Лучший друг

      Из Старокозлиного проулка Венсель вышел к фонтану. Бесполезные обручья жгли ладони, словно раскалённая сталь. Размахнувшись как следует, он зашвырнул их в воду, подальше от парапета. — Рехнулся? — грубо рявкнул кто-то сзади, из тесноты. — Люди, вообще-то, пьют отсюдова. — Тебе, что ли, чистить? — невесело улыбнулся Венсель. Крепкая рука ухватила его за шиворот, встряхнула хорошенько, и всё тот же голос назидательно произнёс: — Чистить-то, понятно дело, гарнизонному лекарю. Да только на сколь его хватит, ежели каждый засранец повадится мусор в воду кидать? Вот ща как сведу тебя до караулки… — Это был не мусор! — возмутился Венсель. — И вообще, я сам маг! — Так ты, значить, порчу наводить вздумал? А ну полезай, доставай что кинул! Да прежде сапоги сними! Вместо того, чтобы послушаться, Венсель внезапно вспомнил уроки Торвин: попятившись, с размаху наступил обидчику каблуком на ногу, двинул назад локтем, затем ловко вывернулся из чуть ослабевшего захвата и дал такого стрекача, что сам не заметил, как очутился на противоположной стороне посада.       Дальше он просто брёл куда-то наугад, не выбирая направления. Проулки на его пути были темны и пустынны, но за заборами пульсировала, ярко светилась жизнь, и от этого Венсель только сильнее ощущал своё собственное неприкаянное одиночество. «Кошку, что ли, завести, как мастер Итан? — думал он безрадостно. — Будет хоть, ради кого домой возвращаться. Да только что это за дом… Так, четыре стены. Проще было не съезжать из перевязочной. Но теперь возвращаться туда никак нельзя. Может, на время поменяться крепостицами с Приглядом? Поживу в другом взводе, посмотрю, что у них там за Мокрый посад такой… Да, обязательно завтра поговорю об этом с мастером Итаном».       Составив таким образом хоть какой-то план на ближайшее будущее, Венсель сразу почувствовал себя увереннее. Но на душе всё равно было гадко и уныло. Чтобы избавиться от зрелища чужого счастья, так уютно светящегося почти за каждым забором, Венсель закрыл глаза силы, впервые со дня бала оглянувшись вокруг обычным, человеческим взором. Вот теперь внешнее пришло в полное соответствие с внутренним. Пыль, духота, писк крыс в подворотнях — и непроглядная темнота впереди. К тому же очень скоро он понял, что заблудился.       Уже глубоко за полночь Венсель неожиданно вышел к задку крепостицы, так называемому поганому двору. Повинуясь какой-то странной прихоти, он зашёл внутрь и вдруг услышал тихий и жалобный собачий плач со стороны канавы, в которую по каменному жёлобу стекали нечистоты. С перепугу сразу же открывшись потокам силы, Венсель пошёл на звук. У края канавы он присел на корточки, осторожно глянул вниз, и обнаружил, что не ошибся: действительно, в зловонном болоте под стоком погибало живое существо. Собака была крупная, стоя на задних лапах, она, верно, достала бы носом Венселю до подбородка. Именно поэтому она ещё оставалась жива. Упираясь задними лапами в дно ямы, бедняга из последних сил удерживала морду над поверхностью смрадной жижи, в которую жара превратила сточную воду. Первым порывом было немедленно броситься на помощь. Однако, поразмыслив здраво, Венсель сообразил, что даже встав ногами на твёрдое дно и взяв собаку на руки, едва ли он сумеет вытолкнуть её из грязи и поднять выше края канавы, не говоря уж о том, чтобы после выбраться на сухое самому. Для безопасного спуска и подъёма нужна была лестница или хотя бы достаточно длинная и прочная жердь. Беглый осмотр поганого двора не дал ничего подходящего, но Венсель припомнил, что видел на пекаревом дворе лесенку, которой дядька Хват, верно, пользовался для чистки дымохода и починки крыш. «Держись, я мигом», — сказал он собаке и бегом кинулся в Печной проулок.       