Лучший друг

      На следующий день после проводов мастера Итана Венсель отправился в Огородный проулок получать свою долю наследства. Дом с зелёными воротами, и впрямь, отыскался без труда. Это была добротная изба в два поверха, с белёной печной трубою*, резными наличниками на окошках и высоким крыльцом. Жилищем мастера Итана оказалась каморка под самой крышей дома Бобров, в которую вела отдельная лесенка из сеней. По всему выходило, что жил её обитатель в крайней простоте. Кроме старого одеяла из рысьих шкур и толстой трёхцветной кошки в комнатёнке обнаружился только запертый на замок сундук, причём ключа от него нигде не было видно. Похоже, в нём и заключался весь причитающийся Венселю скарб. Сдержано поблагодарив Прасола и его жену, Венсель отдал им одеяло и кошку, забрал сундук и поспешил вернуться в лазарет.       Оказавшись вдруг, хоть и не официально, старшим целителем гарнизона, Венсель был вынужден перебраться в Хребтецкую крепостицу. Пока он решил пожить прямо при лазарете: повесил в углу перевязочной плотный полог, отгородив место для сна, затащил туда лавку, тюфяк и пару одеял, и решил, что устроился вовсе не худо. Дед Мирош, правда, разузнав о Венселевом переселении, его не одобрил и за первым же ужином высказал всё, что думает по этому поводу. — Неладно, что ты затеял жить прямо на службе, — сказал кашевар мягко, но укоризненно, ставя перед Венселем миску с томлёной репой. — У любого зверя должна быть своя нора. Всяк должен хоть иногда прийти домой, расслабиться, в покое душу отвести. Без того как ты своё дело не люби, а всё ж осторакшасит. — Живут же парни в казарме, — отмахнулся от него Венсель. — Ну, живут. Только всяк норовит поскорее оттуда съехать хоть на съёмный угол. Потому как служба — это одно, а дом — совсем другое. Человека домой тянуть должно. Подумав о своей клетушке в Печном проулке, Венсель вздохнул: — Да ну, тоска одна. Словом перекинуться не с кем. — А ты женись. Будет тебя дома живая душа ждать. Придёшь со службы, а она тебе радуется. Вспомнив недолгое время совместной жизни с Беатой, Венсель снова вздохнул. — Да кто за меня пойдёт? От меня вон даже собака сбежала… — Так то собака, она суть тварь неразумная. А жена никуда не сбежит, а напротив сама и накормит тебя, и приголубит. Венсель вспомнил лихие перепалки матушки с отцом, долгие периоды их тихого недовольства друг другом, неизменно завершающиеся скандалами и битой посудой, матушкины слёзы, отцовы ночные отлучки… — Опротивеем друг другу — так и домой не захочется. — А ты как раз на службу из дому придёшь — и будет тебе в ней сплошное отдохновение, — подняв палец к потолку, с хитрой улыбкой назидательно произнёс дед Мирош. Едва сдержав жалобный стон, Венсель схватил миску и помчался прочь из трапезной. — Эй, молодой! Посуду на поварню вернуть не забудь! — напутствовал его дед Мирош под тихие смешки сослуживцев.       Юркнув к себе в лазарет и закрывшись изнутри на засов, Венсель вздохнул с облегчением, поставил миску на стол и только потом внезапно понял, что забыл взять ложку. Время шло, еда неотвратимо остывала, однако возвращаться в трапезную мучительно не хотелось. Тогда Венсель вспомнил о серебряной ложке, которую согласно завещанию Итана следовало передать деду Мирошу. «Верно, в сундуке валяется, — подумал он, с досадой глядя на запертый замок. — Взломать, что ли? А, попробую. Всё равно ключ потерян».       Сундук оказался не только закрыт на ключ, но и опечатан запирающим заклятьем. Вдоволь поковыряв в замочной скважине и в щели под крышкой кинжалом, Венсель сумел кое-как отогнуть ригель, но при этом порезался и заляпал кровью доски сундука. Как ни странно, магический запор этого не пережил. Крышка, за которую горе-взломщик держал сундук, внезапно отворилась, и всё его содержимое вывалилось на пол.       Рассмотрев повнимательнее груду вещей у себя под ногами, Венсель обнаружил, что стал обладателем не только серебряной ложки, но также трёх батистовых рубах, шкатулки из красного дерева, кожаного кошеля, пяти маленьких чёрных шкатулочек, трёх шейных платков, пары бальных перчаток, гребня из панциря зубатки, огнива, медальона с прядкой чьих-то волос и целого вороха разноразмерных бумаг.       Первым делом Венсель схватился за ложку. Слегка отерев её о собственную рубаху, он уселся за стол и бодро расправился с ужином. Потом настала очередь прочих вещей.       Рубашки оказались Венселю великоваты, а перчатки — наоборот, малы. Шкатулка из красного дерева была заперта, хоть замочной скважины на ней не обнаружилось. Вспомнив, от чего открылся сундук, Венсель прикоснулся к её крышке раненой рукой — и угадал. Внутри лежал тот самый набор из серебра с хризолитами, который следовало передать его матери. Венсель полюбовался немного красивой игрой света в прозрачных зелёных камнях и убрал украшения назад в шкатулку. В маленьких чёрных шкатулочках хранились кристаллы — силонакопители. Венсель и так знал об этом, и потому не стал их открывать. А вот в кошель заглянул. И с некоторым удивлением обнаружил там двадцать пять полновесных золотых монет элорийской чеканки. «А мастер Итан был вовсе не беден, — подумал Венсель озадаченно. — Интересно, отчего он ютился в курятнике под крышей Прасоловой избы, если мог позволить себе куда лучшее жильё?»       