Лучший друг

      Шёл уже третий день с того утра, как отряд в двадцать копий под началом взводного Велирада отправился прочёсывать Изендольн. Венсель сидел за столом лазаретной приёмной и уныло смотрел в миску с хлёбовом. Вчера он троих парней отпустил по взводам, ещё одного пришлось вынести на коновязь. Остальные понемногу выправлялись, но Венсель не испытывал на этот счёт ни радости, ни даже удовлетворения. Он чувствовал себя выжатым, как тряпка на портомойне, пересохшим и хрупким, словно игрушка из бересты. Только одна мысль не давала ему сползти под стол и провалиться в темноту: Торвин сей миг где-то там, между Изенью и берегом Ночь-реки. Жива ли она? Всё ли у неё в порядке? Он должен дождаться возвращения отряда и увидеть её на коне. — Нет, эдак дело не пойдёт, — мягко сказал дед Мирош, поднося полную ложку к его носу. — Ну-ка, открывай рот, господин целитель. Хлёбово-то стынет. — Не хочу, — вяло прошелестел Венсель. Воспользовавшись моментом, дед Мирош тут же втолкнул ложку ему в рот. — Надо, милый, надо. Вот так-то, жуй-глотай. Право, твои болящие едят лучше, чем ты. А ежели не станешь есть, откуда сила возьмётся? Венсель с отвращением сглотнул и сказал как можно твёрже: — Я не голо… Дед Мирош залепил ему рот новой полновесной ложкой хлёбова. — Не голодный он, как же. Кашу с утреца нетронутой назад отослал, вечерять давеча тоже отказался… — У меня живот болит, — буркнул Венсель, укладываясь боком на лавку. Дед Мирош с неожиданной для его возраста силой ухватил упрямого целителя за шиворот, посадил обратно и сказал назидательно, впихивая ему в рот новую ложку: — Потому и болит, что второй день ничего не жрёшь. Знаешь, что мне на это мастер Итан скажет? Скажет: довёл ты, Мирош, моего человека до полного упадку. И ведь возразить-то будет нечего: выходит, не доглядел. Наши, опять же, нынче вернутся, зазноба твоя белобрысая как увидит, во что ты тут без неё превратился — испугается… Венсель насторожился. — Дед Мирош, ты откуда знаешь, что наши нынче вернутся? — А вот знаю. Мы, кашевары, о таких новостях первыми узнаём: понимать ведь надо, на сколько ртов готовить. — Как она? Цела? Дед Мирош хитро улыбнулся в усы. — А вот не скажу ничего, пока есть не начнёшь. Венсель решительно схватился за ложку. Дед Мирош кивнул с довольным видом и начал рассказывать: — Ну так слушай, да жевать не забывай. Я нынче утром стоял возле нашего взводного, когда он выходил на связь с дежурным по Рискайской крепостице, и всё, что между ними было сказано, слышал. Торвин твоя ещё с утра прискакала вестовым. Сама она в порядке, только устала очень, гнала всю ночь, потому сразу, как доложилась, упала спать. А остальные подтянутся к вечеру. Идут домой, вроде, без особых потерь. Убитых всего двое, и оба не ваши, не рискайские. Раненых сколько-то есть, но по мелочи, все в седле. А мастер Итан уже свернул дела в Мостовой и выехал в Рискайскую их встречать. Так что готовься: скоро тебя сменят, и пойдёшь домой, к своей ненаглядной. Ну как, доволен? Хорошо ль моё хлёбово? — Очень хорошо, — отозвался Венсель, укладываясь щекой на стол рядом с опустевшей миской. — Лучше и быть не может. С благодарным вздохом он на миг смежил веки — и вдруг разом провалился в глубокий сон.       Из палаты выглянул Травень. Рука в лубке уже не особо мешала ему, так что он старался по мере сил помогать ухаживать за теми, кто пока лежал пластом. В приёмной он обнаружил, что Венсель неподвижно вытянулся на лавке, а рядом, устраивая его поудобнее, деловито хлопочет кашевар. — Чего это с ним? — удивился Травень. — Ничего страшного, — ответил дед Мирош, подкладывая Венселю под голову свёрнутую куртку, — заснул. Сходи-ка, прикрой окошко. — Как думаешь, это он надолго упал? — Погодь хоть самую малость, не буди. Венсель ведь тоже не деревянный. Он с самой заварушки у Мостовой и не ел толком, и не спал. Лечит вас, а