Вернувшись на поганый двор с лестницей, Венсель первым делом свесился в канаву и убедился, что собака не утонула. К счастью, она дождалась его возвращения. Перемазанная грязью морда виднелась над поверхностью нечистот, и светящиеся зеленью глаза смотрели с отчаянной надеждой. Венсель спустил лестницу в жижу, упёр её в дно, потом разделся до подштанников. Осторожно спустившись по пояс в грязь, он нащупал тело собаки и собственным поясом стянул её грудь пониже лопаток. Теперь можно было подниматься наверх, подтягивая собаку за ремень.       То, что казалось таким простым в мыслях, на деле обернулось тяжёлой и долгой работой. Грязь держала цепко, а собака настолько обессилела, что ничем не могла помочь. Да это, пожалуй, было и к лучшему, любое лишнее движение только расшатывало хлипкую лестницу. И без того пару раз ремень выскальзывал у Венселя из рук. Приходилось спускаться и начинать всё заново. А однажды он даже оступился и загремел вниз вместе со своей ношей, окунувшись в помои с головой. Однако недаром говорится, что терпеливым Небесные Помощники благоволят. Под утро пленница сточной канавы и её спаситель, оба измученные, мокрые и грязные, оказались, наконец, на твёрдой земле. Какое-то время они просто без сил неподвижно валялись рядом, но потом Венсель почувствовал, как грязь начинает засыхать на коже неприятными корками, и понял, что пора шевелиться. Собака даже не пыталась встать, так что он поднял её на руки и поковылял к колодцу в Задворном проулке, из которого обычно ближний край посада брал воду на хозяйственные нужды. Возиться в холодной колодезной воде было удовольствием ниже среднего. Вскоре вокруг образовалась огромная вонючая лужа, но промыть до конца густую собачью шерсть так и не удалось. Дома, во дворе, Венсель разжёг костерок, выпросил у соседа корыто и большой котёл, нагрел воды и сперва отмылся сам, потом вымыл и старательно вычесал гребнем свою находку. Она была не только мокрая и грязная, но вдобавок израненная, очень голодная и заморённая жаждой. Венсель напоил её, скормил ей весь свой запас хлеба, и только потом вспомнил, что надо бы успеть до утреннего построения забрать с поганого двора одежду и лестницу. — Так, псица, — сказал он, расстилая по полу плащ. — Вот здесь можешь лежать. Сегодня же куплю тебе нормальный тюфяк, но пока обходись тем, что есть. А вот тебе в ведре вода. Когда меня нет, изволь вести себя пристойно и не шуметь. Я теперь пойду на службу, но к обеду вернусь и принесу из поварни каких-нибудь обрезков. Всё ясно? Собака улеглась на плащ и понятливо улыбнулась, пошлёпав по полу хвостом. Чувствуя себя дурак-дураком, Венсель помахал ей рукой, запер дверь и пошёл в крепостицу.       Так в доме Венселя завелась Беата*. Это имя ей Венсель дал не случайно, она действительно оказалась на редкость красивой, когда обсохла. Её серебристо-серая шерсть была не длинной, но удивительно плотной и густой, с мягким светлым подшёрстком, а мордочка, по мнению Венселя, походила бы на волчью, если б не глаза, ласковые, миндалевидные, пронзительно голубые и самой природой подведённые чёрными стрелками. Венсель всерьёз полагал, что у неё в роду есть волки, ведь Беата оказалась не только красивой, но и на редкость сообразительной. Она никогда не лаяла, зато в единственный раз, в который на пожитки Венселя позарился вор, выказала себя умелой охранницей. Придя с дежурства, Венсель застал у себя дома незнакомого мужика, который очень тихо и смирно стоял в дальнем углу комнаты. Беата спокойно лежала перед ним на расстоянии броска и просто смотрела, а вор боялся даже лишний раз вздохнуть. Увидев на пороге хозяина дома, бедняга едва не разрыдался от счастья, хотел было кинуться к нему навстречу, но один-единственный тихий рык Беаты пресек любые попытки незнакомца сойти с места. — Хозяин, милостивец, — зашептал вор жалобно, — я ничего тут и тронуть не успел, Оком Маэля клянусь. Хочешь, серебряный отступного дам? Только отзови ты эту свою оборотицу проклятущую… Венсель посмеялся, серебряный взял, а вору велел убираться на все четыре стороны, что тот и сделал, опасливо косясь на Беату. Она же, равнодушно фыркнув, отвернулась и принялась вылизывать лапу.       