Лучший друг

      После бала Венсель не захотел остаться ночевать в Городце. Связывающее заклятие ослабело, и теперь волнение потоков силы вокруг мучило его, словно свет — узника, внезапно выведенного из темницы. Он чувствовал себя усталым, взбудораженным, и остро нуждался в уединении. Наскоро простившись с родными и пообещав матушке в первый же отпуск приехать погостить, Венсель забрал из княжьих конюшен Устоя и выехал на Рискайский тракт.       Как хорошо было за городом! Лунный свет серебрил поля, тёплый ветер гладил сухие травы. Всё вокруг дышало покоем, и спокойны были простые мысли идущего шагом коня. Отъехав подальше в степь, Венсель остановился, ослабил подпруги и пустил Устоя пастись, а сам лёг в придорожную траву. «О Маэль, как прекрасен мир, — думал он, разглядывая звёздное небо над собой. — Какой я счастливец! Эти звуки, запахи, течения силы… Я и не думал прежде, что настолько богат! Люди живут, не чувствуя даже сотой доли того, что дано мне просто так, без всяких условий… Как могут они быть счастливыми, слепые, глухие, запертые в своих телах, словно в темницах без окон и дверей? Что даёт им смелость искать свой путь ощупью? Лишившись силы навек, я бы, верно, умер от тоски.»       Медленно, словно входя в студёную воду, Венсель сам, по своей воле попробовал вернуться в связанное состояние. Темнота вокруг сделалась для него глухой и недоброй, а земля — неуютно твёрдой. Только хруст травы на зубах коня остался добрым, мирным звуком, не дающим почувствовать себя затерянным в ночи. «Да, лошадь — это крылья человека, — подумал Венсель, с удовольствием вновь открываясь свободному току силы. — Интересно, кто был тот маг, что первым сумел заключить договор с народом лошадей? Они прекрасны, но слишком многое потеряли, доверившись людям. Ни за что не сделаю такой же глупости. Никому больше не позволю себя связать.»       Уже за полдень, вернувшись в Рискайскую крепостицу, Венсель первым делом отправился на конюшню. Он думал проведать Озорницу, но обнаружил её стойло пустым. — В манеже она, — не дожидаясь вопросов, пояснил дневальный. — Бегает, и здорово так… Иди, посмотри.       Бегала Озорница, понятное дело, не одна, вместе с нею был десятник Одар. Он стоял посреди манежа и приговаривал ласково: «Ай, девочка! Ай, хорошо!», а Озорница, красиво выгнув шею, описывала вокруг него вольты упругой летящей рысью. В руках Одар держал конец пристёгнутой к конскому оголовью вожжи, но кобыла и не думала натягивать её, она сама вымеряла круг так, чтобы не причинять ни себе, ни человеку неудобств.       Увидев Венселя, Одар скомандовал протяжно: «Ша-а-а…» Озорница покладисто перешла на шаг и с хитрым видом повернула в центр манежа ушко. «Ладно уж, иди ко мне,» — разрешил Одар. Кобыла подошла, получила кусочек репки, и только после этого настороженно покосилась на Венселя. Тот протянул было руку, чтобы погладить её, но она ловко уклонилась и отступила на шаг назад. — Привет, Барышня, — сказал десятник, нежно почёсывая сунувшийся к нему под руку Озорницын нос. — А я думал, тебя нынче не будет. Вот, кобыль твою вывел погулять. Ты не против? С трудом подавив вспышку глупой ревности, Венсель кивнул: — Гуляй, я только за. — Слушай, продай мне её, а? Тебе ж всё едино некогда с ней вожжаться… — А тебе на что? — Мой Ратник староват стал, замену ищу, чтоб в дальние выезды его не гонять. — Велирад, вроде, говорил, что Озорница в строй не годна. — А, пустяки. Не обучена — это да. Ну так я обучу. Она умненькая на диво, и покладистая притом. Я прежде слышал, что тивердинские кони умнее и на работу отдатливее прочих, но пока сам не увидал, не верил. Так что, продашь? — Я подумаю, — вздохнул Венсель.       