о своём сбережении не думает. Оно конечно, без его стараний тут много бы кто уже на коновязи прилёг… — Ага, — кивнул Травень с неприкрытой гордостью. — Наш Барышня такой. По взводам травят байки, что он чуть ли не отрубленную башку на место приладить может. — А вы и рады, дурачьё, — вздохнул дед Мирош чуть сердито. — Парень раздаёт силу, меры не зная, а на себя-то ничего у него не остаётся. Это как если бы хозяин затеял сразу после жатвы пиры закатывать, не заботясь, что к Щедрецу положит зубы на полку. Мастер Итан по молодости так же чудил. Потом уж, как здоровья не стало, остепенился. — А ты почём знаешь? Мастер Итан, вроде, недавно у нас служит, круга два или три… — У нас — верно, недавно. Прежде он служил аж в самом Городце, при княжьем дворе, и даже ходил в немалых чинах. Это потом уж его разжаловали и сослали к нам, в гарнизон. — За что так? — За дуель, — сказал дед Мирош строго. — Дело то было громкое и, прямо тебе скажу, неприглядное. Получилось всё на приёме по случаю помолвки наследного княжича с дочерью загридинского наместника. Младший княжич слегка перебрал на пиру и после вздумал приставать к какой-то барышне из свитских невесты, а мастер Итан его одёрнул. Княжич на то вспылил, сдуру потянул саблю из ножен. Короче, когда народ сбежался их разнимать, было уж поздно: Итан княжичу оружную руку выше запястья напрочь отсёк. За эдакое его судили, могли даже вовсе казнить, но и та барышня, из-за которой пошёл весь сыр-бор, и прочие, кто хоть краем видел, как было дело, все на суде в один голос показали, что княжич первый выхватил оружие, а Итан только защищался. Так что Итана нашего лишили чинов и званий и сослали в Приоградный гарнизон. А князь издал указ о запрете этих самых дуелей, чтоб, значит, знатные господа не смели рубить друг дружку за просто так, без служебной надобности. Травень даже присвистнул от удивления. — Ну надо ж, а с виду тихий такой… И откуда вы у себя на поварне про всех всё знаете! — Служба такая, — сказал дед Мирош, приосанившись. — Хороший кашевар в своей крепости непременно про каждого всю подноготную вызнает: и кто чем дышит, и кто каков есть человек. Потому как за едой любой хоть немного, да приоткроется. Но Травня волновало вовсе не умение кашевара читать в людских душах. — Так значит, мастер Итан с оружием ловок… Что ж он на выезды сам не ездит, всегда Вожана шлёт? — Оно неудивительно: за выезды ведь наградные полагаются, а у Вожана — семья. Ему нужнее. Травень просиял улыбкой. — А ведь верно! Дождаться бы Вожана в лазарете: он мне пол серебряного задолжал. Потом ведь как ускачет в свою Нерскую… Дед Мирош отрицательно покачал головой: — Не отдаст. — Думаешь? — Знаю. Вожан наш нынче у Пресветлого Маэля гостит. Убили его.       Венсель проснулся ближе к вечеру. От лежания на жёсткой лавке спина одеревенела, неловко согнутая рука затекла, и теперь в неё словно впились сотни мелких иголок. Проморгавшись слегка, Венсель сел, потянулся сладко, до скрипа в костях — и вдруг увидел за столом напротив себя мастера Итана. Тот спокойно записывал что-то в журнал. — Мастер Итан, — вздохнул Венсель радостно. — Вы уже здесь… Наши вернулись? — Здравствуй, Венсель. Конечно, отряд уже вернулся с выезда. Раненых я осмотрел, ничего опасного там нет. Твои подопечные, кстати, тоже в прекрасном состоянии, я даже отпустил Травня во взвод. Ты сам как себя чувствуешь? Отдохнул хоть немного? — Угу. — Тогда собирайся, езжай домой. Завтра жду тебя на смену ко второй вечерней склянке. Только будь добр, употреби свободное время с пользой: вымойся и отоспись, как следует. Посиделки с вернувшимися из полей героями немного подождут.       С бессовестно честным видом Венсель кивнул и кинулся собираться. Безусловно, мастер Итан кругом был прав. Но разве можно завалиться спать, не повидавшись с Торвин хоть одним глазком?       