Как довольно скоро заметил Венсель, Беата вообще не жаловала мужчин, особенно — гарнизонных. Когда к Венселю по каким-либо делам заглядывал дядька Хват, Беата, затаившись, напряжённо следила за ним из самого дальнего угла. Если же к Венселю приходил кто-нибудь из сослуживцев, псица немедленно пряталась под лавку и выходила обратно только после того, как за гостем надёжно закроется дверь. Столь явная нелюбовь к военным вполне могла быть результатом близкого знакомства с посадской стражей. Беата вовсе не по собственной глупости угодила в сточную канаву: кто-то скинул её туда, перед тем хорошенько отходив палкой. Следы побоев Венсель залечил, но на одну из задних лап Беата ещё долго наступала с осторожностью. За что кто-то так жестоко поступил с мохнатой красавицей, Венсель не знал, да и знать не хотел. Многие в посаде держали кур и коз, и она вполне могла попасться на краже. Но даже в этом случае он не понимал, зачем было обрекать живую тварь на мучительную и долгую смерть.       В первую же седмицу совместной жизни Венсель убедился, что его новая соседка не только умна, но и чистоплотна. А ещё отлично умеет сама открывать и закрывать входную дверь. Как у неё это получается, Венсель не смог узнать, даже поставив дома следящий кристалл: прежде чем отправиться на двор, хитрая псица снимала амулет со стола и закапывала под тюфяк.       Были и ещё кое-какие странности, подтверждавшие догадки Венселя о волчьем происхождении Беаты. Например, она наотрез отказывалась выполнять команды. Нет, она отлично знала, что значит «сидеть», «лежать» или там «на место», но в ответ на подобные обращения только отворачивалась и обиженно вздыхала. Зато на обычную человеческую речь реагировала естественно и просто, будто в точности понимала значение каждого слова. Бывало, устроившись на ночь и погасив в комнате свет, Венсель стаскивал с лавки свой тюфяк, укладывался рядом с Беатиной подстилкой, и, нежно поглаживая псицын загривок, принимался рассказывать ей о своей жизни или просто мечтать вслух о всякой ерунде. «Вот погоди, — говорил он, прижимаясь боком к мохнатому и тёплому собачьему боку, — заживёт твоя лапа, будем каждый вечер ходить гулять за посадские ворота. Побегаешь всласть, мышей погоняешь… А потом хлябь настанет, мне отпуск дадут. Поедем тогда ко мне домой, за Гриды, в замок Норт. Там здорово: полей вокруг много, на оленей можно охотиться… Ночевать будем в моей мансарде, а днём станем гулять по поместью или греться у камина в малой гостиной. Я тебя с матушкой познакомлю и с сестрицей Амели. Уверен, ты им очень понравишься».       Так незаметно пролетели три седмицы. Для Венселя они оказались полны забот и хлопот, но хлопоты эти были приятными и отвлекали от грустных мыслей. А потом Беата ушла.       Это случилось внезапно, без каких-либо явных причин. Просто однажды вечером, вернувшись домой со службы, Венсель увидел пустую комнату. Вспомнив о том, что его мохнатая подруга отлично справляется с любыми задвижками и засовами на дверях, он в панике кинулся искать её по посаду: заглядывал в каждый проулок, прислушивался у каждых ворот, за которыми ему чудилась хоть какая-то подозрительная возня… Всё было напрасно, удивительная полуволчица исчезла без следа.       Выяснить кое-что о её судьбе Венселю удалось только на следующий день. Травень, сменившийся с ночного дежурства, рассказал, как вечером, перед самым закрытием ворот в Торм, из посада в лес выбежала большая серебристо-серая собака. — Не твоя ли? — спросил он у Венселя. Тот сразу оживился: — А глаза какие? Голубые? Травень пожал плечами: — Ракш знает, я ей в морду не смотрел… А твоя сбежала, что ли? Ты сильно не расстраивайся. У неё, небось, пустовка, вот и пошла в лес, пару себе искать. Вернётся, ежели её волки не схарчат. «Эх, — подумал Венсель. — Даже Беата, и та от меня ушла… Сбежать, что ли, самому в лес, поискать? Хотя меня-то волки схарчат куда быстрее, чем её». Поэтому вместо леса он решил вечером пойти в «Старого Козла» и налакаться там самобульки до полного оракшасения. Однако до вечера ещё следовало дожить, да и служба сама себя не исполнит. Так что пока ему следовало седлать Устоя и отправляться чистить фонтаны.       