Однако думы о судьбе Озорницы недолго занимали его голову. Стоило Венселю заглянуть в перевязочную, грустные мысли как ветром сдуло, и юному магу пришлось призвать на помощь всё своё самообладание, чтобы не запрыгать на пороге, словно щенок, увидевший мяч. В его комнатушке, на лавке перед окном, сидела Торвин с книгой в руках! Полюбовавшись немного на то, как она читает, Венсель нарочно скрипнул дверью. Его гостья подняла глаза, и тут же строгая сосредоточенность на её лице уступила место улыбке. — Венс! Как хорошо, что ты вернулся. Смотри, какую интересную вещь я нашла в кладовой у дядьки Злотана. Венсель подошёл, и увидел лежащий на подоконнике затрёпанный фолиант без обложки. — Ого, — сказал он удивлённо. — Да это же поморийские руны! — Ты умеешь их читать? — деловито поинтересовалась Торвин. Чуть погревшись в тепле её одобрительного взгляда, Венсель ответил смущённо: — Не то чтобы умею… Так, могу с горем пополам что-то разобрать. Учитель заставил меня вызубрить руницу, но беглого чтения не требовал. — Значит, расскажешь мне всё, что знаешь, а дальше будем учиться вместе, — бодро сказала Торвин, прихлопнув поморийскую книгу ладонью. Венсель накрыл её руку своей и сказал мягко: — Хорошо. Но только не сегодня, ладно? Нынче вечером давай лучше сходим в посад. — В «Козла»? — Нет, «Козёл» — это как-то буднично. Пойдём лучше в «Мятные Кущи». Я угощаю.       Увидев на лице Торвин сомнение, Венсель на миг испугался, что она откажет, но в то же время глазами силы он видел, как хочется ей согласиться. И поэтому очень бережно, почти незаметно подтолкнул нужный поток. — Ну… пожалуй, — сказала Торвин не слишком уверенно. — Мне ведь придётся надеть девичьи тряпки, верно? В «Кущи» не завалишься в служебной куртке. Венсель, расплывшись в довольной улыбке, кивнул, и только потом спохватился: — Но если тебе нечего… — Да ладно, — чуть нахмурилась Торвин. — Ты за кого меня держишь? Я ж не из диких краёв, шить-вышивать обучена. Жди, встречаемся через четверть склянки за воротами. И не вздумай ржать, когда увидишь меня в платье. Понял? Венсель молча кивнул.       Торвин ушла наряжаться. Венсель плотно прикрыл за ней дверь и только потом дал, наконец, волю рвущейся наружу радости: крупными скачками обежал комнатушку, запрыгнул на подоконник, схватил поморийскую книгу и прижался губами к страничке, к которой недавно прикасалась девичья ладонь. «Ах, Торвин, Торвин, — думал он, дрожа от возбуждения. — Я не сделаю с тобой ничего дурного, только чуть-чуть, самую малость помогу тебе полюбить меня. Ты даже не почувствуешь вмешательства, милая, я буду очень осторожен.»       Выскочив за ворота крепостицы, Венсель оглянулся по сторонам. Как всегда, посреди дня на привратной площади толпились люди. Но, высматривая среди них свою подругу, Венсель искал Торвин, привычную его взгляду: коротко стриженую, с саблей на поясе, в мужских портах и служебном подкольчужнике или тёмном полянском полукафтане. К нему же вдруг подошла рослая, статная красавица в богатом, но скромном наряде. Венсель едва узнал её, а когда узнал, искренне восхитился. Рядом с посадскими девками она смотрелась соколицей среди кур. И рубаха её выделялась необычным цветом — мягкой синевой морской волны, и тёмный запон, перехваченный на талии тканым пояском, выглядел добротно, но вместе с тем строго. А узоры по подолу, вороту и запястьям были так искусно вышиты белой нитью и канительным серебром, что повторяющиеся в них лебеди казались живыми. Только платок Торвин надела не по-девичьи простой, в тон запону, без узоров и бахромы. И не виднелись из-под его края кончики кос с яркими лентами. — Ну как? — спросила она напряжённо. — Потрясающе, — ответил Венсель.       «Мятными Кущами» называлась лавка, торгующая сластями, в небольшом зальчике при которой можно было сразу же съесть покупку, запив её травяным или ягодным взваром. Зальчик этот был, пожалуй, одним из самых милых и уютных заведений в посаде. Столики в нём стояли маленькие, как раз на двоих, и возможно, именно поэтому местные парочки облюбовали «Кущи» для свиданий. Не успевшие влюбиться сладкоежки тоже захаживали туда, но по посаду уже гуляла полушутливая примета: хоть два раза посидел в «Кущах» — непременно влюбишься ещё до конца круга.       