На ходу поправляя куртку, Венсель выскочил из лазарета. Косые лучи вечернего Ока щедро заливали двор. Ворота крепостицы были распахнуты, у коновязи толпился народ. «С убитыми прощаться пришли», — сообразил Венсель. Он хотел было поскорее уйти на конюшню, но вдруг его взгляд зацепился за очень знакомый плащ. Тот самый, который как-то раз давал ему мастер Итан, когда его собственный промок насквозь под дождём. «Вожан? Да нет, не может быть», — Венсель сделал шаг к коновязи, присмотрелся внимательнее. Действительно, под коновязью лежал бесформенной кучей Вожанов плащ, рядом с ним — подкольчужник, вымазанная засохшей кровью рубаха… А чуть поодаль, на деревянном настиле, на куске белого холста лежало тело, и две тётки в рогожных запонах и длинных, скрывающих фигуру серых платках хлопотали над ним. Чувствуя, как внутри до предела натягивается невидимая струна, Венсель тихонько подошёл ближе. Это, действительно, был Вожан. Только словно ненастоящий. Тот Вожан, с которым Венсель всего четыре дня назад ел из миски снетков, занимал куда больше места в мире. Он был ярким, нахальным, и всё время что-нибудь жевал. Ленился вести бумаги, вечно сваливал на Венселя написание рапортов. Доводил до белого каления Велирада, обзывая его ненаглядную крепостицу ракшасьим домиком, а самого взводного — хранителем Рискаем. Тайком от Итана подкармливал «гостей» лазарета орешками с мёдом и самобулькой. Вечно заигрывал с торговками у лотков и с тётками у фонтанов, заставляя их смеяться и краснеть. Рядом с тем Вожаном всегда было весело, беспокойно и шумно. Этот же казался слишком маленьким и тихим. Что-то важное ушло навсегда, оставив на земле только пустую оболочку, и теперь Вожановы жёны в полной тишине, без слёз и причитаний, сосредоточенно, даже торжественно в последний раз собирали своего хозяина в дорогу: сперва обмыли, затем одели в праздничную белую рубаху и нарядный, шитый серебряной канителью жилет… А Венсель стоял посреди двора и смотрел, не имея сил отвести взгляд. В голове у него вертелась навязчивая мысль: «Если бы не слово мастера Итана, на этом самом месте лежал бы я».       Позже, оглядевшись вокруг, Венсель заметил, что из гарнизонных не один он пришёл посмотреть на Вожана. Взводный Велирад чёрным вороном торчал у ворот. Дождавшись, пока Вожановы жёны закончат свою печальную работу и двинутся к выходу из крепостицы, он шагнул им навстречу и, заступив дорогу той, что выглядела помоложе, сказал: — Белёна… — Уйди, постылый, — тихо бросила ему женщина и, оттолкнув его со своего пути, вышла на площадь.       Взволнованный и огорчённый увиденным, Венсель вернулся в лазарет. Там всё было по-прежнему, будто не случилось ничего непоправимого: на столе лежал раскрытый журнал, мастер Итан деловито скрёб по бересте пером. — Мастер Итан! Почему вы мне ничего не сказали? — О чём? О Вожане? Ты и так всё увидел, как только вышел во двор. Увы, нет никакого смысла расстраиваться из-за… — А ведь это вы приказом послали его на смерть! Итан отложил перо и поднял на Венселя тяжёлый взгляд. — Теперь можно сказать и так. Но Вожан был опытным воином и знал, на что идёт. Случившееся с ним — воля Маэля. — Или Велирада? — Почему ты так думаешь? — То, что они враги, нетрудно догадаться! Велирад всегда придирался к Вожану, а тот при любом удобном случае дразнил его в ответ… — Венсель, ты не прав. Да, отношения между Вожаном и Велирадом были далеки от дружеских, причём не без причин. И всё же Велирад не настолько сумасшедший, чтобы вымещать личные обиды на подчинённом во время службы. Тем более он не стал бы оставлять отряд без целителя. — Что между ними произошло? Итан нахмурился и спросил уже строго: — Тебе обязательно это знать? — Да. — Если коротко, от Велирада ушла жена. К Вожану. — О… — сказал Венсель. Теперь сцена, виденная им у ворот, стала куда понятнее.       