Венсель подъезжал к фонтану в Мостовом посаде, когда на его запястье вдруг ожил связной браслет. — Хребтец — Барышне, — произнёс голос Кремня, командира Хретецкого взвода. — На связи, — буркнул Венсель недовольно. — Бросай всё, лети к нам. Галопом. Венсель почувствовал, как по спине побежал нехороший холодок. — Что у вас проис… Даже не дослушав, Кремень рявкнул: — Жопа у нас, полная! — Понял, еду.       Уже через миг Венсель развернул коня и рванул галопом по проулку, не жалея мостовых. Стража у посадских ворот не только не стала его тормозить, но даже расчистила выезд, отогнав с пути нерасторопный люд. Видно, дело и впрямь было серьёзным. «Знать бы хоть, что у них там стряслось. Стычка? Бедствие какое? — думал Венсель, гоня Устоя во весь опор. — И почему вызов пришёл от взводного, а не от мастера Итана? Хотя… Если пострадавших много, Итану сей миг не до разговоров».       Устой послушно отдавал все силы скачке, но мутное предчувствие беды заставляло Венселя снова и снова безжалостно его погонять. К повороту на Старый посад конь пришёл весь в мыле, дрожа и роняя на дорогу белые хлопья пены с губ. Ещё издалека Венсель заметил стоящего на развилке всадника в гарнизонной чёрной куртке. Когда их разделяло уже не более четырёх перестрелов, страж спешился, поднял руку, приказывая Венселю остановиться, и крикнул: «Коня смени!» Наскоро поблагодарив, Венсель бросил стражу поводья, вскочил в седло свежей лошади и помчался дальше. Новый скакун был куда горячее и резвее тяжеловесного Устоя. Прежде Венсель, пожалуй, побоялся бы на такого влезть, но теперь он был даже рад тому, что конь сам, без малейших понуканий вихрем летит по дороге. И всё же пять сотен перестрелов — это немалый путь. Венсель успел и поволноваться всласть, и утихомириться, и даже убедить себя в том, что всё обернётся, как надо. «Чего зря гадать? Приеду — и мастер Итан мне расскажет, что к чему", — думал он уже вполне спокойно, обгоняя телеги селян и пеших путников на Малой конной тропе.       В воротах Хребтецкого посада его ждали. Быстро разогнав столпившийся при въезде народ, старший поста крикнул: «Гони в крепостицу!» Венсель кивнул на ходу. Ворота крепостицы тоже были нараспашку. Едва Венсель влетел на внутренний двор, дневальный перехватил у него поводья и сказал: «В трапезную, скорее!» Ни мига не медля, Венсель соскочил с седла и побежал.       К удивлению Венселя, внутри крепостицы его встретила сонная тишина. Ни тревожного оживления, ни обычной для временного лазарета суеты. Распахнув последние двери, он влетел в трапезную и замер на пороге. Внутри было прохладно, тихо и пусто, только у дальней дверцы, ведущей на поварню, возились люди. На сдвинутых лавках кто-то лежал, но разглядеть человека Венсель не мог: рядом хлопотал дед Мирош, топтался взводный, и взъерошенный, перепуганный Пригляд водил над больным дрожащими руками. Все трое обернулись на звук шагов, подняли головы. «Слава Маэлю, приехал», — выдохнул Пригляд, без сил опускаясь на пол. Только тогда Венсель увидел, наконец, к кому его вызывали. Это был мастер Итан. Он лежал на спине, в расстёгнутой куртке и расшнурованной на груди рубахе, слишком спокойный, совершенно неподвижный, бледный, как береста. И Венсель, даже не прикасаясь к нему, сразу понял, что опоздал. Однако взводный и дед Мирош смотрели с такой требовательной надеждой, что он всё же подошёл, принялся ощупывать запястья Итана, приложил ладонь к сердцу, поднёс лезвие ножа к его губам… Всё это было бесполезно, сердце не билось, и полированная сталь не затуманилась дыханием. — Как же так вышло? Что случилось? Взводный пожал плечами. — Да кто ж знает. С утра Итан был нормальный: фонтан почистил, дежурному в журнале закорючку поставил. Я как раз хотел ему своего Быстрого показать. Мы на конюшню шли, а он вдруг посреди галереи остановился, захрипел и с ног долой. Когда я тебя вызывал, он ещё