Венсель с Торвин вошли в «Кущи», неся с собой кувшин взвара, кружки и корзиночку с пряниками. На входе они неожиданно столкнулись с другой парой, уже покидающей зал. Как ни странно, это были Пригляд в праздничной рубахе и Муравка в красно-белом запоне и платке, расшитом аляповатыми розами, больше похожими на кочаны капусты. Увидев Венселя, она просияла улыбкой и потихоньку показала ему сложенные щепоткой пальцы — жест одобрения у тормалов. Пригляд же, как обычно, еле слышно поздоровался, уставился в пол и прошмыгнул мимо. — Этот-то что здесь делал? — буркнул Венсель, пододвигая для Торвин табурет к столику у окна. Она села, выбрала из корзинки пряничную звёздочку и ответила весело: — Да то же, что мы, пряниками угощался. — Я не о том. Просто странно, у него ведь квартира в Мокрой. — Не, я как раз могу его понять. Мокрый посад — преунылая дыра: ни лавок тебе, ни кабака… М, вкусно-то! Хочешь? — Торвин протянула Венселю половинку своего пряника. «А всё-таки я ей не безразличен», — подумал тот, принимая угощение и пододвигаясь к девушке поближе. — Давай я буду выбирать пряники для тебя, а ты — для меня? — предложил он. — У нас в Загриде в Маэлев день принято так гадать друг другу о судьбе. — Давай, пожалуй. — Что сей миг вытяну — то тебе и будет. Не боишься? — Ничуть, — уверенно отозвалась Торвин. — Я знаю, ты вытянешь для меня самое лучшее.       С трудом успокоив взметнувшийся в душе буйный вихрь, Венсель опустил руку в корзинку, вслепую выбрал пряник и, зарядив силой, протянул ей. Это оказалось сердечко в бело-розовой глазури. — В этом круге ты встретишь настоящую любовь. Торвин взяла пряник из его рук, поднесла к губам и вдруг вспыхнула ярким румянцем, сделавшись от этого в глазах Венселя ещё краше. «Ну же, смелее», — мысленно взмолился он. Однако Торвин почему-то оказалась на редкость устойчива к чарам. — Погоди-ка, — сказала она, опустив сердечко на стол перед собой. — По правилам ведь теперь я должна вытянуть предсказание для тебя. Так?       Не дожидаясь ответа, она тоже вынула из корзинки пряник и протянула Венселю. — Что это значит? Венсель задумчиво покрутил в руках пряничного скакуна. — Меня ждут перемены в жизни. — Надеюсь, добрые? — Скорее, да. Моя матушка говорила, для девушки конь предвещает удачное замужество, а для мужчины — повышение по службе. — Ну так ешь, чего же ты, — воскликнула Торвин. — А какие ещё бывают знаки? — Птица — к дальней дороге, рыба — здоровье, овечка или коза — богатство, кролик — к прибавлению в семействе, глаз — узнать что-то новое… — А звезда? — Исполнение желания. — Значит, дурных знаков не пекут? И правильно, не хорошо это — своими руками печь кому-то злую долю. — Дурной знак — это когда пряник ломается у гадающего в руках. Тогда в том, что он обозначает, следует ждать убыли, а не прибытка. — Золото превратится в черепки? — усмехнулась Торвин. — Ты о чём? — Да так, не обращай внимания. Поморийская присказка. Ешь.       И Торвин надкусила своё сердечко. Венсель затаил дыхание, ожидая, когда сработают наложенные им на пряник чары, но время шло, и ничего не происходило. «Может, подействует позже?» — подумал он и откусил своему пряничному коню покрытый медовой глазурью хвост. А Торвин вдруг вздохнула и сказала тихо, мечтательно глядя за окно: — Кто знает, может, оно и правдиво, твоё загридинское гадание… Знаешь, я ведь прежде даже не думала о том, что смогу кого-то полюбить. Это только в книгах всё просто: увидали друг друга и сразу поняли, что вот она, судьба. А на деле — ходит человек с тобой рядом день за днём, здороваешься с ним, болтаешь по делу и так просто, даже пиво вместе пьёшь… Пустяки? Но с ним почему-то всегда тепло и надёжно, хоть знакомы всего-ничего. И думать о нём хочется каждый миг. И увидишь хоть издали — сразу светло на душе. Знаешь, как это бывает? Венсель кивнул. Торвин тут же сама придвинулась к нему, обняла за плечи и спросила серьёзно: — Как понять, что всё это — настоящее, не самообман, не пустая блажь, нахлынувшая от безделья? Велирад говорит, у всех баб одно на уме: лишь бы к кому прилипнуть. — Велирад ничего не понимает в женщинах, — шепнул Венсель Торвин и едва удержался, чтоб не коснуться губами прядки волос над её ухом. Теперь, когда они сидели, прижавшись друг к другу так тесно, свежий, здоровый запах её кожи кружил ему голову. Торвин же, слишком занятая своими мыслями, ничего не замечала: ни горячего, сбивчивого дыхания Венселя, ни странного блеска в его глазах, ни его рук на своей талии… — А ты понимаешь? — спросила она чуть слышно. — Увы, тоже нет. Но зато знаю один секрет. Чтобы понять, подходит мне