Вскочив с лавки, он кинулся на двор, а затем за ворота крепостицы, но Вожановых тёток, ясное дело, уже давно и след простыл. Пометавшись бесполезно по привратной площади, Венсель ни с чем вернулся назад. В лазарете он снова уселся рядом с мастером Итаном на лавку и спросил задумчиво: — Как по-вашему, им можно чем-нибудь помочь? Мастер Итан печально вздохнул. — Видишь ли, друг мой, жёны нашего Вожана обе родом из Торма, а тормалы весьма упрямы и костны во всём, что касается их традиций. Я бы хотел сделать что-нибудь для семьи Вожана, но не знаю, как. — Неужели нельзя найти их и просто спросить? — Ах, Венсель, они не станут с тобой разговаривать. Ты вырос в благословенной Загриде и даже представить себе не можешь, как живут люди в этом диком краю. Понять, что у них на уме, может лишь тот, кто здесь родился. Вот уже три круга, как я приехал сюда, но по-прежнему остаюсь для них чужаком. Даже потомственные приоградцы не перестают меня удивлять. Что же касается лесных тормалов… Велирад совершил огромную ошибку, женившись на девушке из леса. Их мир — закрытая книга на чужом языке. Я любил Вожана, и, смею надеяться, был ему другом, но мне никогда не понять, как можно быть добрым, отзывчивым человеком и в то же время бить плетью своих домашних; запрещать своим женщинам малейшее общение с другими мужчинами, но притом сманить со двора чужую жену; слепо верить любому лесному оборванцу, а поморийцев считать зловредными негодяями только из-за светлой кожи и белокурых волос; без малейшего страха идти в бой, но опасаться подходить к воде после заката… Поверь, Венсель, эта стена в головах прочнее Ограды. Я не знаю, как её преодолеть. Если ты сумеешь придумать, как помочь этим женщинам, не задев их веры и чувств, буду рад посодействовать, чем смогу.       Вернувшись в Рискайский посад, Венсель первым делом отправился к Торвин. Она жила в маленькой мансарде над гончарной мастерской и, к счастью, оказалась дома. — Торвин! — воскликнул Венсель прямо с порога. — Ты ведь знаешь про Вожана? Торвин усадила гостя за стол, налила ему из фляги разбавленной самобульки и, обняв за плечи, и сказала тихо: — Вожан погиб у меня на глазах. Его убила ракшица. — Ракшица? — с сомнением переспросил Венсель. Те жалкие подростки, которых он видел в крепостице, не произвели на него впечатления грозных противников. — Ракшасы бывают не только такими, какие бродят по лесу. Те просто уродливые, грязные вредители, которые сжирают и портят всё на своём пути. Они хоть сильны и быстры, но боятся доброй стали. Гораздо хуже другие, которых не отличить от людей. Эти красивы собой и умеют завлекать мороками. Глядя на них, человек увидит именно то, что захочет увидеть, чтоб обмануться. Так они охотятся за силой: человек отдаёт им свою жизнь сам, будто по доброй воле. С одной из таких тварей ты в Щедрец заключил договор. Уж не знаю, почему дух-хранитель, в храме которого я поставила свечу, не расправился с ней. Может, про свечи — это всё враньё? Твоя Ожина бродила по Изендольну, и в одном сельце мы наткнулись на её след. Она попросилась на ночлег, её впустили, а наутро в доме все оказались мертвы. Селяне описали нам её наружность: самая обычная девка. Нагнав её в поле, мы даже не узнали её, приняли за обычную дуру, каких в каждом сельце пучок за медячок. Один Вожан что-то почуял и попытался снять морок. Но ему для этого надо было к ней прикоснуться. А мы все стояли вокруг и видели только, как наш целитель тянет лапы к хорошенькой девке. Морок он всё-таки сломал, и тогда стало видно, кто она такая. Вот только она уже успела вогнать Вожану в грудь его собственный кинжал. И этим же самым кинжалом убила ещё одного парня и двоих поранила прежде, чем пришибли её саму. Велирад распорядился не тащить эту тварь в лазарет, а сжечь прямо на месте. — Вот оно что… Значит, наш Вожан — настоящий герой. Но тогда тем более нужно хоть как-то помочь его семье! Вот только где их найти? Я никогда не был в Нерском посаде и понятия не имею, где жил Вожан. А ты что-нибудь об этом знаешь? — Сама — не знаю, — сказала Торвин живо. — Но, кажется, знаю, у кого можно спросить. Идём к Олизару.       