дышал. А теперь — вот… — Мастер Итан уже с утра чувствовал себя неважно, — еле слышно прошелестел Пригляд. — Жаловался, что за грудиной жжёт. Я ему мелиссовых капель дал. — И отпустил работать? — возмутился Венсель. Пригляд посмотрел на него жалобно своими большими невинными глазами. — Так он ведь сам ушёл… Мастер Венсель, что же теперь делать? — Вестимо что: провожать, — отозвался дед Мирош. — Эх, жаль-то как…       Попрощаться с Итаном пришло немало народу. За тот день, что он лежал под навесом у коновязи, умытый, причёсанный, принаряженный в праздничный котт, на дворе Хребтецкой крепостицы побывала добрая половина гарнизона. Куда меньше было посадских, но заглядывали и они. Мужики останавливались у ворот, смотрели издалека, тётки подходили поближе, кланялись и оставляли рядом с телом маленькие букетики из колосьев или стебельков льна. — Натащили сена, — недовольно ворчал взводный Кремень, но подкладывать новые букетики не запрещал. — Зачем они это делают? — потихоньку спросил Венсель у деда Мироша. — Это они, милый, в путь-дорогу его собирают. Человек как предстанет пред Очами Пресветлого Маэля, тот всю его земную жизнь оценит и взвесит, а после определит на новое житьё, уж в Благих Землях. Но там ведь тоже чем-то кормиться надо. Вот тётки и дают с собой всякого зерна, чтоб было чем на новом месте жить. Был бы мастеровой человек — ему б с собой и инструмент положили. Воина при оружии провожают. Тётке дали бы всякую рукодельную оснастку, малому дитю, бывает, игрушки кладут. Ну а Итан — он всё ж лекарь, ему, поди, инструмент какой положат. Но и припас с собой иметь надобно. Кто его знает, что там, в Благих Землях, на самом деле… Они потому и Благие Земли, что кто оттуда возвращается, ничего рассказать о житье в них не может. Это к тому так устроено, чтоб души сильно не горевали о том, что приходится Благие Земли покидать и снова в Землях Слёз рождаться. — Значит, по-вашему, в Благих Землях всё же лучше? Зачем же тогда возвращаться? Мирош посмотрел на Венселя терпеливо и кротко, словно на неразумное дитя, и объяснил: — Затем, что только в трудах и страданиях душа растёт, набирает силу. Коли кругом благодать, так, вроде, и стараться не для чего. Жизнь в Благих Землях — пора отдохновения. Но после следует снова расти. Так заповедано самим Творцом.       Ближе к вечеру на дворе появился пожилой мужичок с небольшим свёртком в руках. Жена его, как все прочие тётки, принесла букетик из колосьев овса. Мужичок, помявшись немного с ноги на ногу, подошёл к стоявшему тут же, на дворе, взводному и заявил: — Я есть Прасол Бобр. Господин Итан у меня в доме жить изволил. И замолчал, позволяя собеседнику как следует осмыслить сказанное. Однако взводному было не до тормальских церемоний. — Ну и? — нелюбезно поинтересовался он. Дядька Прасол недовольно хмыкнул, извлёк из конверта кусок пергамента с золотым обрезом и протянул его Кремню. — Господин Итан, видать, чуял, что скоро будет к Пресветлому Маэлю в чертоги зван. В остатний раз, как вернулся из Городца, он мне дал на подержание вот энту самую грамотку и велел, коли с ним вдруг что, прочесть её вслух при почтенном собрании. Токмо я буквы разбирать не учён, потому на тебе, мил человек. Я сей миг читать стану, а ты следи, чтоб всё было по писаному. — Уважаемый, а как ты собираешься прочесть нам это письмо, если не обучен грамоте? — спросил Венсель. — Изустно, — спокойно пояснил дядька Прасол. Затем он выпрямился, чуть откашлялся для солидности, прикрыл глаза и очень торжественно проговорил нараспев: — Я, рыцарь Итан, третий сын барона Родрика Стенгрейва, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, передаю сей документ почтенному охотнику Прасолу из рода Бобра для сохранения и поручаю ему после моей смерти огласить мою последнюю волю прилюдно а так же проследить за её исполнением. Тело моё поручаю предать огню согласно обычаю Приоградного гарнизона, а пепел опустить в воды Ночь-реки. Шкатулку красного дерева, содержащую женский убор из пяти