человек или нет, я представляю себе (только ты не смейся), будто мы живём в одном доме, прямо в одной комнате. Едим вместе, спим рядом, постоянно видим друг дружку без прикрас, среди самых обыденных дел. Если получается — значит, и в жизни мне с ним будет хорошо. Вот я про мастера Итана сразу понял, что мы поладим, хоть совсем ничего о нём не знал. А с тем же Велирадом — даже представить себе ничего подобного не могу, сразу волосы дыбом. Ну вот, смеёшься… — Да ты не обижайся, — сказала Торвин, с грубоватой лаской чуть подпихнув Венселя плечом. — Я просто как представила себе: прихожу из крепостицы домой — а там опять Велирад… Упаси Маэль. — А если я? Торвин задумалась, забавно наморщив лоб. Некоторое время она молчала, а потом её лицо просияло улыбкой. — Ты — да запросто. Ты мой самый лучший друг.       Обратно они возвращались уже в сумерках, кружным путём, наслаждаясь покоем и вечерней прохладой. Взявшись за руки, неторопливо шли мимо парочек, целующихся у фонтана, играющей в проулках ребятни, стариков на лавочках у ворот…       В Гончарном проулке было уже совсем темно и тихо. У своих ворот Торвин остановилась, стянула с головы платок, взъерошила волосы. Собравшись с духом, Венсель неловко обнял её и сказал: — Ах, Торвин… Ты лучше всех. Я люблю тебя. — Я тебя тоже, — ответила она, а потом вдруг легонько ткнула его кулаком в живот и спросила с улыбкой. — Признайся, ты ведь нарочно выдумал всю эту чушь про гадание на пряниках? Венсель вздрогнул от неожиданности и промямлил нерешительно: — В некотором роде… Но не совсем. — Ну и ладно, — Торвин снова крепко прижала его к себе и увесисто, по-дружески хлопнула ладонью по спине. — Спасибо, Венс. Благодаря тебе я нынче разобралась в своих чувствах и теперь точно знаю, чего хочу.       Оставшись на улице в одиночестве, Венсель сел на мостовую у ворот и крепко задумался. В том, что чары подействовали, сомневаться не приходилось: Торвин нынче была к нему удивительно благосклонна. Только благосклонность эта оказалась несколько странной, не такой, как он ожидал. Впрочем, поостыв слегка и поразмыслив над событиями вечера, Венсель решил, что всё обернулось не так уж плохо. Главное — Торвин приняла решение. Теперь следует дать ей время привыкнуть к внезапно вспыхнувшему чувству, освоиться с ним. Она ведь так серьёзна и обстоятельна во всём, глупо было надеяться, что подобная девушка сразу же бросится к парню в объятия. Нет, Торвин не из таких. Нужно быть терпеливым, и сделать ей предложение честь по чести. А ещё — позаботиться о нормальном жилье. Не в перевязочной же им жить, когда всё сложится? Подумав так, Венсель встрепенулся, вскочил на ноги и живо пошёл в сторону Старокозлиного проулка. Уж если кто сможет подсказать ему, где искать квартиру в посаде, так это Олизар.       Олизар без труда нашёлся в «Старом Козле», притом пребывал он в весьма добром расположении духа и запросто согласился показать Венселю пару дельных мест. Например, сходить вместе к пекарю, дядьке Хвату. В пекаревом доме имелась просторная клеть с отдельным выходом в проулок. Плата за съём показалась Венселю вполне приемлемой, но Олизар заявил, что серебряный в луну за конуру без очага — сущий грабёж. После продолжительного и весьма шумного торга, в течение которого Венселю не раз казалось, что их вот-вот вышвырнут за дверь, Олизару удалось сбить цену почти вдвое, и хозяин клети, как ни странно, остался этим полностью доволен. — Ты если с приоградцем дело имеешь, всегда торгуйся, — после, уже на улице, поучал Венселя Олизар. — Для них побазарить — первейшее развлечение, не торгуешься — вроде как не уважаешь. Ну а если увидят, что понимаешь в деле, и язык у тебя хорошо подвешен, так даже уступят побольше. Вот лесные — те сразу верную цену называют, и с неё уже не сойдут. С ними торговаться — только зря обидеть. — А как одних отличить от других? И те, и другие ведь тормалы. — Ну, как… Олизар задумался, даже запыхтел от напряжённой работы мысли, а потом, решив, что объяснить чужаку разницу на словах невозможно, сказал легко: — Да просто смотришь, и сразу видно, кто из лесу, а кто — нет. Венсель ничего не понял, но на всякий случай кивнул. А Олизар, обрадованный наметившимся взаимопониманием, тут же поинтересовался: — Когда новоселье? — Даже не знаю. Завтра я, верно, только вещи перетащу… — Значит, будешь свободен? Ну так приходи вечерком ко мне в гости. Проводим Дожинки, как полагается. Торвин тоже будет. Придёшь? Венсель кивнул и в душе порадовался тому, что всё складывается так удачно.       