Вскоре они уже сидели на полу в тесной каморке в Старокозлином проулке. — Вожановы тётки, говорите? — сказал Олизар, выслушав их рассказ. — Ну да, знаю я их: одна Мальва, а другая Белёна. Лесные все друг друга знают. А Вожаново подворье — это такой большой дом в Нерском посаде, в Прифонтанном проулке. С зелёными воротами и сенным сараем на задах. Основательный, ничего не скажешь, Вожан знал, как строить. Вот только без кормильца тётки не потянут платить пожилое* и наверняка уйдут жить на хутор, в Торм. Так что самое лучшее, что теперь можно для них сделать — это найти кого-нибудь, кто откупит у них посадское подворье по справедливой цене. — Как ты думаешь, сколько может стоить такой дом? — робко спросил Венсель. — Серебряных эдак двадцать, — вздохнул Олизар. — Я столько монет разом никогда в жизни не видал. — Да, немало, — кивнул Венсель. — У меня есть только восемь. — А у меня четыре, — добавила Торвин. — Я жалование за луну не потратила. Можно ещё у Вольха одолжиться монеты на две-три. — Всё равно не хватает. Но надо сперва узнать, чего они захотят сами. Вдруг наоборот решат хутор забросить, а перебраться жить в посад? — А вот кстати, — заметил Олизар солидно. — Раз тётки приходили в Хребтецкую крепостицу, то и заночуют наверняка возле неё, на постоялом дворе дядьки Кудеяра, а домой отправятся уже с утра. Так что можно будет их завтра перехватить у ворот да и выспросить, что к чему. Только чтобы поговорить с ними, нужен кто-то из своих. Прости, Торвин, ты тут не годишься, да и Венс тоже не подходит, не станут они разговаривать с чужим мужиком. — А если ты? Олизар только поморщился: — Куда мне на лошадь с такой ногой. А пешком я до Хребтецкой буду два дня шаркать. Да и если дошаркаю, мне с ними поговорить вместно только при ихней старшей родне. — Дела… — грустно выдохнул Венсель. — Знаете, что? — сказала Торвин, решительно поднимаясь на ноги. — Лучше попытаться и ничего не достичь, чем просто просидеть на попе ровно и тоже ничего не достичь. Венс, ты сможешь завтра найти постоялый двор Кудеяра и разыскать там Вожановых тёток? — Я попробую. А ты со мной поедешь? — Нет, мне завтра в идти патруль. Но я разбужу тебя к открытию ворот.       Проводив Торвин домой, Венсель сперва поплёлся было в крепостицу, но потом передумал. Спать ему совершенно расхотелось, в голове стадами бродили всякие невесёлые мысли о том, как он собирается исполнять данное сгоряча обещание. Ящер знает, кто такой этот дядька Кудеяр и где его постоялый двор! Да и тётки… Вдруг они решат выйти из посада пораньше?       Между тем уже начали сгущаться сумерки, в воздухе запахло надвигающейся тёплой ночью. «Пойти, что ли, к Муравке?» — подумал Венсель. Исцелив блудниного сына, Венсель получил от неё приглашение «бывать запросто» и с тех пор не раз пользовался Муравкиным гостеприимством. Вот и сейчас ноги сами принесли его в Весёлый проулок. Заборов здесь не было и в помине, фасады десятка маленьких домишек смотрели прямо на улицу. Из дверей и окон выглядывали хозяйки, ожидая гостей. «Эй, молоденький-хорошенький, чего один гуляешь? Иди ко мне!» — окликали его со всех сторон. Закрытая дверь означала, что девка занята, и Венсель вздохнул с облегчением, увидев, что у Муравки распахнуто настежь. Его тоже заметили. — Муравушка! — весело закричала простоволосая соседка, свешиваясь из окна, — К тебе гость! Муравка выглянула, всплеснула руками. — Господин Венсель! Заходи, мой хороший! Ты надолго или так, поболтать? У Венселя сразу полегчало на душе. — Можно я у тебя заночую? — спросил он. — И не спрашивай, заходи, — ответила Муравка, запирая дверь на засов. — Для тебя завсегда гнёздышко свободно. Раздевайся да подымайся наверх.       