожидали увидеть Итана, однако с порога на них строго смотрел взводный Велирад. — Добрый день, господа, — сказал он. Вожан неторопливо встал, Венсель тоже соскочил со столешницы, надеясь, что поедание сушёной рыбы в рабочее время — не такое уж страшное нарушение дисциплины. — Маэль в помощь, — ответил Вожан, отодвигая миску к себе за спину. — Чем обязаны? В голосе его слышалось такое невозмутимое нахальство, что Венселю стало малость не по себе. Смерив целителей недобрым взглядом, Велирад сообщил: — На завтра запланирован выезд к Изени для зачистки местности от остатков поморийского войска. Решайте, кто из вас едет сопровождать отряд. Сбор в Рискайской, к первой утренней склянке. Просьба не опаздывать. Не дожидаясь ответа, взводный развернулся и вышел, крепко шарахнув напоследок дверью. Вожан вздохнул, кинул в рот ещё одну рыбку. — Ладно, Венс. Ты давай тут как-нибудь сам, а я поехал собираться. Хоть бы кольчуга налезла… — Ведь Рискайская — моя крепостица, — сказал Венсель жалобно. — Значит, и ехать должен я. — Ты когда последний раз копьё в руках держал? — насмешливо поинтересовался Вожан. Получив в ответ смущённый взгляд, он подвёл итог: — Вот и сиди дома, жуй опилки.       Так Венсель внезапно оказался один-одинёшенек в лазарете с восемью ранеными, трое из которых ещё балансировали на грани жизни и смерти. Но не это было самым страшным. Вдруг ему в голову пришла одна крайне тягостная мысль: что если Торвин тоже отправят на зачистку? Ведь её могут ранить в бою или даже убить! Схватившись за браслет, он решительно сказал: — Лазарет — Рискаю. — Рискай на связи, — откликнулся Велирад. — Сопровождать отряд едет Венсель. Командир взвода не ответил. Вместо этого после короткой помехи из браслета раздался недовольный голос Итана: — Венсель закрывает рот и отправляется в палату, лечить раненых. Это приказ. Велирад, завтра жди к себе Вожана.