Домой, в крепостицу, Венсель вернулся неожиданно поздно. Стражи впустили его и даже ни о чём не спросили, но, отворяя калитку, они громко ворчали между собой насчёт всяких-разных целителей, шастающих невесть где по ночам.       Во внутреннем дворе стояла дремотная тишина, на конюшне лошади мирно хрустели травой. Привычно повернув по внутренней галерее к посту дежурного, Венсель уже в подробностях представлял себе, как славно он через миг завалится спать, когда вдруг обнаружил, что сбыться этим мечтам не суждено. Его кто-то ждал: из неплотно прикрытой двери перевязочной в галерею сочился свет. Сразу насторожившись, Венсель подумал с раздражением: «Как хорошо, что завтра я отсюда съеду. Не жильё, а проходной проулок какой-то. Да чего я, собственно, крадусь? Пока ещё перевязочная — мой дом. Кто бы там ни был, это он пришёл ко мне, а не я к нему.» Решительно распахнув дверь, Венсель шагнул в комнату — и увидел мастера Итана, сидящего на лавке у окна. В руках у него была поморийская книга без обложки. Точно так же, как нынче днём Торвин, он читал, поставив на подоконник свечу, только в отличие от девушки маг выглядел каким-то бледным, рассеянным и усталым, и куртка на нём почему-то была неряшливо расстёгнута… — Мастер Итан? — безотчётно встревожившись, окликнул его Венсель. Итан тут же поднял на него глаза. — Здравствуй, Венсель. Хорошо, что ты пришёл, я уже начал волноваться. — Я был в посаде, — начал Венсель виновато, а потом, нащупав связной браслет на запястье, заметил уже спокойнее: — Вы ведь могли позвать меня в любой миг. Итан вздохнул осторожно, потёр ладонью грудь. — Друг мой, связные браслеты предназначены для служебных переговоров. Я же хотел видеть тебя исключительно по личной надобности. Но теперь уже слишком позднее время для разговоров. Одно только я обязан тебе сказать прямо сей миг: жаль, что ты не извлёк урока из происшествия на балу. Эта девушка, — мастер Итан провёл пальцем по корешку книги Торвин. — Она ничем не заслужила того, чтобы её судьбу исковеркали приворотом. Венсель вспыхнул одновременно от возмущения и стыда. — Я люблю Торвин! — воскликнул он сердито. — Я женюсь на ней и сделаю всё, чтобы она была счастлива! Итан едва заметно поморщился и снова коротко, напряжённо вздохнул. — Нет, друг мой, — сказал он грустно и тихо, — ничего не получится. По неопытности ты путаешь вожделение с любовью. Венсель покраснел ещё сильнее, хоть казалось, что дальше уже некуда. — Ничего подобного! Дело вовсе не в… — Не горячись, просто выслушай меня. Истинная любовь не знает принуждения. Воля возлюбленной неприкосновенна. Если ты действительно любишь Торвин, предоставь ей свободу и право быть собой. Это самый драгоценный подарок, который ты можешь ей сделать. Если ты не способен с уважением отнестись к выбору своей возлюбленной, то любишь ты не её, а себя рядом с ней. Венсель опустил глаза и дрожащей рукой начертил перед собой знак очищения, разрушая приворотные чары. Мастер Итан подошёл к нему, легко потрепал по плечу и сказал сочувственно и мягко: — Будь уверен, ты сделал правильный выбор. Не отчаивайся, это вовсе не означает, что ты должен сдаться и перестать верить в свою любовь. Просто помни, что счастья по принуждению не бывает.       Закрыв дверь за мастером Итаном, Венсель сразу задул свечу и упал в постель, но ещё долго не мог заснуть, ворочался с боку на бок, злясь то на наставника, то на самого себя. Умом он понимал, что наставник сказал ему чистую правду, но досада скреблась в душе, словно мышь на чердаке. «Всё равно буду ухаживать за Торвин, — думал он упрямо. — И никто мне этого не запретит. А мастер Итан со своими замшелыми представлениями о приличиях даже семьёй обзавестись не сумел. Какое право он имеет что-то мне говорить?»       