В тесных сенцах Венсель повесил на колышек куртку и пояс с пристёгнутой к нему саблей (такой уж здесь был заведён порядок: оружие следовало оставлять внизу). За дощатой перегородкой зашуршало, и в дырочку от выпавшего сучка глянул любопытный детский глаз. Раздался шёпот: — Кто там? Зорька, ну пусти… Ну Зорька! Невидимая Зорька отозвалась уже вслух: — Дядька Венс! Дядька Венс пришёл! Дверца на жилую половину приоткрылась и Венселя обступила Муравкина детвора. Подмигнув им, он достал из кошеля ленточку смоквы, протянул самой старшей, Зорьке, и шепнул: — Бегом домой! Мамка заругает! Ребятня, напустив на себя испуганный вид, наперегонки кинулась прочь. Это была их уже привычная тайная игра, каждый раз забавлявшая обе стороны. — Где ж ты там? — окликнула Муравка с чердака. — Подымайся! Венсель улыбнулся и полез по узкой лесенке наверх.       В этом доме ему не надо было ни о чём беспокоиться, хозяйка сама знала, как ему угодить. Подчиняться ей было одно удовольствие. Ещё в сенцах она учуяла идущий от Венселя застоялый запах пота, и потому подняла в комнатку на чердаке корыто и пару вёдер горячей воды. Увидев это, Венсель едва не замурлыкал: Муравка всегда так ласково тёрла его травяной мочалкой, слегка наивно удивляясь нежности его кожи… А на столе уже ждала миска исходящих паром щей. Но главное — у Муравки имелась восхитительная перина, огромная, толстая, набитая лёгким гусиным пухом. Нырнув за полосатый полог и во весь рост вытянувшись на мягком пуховом облаке, в чистых простынях, едва заметно пахнущих липовым цветом, Венсель снова почувствовал себя почти счастливым. А Муравка, улыбаясь ему прежде, чем задуть свечу, грустно подумала: «Ах, бедный… Ходит-то ко мне не столь зов плоти унять, сколь чтоб приголубила…»       В Муравкином доме Венселю спалось удивительно хорошо: хозяйка всегда заботилась разбудить его, чтобы накормить и отправить на службу в срок. Но в этот раз он сам проснулся до рассвета, выложил на стол серебряную монету Муравке на расходы и принялся одеваться, стараясь не слишком шуметь. Однако у Муравки был чуткий сон. — Куда ж в такую рань? — испуганно спросила она из-за полога. — Мне сегодня нужно сразу после открытия ворот выехать в Хребтецкий посад. — Неужто тревога? — Нет, что ты, — вздохнул Венсель, чувствуя, как его уверенность в успехе тает, словно утренний туман. — Я по своим делам. Понимаешь, у нас целителя убили. У него семья осталась: две жены, дети маленькие. Хочу поговорить с ними, узнать, нельзя ли им чем-нибудь помочь. Вот только не уверен, что они станут меня слушать, они ведь лесные, из Торма, а я — загридинец, чужак… Да я даже не знаю, где искать постоялый двор этого Кудеяра. — Кто ж не знает Кудеярова двора! — воскликнула Муравка. — Первые ворота в Сквозном проулке, среди дня там всегда открыто. Послушай-ка, уж не Вожановых ли тёток ты вздумал искать? — Точно, их, — кивнул Венсель. Осведомлённость Муравки его удивила и слегка встревожила. — Думаешь, ничего не получится? Муравка выбралась из-за полога. — Ну почему ж, — сказала она, подвязывая пояском серый запон и укутываясь в платок. — Найти — найдёшь, если поспешишь. Только знай, что задерживаться в посаде они не станут. Поглядят на Вожанов костёр, потом заберут из Нерского детей да коз и уйдут в лес, на подворье Вожанова брата. По-нашему обычаю женщине быть самой по себе не положено, им теперь, чтоб дурной славы не нажить, нужно поскорее в лес убираться. И уж конечно, с чужим мужчиной им говорить не с руки, не то скажут потом люди: гулящие, мол. — А это очень плохо? — осторожно спросил Венсель. — Это значит — ничьи жёны. Их тогда не примут в дом, и обидь их кто — вступиться будет некому. В лесу оно не так строго, там любые рабочие руки в цене, а вот в посаде ославишься — после вдоволь горя помыкаешь. — А как же ты сама по себе живёшь? Муравка