предметов (перстня, двух обручий, ожерелья двухрядного и диадемы), выполненных из серебра с хризолитами, передаю в личное владение госпоже Амидэ Нортвуд и поручаю её сыну, Венселю Нортвуду, доставить вышеозначенную шкатулку вместе с содержимым по назначению. Одеяло из шкур рыси и кошку трехцветную по кличке Ксена оставляю господину Прасолу из рода Бобра и его жене Любаве. Ложку серебрянную с чернением дарю на память доброму моему другу Мирошу из рода Серого Гуся. Остальное имущество, что окажется ко дню моей смерти мне принадлежащим, в том числе конь дорийской породы светло-серой масти по кличке Талисман вместе с седлом, оголовьем и предметами ухода, кольчуга тивердинской работы, меч прямой обоюдоострый и дага из элорийской стали, кристаллы силонакопительные числом пять, предметы домашней обстановки и обихода, а так же счета, рукописи и личные послания, завещаю моему ученику Венселю Нортвуду. Писано мною лично в присутствии мага Городецкой крепости Гардемира Чёрного Ворона и секретаря Виталя Стаха, в первый день третьей луны суши круга три тысячи четыреста двадцать второго от сотворения мира. Заверено подписями свидетелей и малой печатью Городецкой княжьей канцелярии. — Всё верно, — кивнул Кремень уважительно. — Ну и добро, — отозвался дядька Прасол уже самым обычным, ничем не примечательным голосом. — Мне б ещё господина Венселя повидать, младшего лекаря. Не ты ль это будешь? И тормал чуть искоса посмотрел на Венселя. — Я. — А, ну, оно и понятно. Похож. Так ты, как с проводами закончишь, приходи ко мне за скарбом. Дом мой в Огородном проулке, зелёные ворота, не ошибёшься. А даже и заблукаешь — у любого спроси, где Боброва хатка, всяк покажет. Заодно и на помещеньице поглядишь, вдруг тебе сгодится. Моя хозяйка мастеру Итану и стирала, и стряпала — он завсегда был доволен. К тому ж проулок у нас тихий, только чистый народ живёт…       Венсель кивнул торопливо, только чтобы поскорее отделаться от чужого человека, так некстати говорящего ему какие-то слова, и ушёл в лазарет. Он надеялся посидеть один, в тишине, но и этого не вышло: в приёмной Пригляд с приличиствующим случаю постным выражением на роже драил полы. Чтобы не мешать ему, Венсель с ногами залез на лавку. На столе перед ним валялся раскрытый журнал. Последняя страница была исписана аккуратным, убористым почерком мастера Итана. Венсель торопливо отвернулся — и тут же его взгляд зацепился за плащ мастера Итана, сиротливо висящий на крючке за дверью. Чашку Итана с настоем тивердинской камелии, забытую на подоконнике. Берестушку с грозной надписью: «Ставьте журналы на место согласно номерам!», приколотую булавкой к полке с бумагами. Нет, находиться в лазарете было решительно невозможно. Всё время казалось, что через миг приоткроется дверь, и войдёт мастер Итан, как всегда спокойный, собранный и неторопливый. «Почему я так мало слушался его? Почему почти не общался с ним, пока он был жив? — с тоской думал Венсель. — Учился у него почти каждый день, и ни разу не удосужился просто поговорить. И не замечал, насколько серьёзно он болен. А ведь Вожан предупреждал меня… Вот Вожан — тот был мастеру Итану настоящим другом. Да даже эта беслолочь Пригляд… Ах, если бы рядом с Итаном с утра оказался я! Но нет же, младший целитель Венсель вместо того сперва болтался по посаду в поисках сбежавшей собаки, а потом предавался унынию, роняя слюни в фонтан».       Не успел Венсель с головой погрузиться в болото горьких мыслей, как дверь лазаретной приёмной распахнулась и на пороге возникла Торвин. Судя по шлему и запылённой куртке, она только что вернулась из патруля. — Вставай, Венс, — сказала она требовательно. — Подвода пришла, пора везти мастера Итана в храм Живого Огня. — Ты же должна быть в лесу, — вяло удивился Венсель. — Меня Велирад отпустил пораньше. Давай, поднимайся, хватит сидеть и размазывать по лавке сопли. Мастеру Итану такое бы не понравилось. Идём лучше смотреть на его костёр. А потом поедем в «Козла», выпьем как следует за помин его души.