Наутро Венсель проснулся поздно, недовольный, разбитый, в предвкушении тяжёлой работы. Однако переселение из крепостицы в Печной проулок вышло куда менее хлопотным, чем он ожидал. Оказалось, что за всё время службы он не только не оброс имуществом, но даже толком не распаковал вещи, привезённые из дома. Теперь большую часть из них следовало просто снести на поганый двор: из парадного платья Венсель вырос, бельё минувшая хлябь разукрасила пятнами плесени, шерстяные копытца побила моль. Остальное вместе с выданным Венселю кастеляном служебным барахлом без труда увязалось в тюк. Была, правда, ещё связка книг, купленных в Городце, но их Венсель решил не забирать, а оставить в перевязочной для Торвин. Кто знает, возможно, со временем в крепостице найдутся и другие любители лёгкого чтива.       Сдав кастеляну постельное бельё, он закинул на плечо узел с пожитками и побрёл в посад, заселяться в свою первую самостоятельно нанятую квартиру. На свежую голову и при свете дня новое жильё показалось ему удручающе неуютным. Единственное мизерное окошко смотрело в глухой забор, и потому, несмотря на погожий день, в комнате было темновато и мрачно. Из обстановки имелись лишь лавка у стены да плетёный короб в углу.       Приказав себе не поддаваться панике, Венсель бросил на пол узел с вещами, уселся на него сверху, закрыл глаза и попытался почувствовать текущие вокруг потоки силы.       В любом, даже самом унылом месте непременно отыщется благоприятный поток. Нашёлся он и в Венселевой клети. Через распахнутое окошко комнату наполнял запах свежего хлеба, тянущийся из пекарни дядьки Хвата. Вздохнув с облегчением, Венсель попытался представить себе, что он живёт в этом доме уже много кругов подряд, обустроенный, женатый, довольный жизнью. Вот здесь, под окошком, будет печурка. Стенки её он побелит извёсткой, а трубу выведет за окно. А вот там, в углу, можно построить кровать и отгородить её пологом…       Венсель представил себе ясно и чётко, как приходит со службы, отворяет дверь. Дома чисто, тепло, на полу толстый коврик из пёстрой шерсти, в печи весело потрескивает огонь. А на лавке сидит его жена, улыбаясь, расчёсывает гребнем длинные чёрные волосы… «Но это же вовсе не Торвин, — подумал Венсель, усилием воли отгоняя странное видение. — Может, Муравка?» И представил себе в этой комнате хлопотливую Муравку.       Получилось отлично, прямо как в яви: младшие детки возятся на полу у печи, Зорька на лавке неумело, но старательно крутит веретёнце, а Муравушка в ярком платке, обернув руки рушником, ставит на стол горшок с капустными щами. Вот только за столом на хозяйском месте сидит вовсе не он, а Славница Пригляд.       Венсель снова мотнул головой и постарался вызвать в сознании как можно более отчётливый образ самого себя. Вот он уютно сидит с ногами на постели, завернутый в тёплый плед. В руках у него интересная книга и кружка с горячим вином. Получилось неплохо, только обстановка вокруг нарисовалась совсем не та: тесная, пыльная, но полная света комнатёнка, потолок наклонный, словно в мансарде. Огромное окно, оплетённое плющом, распахнуто настежь, а за ним — простор, зелёные поля, перелески… Замок Норт? «Тьфу, нет, — подумал Венсель с раздражением. — Похоже, нынче неподходящий день для просмотра вероятностей. Займусь-ка я чем-нибудь попроще. Например, схожу на торг, прикуплю свечей и занавеску на окно.»       Торг в тот день оказался удивительно многолюдным и шумным. Целые семейства чинно гуляли вдоль лотков, красуясь яркой праздничной одеждой. Даже немолодые и небогатые пары принарядились, вытащив из сундуков красные рубахи, шитые узорочьем запоны* и светлые платки. Но ярче всех были разодеты девицы на выданье. Приоградские невесты щеголяли в цветных кубельках** из дорогих тканей поверх ярких рубах, лесные девы сменили простые тёмные сорочки и рогожные запоны на искусно вышитые, праздничные. У парней на рукавах красовались плетёные косы и тесёмки из ярких ниток. На лотках кроме обычного товара всюду лежали короба с девичьими украсами, дорогим рукодельным инструментом и широкими, гладкими браслетами. Они бывали и кожаными, и костяными, и даже из металла. Венсель вспомнил, как недавно он вместе с Муравкой бегал по торгу в Хребтецком посаде, собирая «приданое» для Вожановых вдовиц, и внезапно сообразил, к чему всё это мельтешение: нынче Дожинки, грядёт пора свадеб! Жениху-тормалу кроме выкупа, отдаваемого семье невесты, полагалось сделать и самой невесте подарок, в который обязательно входили особые свадебные обручья, украшенные символами роднящихся семей и оберегами. Те, кто беден да рукаст, делали их сами, богатые иной раз заказывали мастерам. Но чаще всего женихи покупали заготовки и на них своей рукой наносили узор. Вот и ходили нынче парни вдоль лотков, приценивались к гладким обручьям, выбирая из них на свой вкус и кошель. Венсель тоже подошёл посмотреть. Сперва он просто забавлялся, рассматривая выставленный на продажу товар, потом увлёкся, и наконец решил для себя: а почему бы ему не посвататься к Торвин по-тормальски? Потратив немало времени, он выбрал обручья из светлого рога. Осталось придумать для них подходящий узор.       Теперь полумрак и пустота в комнате не только не мешали, но даже казались правильными и уместными. Венсель сел на пол, положил обручья перед собой. Знаком Торвин он решил сделать лебединое пёрышко, а в качестве своего взял символ с родового герба, и, представив себе горностая, играющего с лёгким пёрышком, заставил картинку проявиться на гладкой поверхности рога. Результат ему понравился, хоть горностай почему-то получился больше похожим на кошку, а пёрышко вышло уж слишком большим. Полюбовавшись немного на свою работу, Венсель спрятал обручья за пазуху, поближе к сердцу, и, весьма довольный собой, завалился на лавку.       Запланированные на вечер дела были слишком важными, чтобы так бездарно проспать. Венсель вскочил — и увидел, что за окном уже синеют сумерки, а в комнате сгустилась почти ночная темнота. Кое-как пригладив волосы и одёрнув на себе куртку, он сунул ноги в сапоги и бегом бросился на выход. Пустынный проулок встретил его тишиной и безлюдьем. Следовало спешить.       Прежде Венселю и в голову не приходило путешествовать по крышам, но нынче у него не было времени огибать чужие заборы. Вскарабкавшись сперва на собственные ворота, а с них — на крышу дома пекаря, Венсель оглянулся и с удовольствием обнаружил, что по верху до Старокозлиного вовсе не не так далеко, как по земле. Он перешагнул через конёк крыши, разбежался по скату, перескочил на столбик ворот и, оттолкнувшись от него, ловко перепрыгнул проулок. Дальше был беспорядочный и будоражащий кровь бег по чужим крышам, заборам, навесам… Пару раз Венсель едва не сорвался, в одном месте, наступив на трухлявую доску, проделал изрядную дырку в крыше чьего-то сенника… Всё это было, скорее, весело, чем страшно. Спрыгнув на землю внутри столярова двора, он постучал в дверь к Олизару и тихо рассмеялся, представив, как удивится парень его внезапному появлению. Однако дверь распахнулась — и на пороге возникла Торвин! Она, похоже, недавно вернулась из патруля, её рубаха ещё пахла лошадью, лесом и немного — потом. Разглядев, кто стоит перед ней, Торвин расцвела улыбкой, схватила Венселя за руку и втащила скорее в дом.       Внутри Олизаровой каморки нынче было светло, тесно и весело. Горели свечи, прямо посередине комнаты стоял накрытый праздничной скатертью стол. На нём красовалось изрядное угощение: свежий хлеб, горшок пареной с зубаточьим мясом репы, хрустящий хворост, блины с заедками… Вокруг сидели дядька Нечай с тёткой Хортицей, Рыська в ярком платочке, и на месте хозяина — сам Олизар. Рыська тут же вскочила и, улыбаясь во весь рот, сунула в руки Венселю кружку с яблочной бузой***: «Угощайся!», а тётка Хортя навалила для него в миску горячее. — Давай, братец Венс, ешь-пей, не стесняйся! — радостно поприветствовал его Олизар. — Ты у меня нынче самый дорогой гость: где б я был, кабы не твоё умение! — Рыська, дура, — прикрикнула добродушно тётка Хортя, — дай господину Венселю хоть руки отереть!       