печально усмехнулась: — Со мною вот эдак-то и вышло. Пошла с мужем на большой торг, а его ночью в кабаке убили. Я сдуру метнулась тогда в караулку, после же меня мужнина родня отказалась к себе принять: провела-де целую ночь незнамо с кем. И отец тоже домой ославленную дочь не принял. Верчусь теперь сама по себе, и сказать должна, что хлеб мой не сладок: не все мои гости столь же хороши, как ты. Иной и пьян придёт, и грязен, как ракшас, а я всем им постель грей. И грубые попадаются, и кое-кто не заплатить норовит. А дети каждый день есть просят. И как приходит время пожилое собирать, тож никому дела нет, откуда у Муравки монеты возьмутся. Так-то, голубь мой. Я эдакой доли никому не желаю, и потому хочу тебе помочь. Возьми меня с собой в Хребтецкий посад, я с Вожановыми тётками заместо тебя потолкую. Со мною им можно, беды не будет.       Когда Торвин пришла будить Венселя, перевязочная оказалась пуста. Дежурный сказал ей, что целитель в крепостице не ночевал, но недавно вернулся и буквально миг назад выехал за ворота верхом. У посадских ворот Венселя тоже застать не удалось. Вяло позёвывающие стражи заявили, что Венсель вот прямо только что умчался по Малой Конной, и позади седла у него сидела какая-то девка. «Ну, Венсель! — подумала Торвин с раздражением. — Вечно у него всё не как у людей!»       Путь до Хребтецкого посада занял почти пол склянки. Венсель сперва пустил было Устоя вскачь, но потом спохватился, что везёт за спиной седока, и придержал ход. К счастью, Муравка ничуть не испугалась. Она, как ни странно, оказалась прекрасной наездницей: даже на галопе ловко удержалась на широкой конской пояснице, схватившись обеими руками за пояс Венселя, и ни словечком не пожаловалась ни на тряску, ни на пыль из-под копыт.       Едва въехали в посад, в самом начале проулка, ведущего от посадских ворот к воротам в Торм, Муравка легонько дёрнула Венселя за куртку и шепнула: — Стой, мы у места. Он послушно остановил коня. Вокруг тянулись глухие заборы с множеством разноцветных ворот без каких либо знаков и надписей. Ближе всех оказались серые. — Нам сюда? — Не нам, а мне, — ответила Муравка. — Помоги-ка слезть. Венсель спешился, протянул ей руки. Устой, освободившись от двойной ноши, вздохнул с облегчением и укоризненно покосился на своих седоков, но тем было не до него. Муравка постучала в ворота. Калиточка распахнулась, выглянул благообразный с виду мужик с самым приветливым выражением на роже. И всё же у Венселя невольно прошёл холодок по спине: этот тип был вовсе не так безобиден, как казался на первый взгляд. Нервно сглотнув, Венсель взял себя в руки и подумал: «Ну а я чего ждал? Всё правильно, на постоялом дворе должна быть охрана». Муравка тихо переговорила с улыбчивым мужиком и вернулась к Венселю. — Вовремя пришли, Вожановы тётки обе на лицо. Нет смысла идти на Кудеяров двор вдвоём: разговаривать с тётками всё едино мне, а вход стоит медяк с человека, — деловито пояснила Муравка. Венсель протянул ей медяк, но она с улыбкой отвела от себя его руку: — Не нужно. Это ты человек, а я — так, тётка. Что спрашивать-то? Вот тут Венсель слегка растерялся. Пока он даже в самых смелых своих планах не заходил дальше «отыскать». Помявшись немного, он нерешительно проговорил: — Ну… Спроси, не нужно ли им чего. Вдруг, к примеру, захотят продать что-нибудь из имущества… Подворье, там… Или наоборот, может, починить что-нибудь в доме… Муравка уставилась на него с ласковой насмешкой, подперев щёку кулачком. — Чудо-то загридинское… С какого Маэлева облака ты к нам упал? Разве ж не знаешь, что по нашему закону тётка имуществом владеть не может? Она сама навроде имущества. Понял? Всё Вожаново имущество нынче отошло во владение к его старшему брату, который в Торме, и теперь уж только ему решать, что себе удержать, что продать, а что вовсе выкинуть за порог. — Что, и живых людей тоже? — ужаснулся Венсель. — Говорят же тебе, простая твоя душа: тётка — не есть человек. С неё ни спросу, ни ответу. Даже если непотребство какое сотворит, отвечать перед миром и законом станет муж или отец. Это как если лошадь кого затопчет: спрос же не с неё, с хозяина. А уж хозяин потом волен со своей скотины на своё усмотрение взыскать. Так и тётки: они самим Маэлем даны мужьям во владение. Но вот представь: достался тебе в наследство конь. Что делать станешь? — Ездить, что ж ещё. — А коли совсем конь завалящий? Или не ко двору? На несколько мгновений Венсель замер неподвижно, блуждая каким-то неосмысленным взором между Муравкой и Устоем, потом вдруг просиял и спросил с улыбкой: — А от какого коня точно не откажутся? Есть же что-то, делающее тётку ценной в глазах родни? — Хорошо, когда молодая и детей много, значит, ещё родить сможет, — сказала Муравка неуверенно. — Если рукодельница, тоже дело хорошее… — Ну, это от нас с тобой никак не зависит. А есть что-то ценное, что тётка может забрать с собой, если её выставят из дому? Муравушка, миленькая, подумай, как следует, ты же такая умная! Муравка шутя пригрозила ему пальцем. — Тю на тебя, льстец глазастый! Никто не станет у тётки забирать женские украсы и рукодельный инструмент. А они ведь могут быть куда как дороги, и из доброй стали, и даже элтовой кровью** червлёные… — А кто может делать такие подарки, чтобы люди не осудили? — Отец. Ну или муж. — Муж! Всё, пошли. Я в том, как у вас в лесу положено украшаться, ничего не понимаю, придётся тебе помочь с выбором. И, ухватив Муравку за руку, Венсель решительно потащил её к торгу. Устой, не дожидаясь, пока хозяин вспомнит о нём, словно пёс, привычно поплёлся следом.       После они вместе ходили вдоль самых дорогих лотков и мерили, торговались, покупали. Никогда в жизни ещё Муравка не прикладывала к себе таких дорогих вещиц, не примеряла руку к инструменту, годному хоть для сундучка городецкой княжны. Даже в невестах не довелось ей получать в подарки подобную красу: её милый был небогат, а отец — так и вовсе беден, как храмовая мышь. Но нынче, на время позабыв о превратностях своей непутёвой жизни, она искренне притворялась невестой богатого загридинца и играла в глупое, недоступное счастье, представляя себе, что все подарки выбираются для неё. А Венсель, ходил следом и расплачивался, не скупясь. Под конец был куплен даже красивый заплечный короб с прочными кожаными лямками, стальными замочками и тканой обивкой внутри. Сложив в него покупки, Венсель затянул ремешки на плечах Муравки и сказал: — Ну вот, теперь иди. Отнесёшь Мальве с Белёной, скажешь, из лазарета прислали. Вожан загодя купил, а отдать не успел. А чтобы не сомневались, покажешь вот это, — порывшись немного в седельной сумке, Венсель вытянул из неё кусок бересты с надписью, сделанной рукою Вожана. Пару седмиц назад Венсель, придя на дежурство, обнаружил её под миской с сушёными яблоками: «Угощайтесь на здоровье».       Ждать Муравку обратно пришлось не долго. — Ну как? — спросил Венсель, едва за ней закрылась серая дверь. Муравка устало кивнула: — Поверили. — Не обидят их на дворе с такой поклажей? — Что ты, это ж не просто так двор, а постоялый. Сам Кудеяр и головой, и имуществом отвечает за то, что на его подворье ничего непотребного не случится. Потому лесные к нему и идут на постой. Заглянув виновато в погасшее лицо Муравки, Венсель осторожно взял её руку в свои ладони и сказал: — Муравушка, ты прости, что я тебя во всё это впутал, и теперь даже домой проводить не смогу… — Ништо, сама дойду, — отозвалась она глухо, глядя себе под ноги. — Не сердишься? — Нет. — Возьми, это тебе, — и Венсель вложил ей в ладонь что-то маленькое, холодное. — Я поехал, бывай.       Проводив его взглядом, Муравка разжала руку и тихо вздохнула. На ладони её лежала толстая стальная игла с червлёным этловой кровью ушком.