Так Венсель неожиданно для себя прямо с крыши попал на настоящий тормальский пир и оказался принятым на нём тепло и радостно, словно в кругу родни. Причина празднества вскоре объяснилась. Олизар выкупил бирку мастера и теперь, как полноправный член посадской шорной гильдии, собирался открыть своё дело. Узнав о том, дядька Нечай предложил ему забыть все старые счёты и пригласил совладельцем в свою мастерскую. Заодно вскладчину и при помощи Торвин они выкупили соседний с Хортами дом, так что вскоре свежеиспечённому мастеру предстояло и новоселье. Но самую главную новость Хорты приберегли напоследок. Было уже выпито немало хлебного пива, сурицы и яблочной бузы, щёки разрумянились, заблестели глаза, разговоры шли всё веселее. Вдруг Олизар встал со своего места, требуя внимания, постучал ложкой о пустой горшок и сказал торжественно: — Вот я теперь мастер, скоро стану собственным домом владеть. Самое время остепениться, обзавестись семьёй. Как думаете, прав я аль нет? Все охотно закивали подбадривая его продолжать. — Ну а раз так, то не буду и откладывать дело в дальний сундук. Дева Торвин из рода Белых Лебедей, пойдёшь ли за меня? — вынув из-под лавки мешок, Олизар извлёк из него и показал всем свой дар. Это были не девичьи обручья, а настоящие воинские наручи из литой кожи, украшенные рисунком: чёрный волк и белая лебедь стояли на них лицом к лицу. — А что, — весело отозвалась Торвин, — жених ты видный. Но сперва испытаем, годишься ли для меня. Налезет на тебя моя рубаха — так пожалуй, и соглашусь. Торвин вытянула из-под лавки свой свёрток с подарком, развернула. Тётка Хортя ахнула, смахнув со щеки слезу. Рубаха была всем на загляденье: ярко-красная, с богатой вышивкой по вороту и груди. Хоть знаки Торвин использовала не тормальские, а те, что с детства видела на одеждах своей кровной родни, веяло от них заботой и любовью, и умение вышивальщицы было выше любых похвал. Размер же рубахи был таков, что не оставалось ни малейших сомнений, для кого она с таким старанием шилась.       Венсель сосчитал про себя до десяти, чтобы сердце снова вспомнило, как биться, а потом сказал как можно спокойнее, пытаясь удержать на лице пристойную случаю улыбку: — Поздравляю, ребята! Я так за вас рад… Только знаете… Вы уж извините меня, мне надо идти. Дела и всё такое… Он вскочил из-за стола, да так неловко, что роговые обручья, без приключений пролежавшие у него за пазухой всю сумасшедшую скачку по крышам, вдруг выпали на пол. Венсель кинулся было поднять, но Торвин успела первой.       Рассмотрев, что именно он уронил, Торвин вздохнула растроганно, вложила обручья в его ладони, а его самого крепко сжала в медвежьих объятиях, изо всех сил притиснув к своей груди. — Венсель, милый, — проговорила она виновато и вместе с тем радостно, — прости меня ради Маэля! Я совсем позабыла, что Дожинки нынче не у меня одной… Но и ты тоже хорош: собрался жениться — а друзьям ни пол слова! Разве можно быть таким скрытным? Или ты всё знал? — подозрительно прищурившись, она тут же спросила у Олизара. Тот в искреннем недоумении отрицательно помотал головой. Тогда Торвин повернула Венселя к себе за плечи, бережно пригладила ему волосы, отряхнула, поправила ворот рубашки и сказала серьёзно: — Иди. Конечно же, иди к ней! И пусть у вас всё получится. А Олизар, крепко прихлопнув его по плечу, добавил: — Смелее, парень. Она тебе не откажет. И Венсель, кое-как вывалившись из двери дома и с трудом вписавшись в калитку, побрёл по проулку на негнущихся ногах. А Торвин и Олизар проводили его до ворот, остановились, обнявшись, крикнули: «Удачи!» и помахали ему руками. Венсель заставил себя обернуться, чтобы махнуть им в ответ. Хоть в проулке стояла непроглядная темень, он даже изобразил на лице улыбку: друзья не должны были догадаться, как тяжело и пусто теперь у него на душе. — Зря Венс так трясётся, — сказал Олизар, запирая калитку. — В этом деле порешительнее бы надо. Надеюсь, у него хватит духу исполнить задуманное до конца. — Зря ты так мало в него веришь, — ответила Торвин чуть укоризненно. — Венс умеет быть и решительным, и настойчивым, когда захочет. Но знаешь, всё же я на него немного обижена. Мог бы хоть познакомить с этой своей милой. Вдруг там какая-нибудь ужасная вредина и уродка? Олизар едва заметно улыбнулся в ответ. — Торвин, прошу тебя, перестань. Ты сей миг прямо как мой батя. Главное ведь, чтобы девушка нравилась самому Венсу. Даже если окажется, что она самая настоящая ракшица, мы с тобой это как-нибудь переживём.