Отложив кошель в сторону, Венсель принялся разбирать рассыпавшиеся бумаги. В большинстве своём это были погашенные долговые обязательства и расписки о внесении платы за комнату. Их Венсель без лишних раздумий отправил в камин. Кроме того попадались уведомления от торгового дома «Велерин и сыновья», в котором, как понял Венсель, мастер Итан имел долю, регулярно получая с неё доход. Нашлось ещё с полтора десятка посланий в розовых конвертиках, писаных, несомненно, рукою Венселевой матушки, только буквы в них были чуть богаче украшены завитушками, чем те, что Венсель привык видеть в домашней приходо-расходной книге. Разобрав письма по датам и раскрыв самое старое из них, Венсель прочитал:             Любезный Итан! Надеюсь, ты не в обиде на меня за вчерашнее? Поверь, я сама была не рада наблюдать, как ты танцуешь вольту с Розмари, зная, что могла быть на её месте! Но матушка сказала, отдавать молодому человеку больше трёх танцев подряд, не будучи помолвленной с ним, неприлично. Что поделаешь, приходится следить за своей репутацией, даже если от этого порой одни огорчения. Однако впредь будем хитрее. Мы с Арианой и Кармель составили маленький заговор. Дело в том, что в Ариану влюблён Рон Нортвуд, а за Кармель волочится мой брат. Так подыграйте же нам все трое, не будьте упрямы. Станем меняться партнёрами в очередь, и никто не сможет нас ни в чём упрекнуть. До встречи на балу у Зарренов, милый! Скажу тебе по секрету: моё новое платье будет сиреневым с белым. Изволь одеться в тон. «Кто бы мог подумать, — удивился Венсель. — Похоже, моя матушка в семнадцать кругов была презанятной штучкой.» Письмо, датированное седмицей позже, гласило:             Милый Итан! Надеюсь, твоя семья намерена в этом круге посетить бал в городской ратуше? Мы недавно получили приглашение, и я места себе не нахожу, подсчитывая деньки, оставшиеся до встречи с тобой! Буду в розовом.             Твоя Амидэ. Следующее письмо нашло адресата луной позже. Листочек был чуть измят, а конверт запачкан травой.             Дорогой, я прекрасно понимаю твоё огорчение, и сама тоже весьма расстроена отменой свидания. Увы, так надо. Моей матушке нездоровится, а без неё мне не будет пристойно отправиться к Марджери танцевать, тем более — остаться в Тревельяне с ночёвкой. Однако мне есть чем тебя утешить. Около полудня я обычно совершаю прогулку верхом. Так будет и завтра. Меня всегда сопровождает слуга, но мой конь много резвее его клячи, так что я легко оторвусь от своего стража и затеряюсь в лесу. Жди меня в роще у старой мельницы. Будь терпелив, и получишь награду.             Целую, А. «Хм… Мастер Итан, как видно, тоже был парень не промах,» — подумал Венсель. И развернул следующее письмо.             Друг мой, всё открылось. Я не знаю, кто из слуг оказался предателем, но отец осведомлён о наших встречах. Нынче я под стражей, точно преступница: мне дозволено выходить из комнаты лишь для обеда и ужина. Остальное время я коротаю за рукоделием в обществе няньки, и только ночами освобождаюсь от этого унизительного надзора. Однако темнота — не преграда для истинной любви. Нынче я оставлю окно открытым. Позови, как мы условились, и я спущу тебе лестницу. Но, ради Маэля, будь осторожен: за садом следят. Следующее письмо было отослано спустя три седмицы. Строчки утратили аккуратность, на буквах поубавилось игривых завитушек, и в трёх местах на бумаге остались следы высохших капель:             Итан, любимый, всё пропало! Завтра меня отсылают в монастырь при храме Небесных Вод, и отец говорит, что выйду я оттуда только в день собственной свадьбы. Но хуже всего то, что свадьба эта может случиться очень скоро, и притом без моего согласия. Спаси меня, придумай что-нибудь! На листке, датированном следующим днём, строки снова обрели отчётливую прямизну, а буквы украсились привычными завитками:             Милый Итан! Пожалуй, это последнее письмо, которое я смогу передать тебе, минуя посторонние руки и глаза. Совсем скоро я сяду в карету и отправлюсь в пансион при монастыре. Я с этим уже почти смирилась, даже не плачу. Своим глупым вчерашним письмом я заставила тебя волноваться, и, как вижу теперь, совершенно напрасно. В пансионе девушки обучаются кругами, и никого там ещё не съели и не замуровали навек. Я согласна ждать столько, сколько надо. Но прошу тебя, не затягивай с тем, о чём мне написал. И дело вовсе не в том, что меня страшат ранние подъёмы, молитвы и уроки домоводства. Просто я буду очень скучать по тебе. Жизнь без тебя пуста.             С надеждой на лучшее, твоя Амидэ. В тот же конверт было вложено измятое письмецо, судя по дате на штемпеле, полученное луной позже. В нём небрежной скорописью значилось:             Поторопись, ради Маэля. Отец сказал вчера, что Рон просит моей руки. Ещё немного — будет поздно. В другом конверте, помеченном той же датой, что письмо отъезжающей в монастырь Амидэ, лежало послание, выполненное рукой, незнакомой Венселю:             Любезный Итан. Наш с вами последний разговор оставил по себе весьма неприятный осадок. Я много думал о нём, и теперь пишу вам, чтобы по возможности сгладить тягостное впечатление. Поверьте, я вовсе не потому отказал вам в руке моей дочери, что нахожу вас недостойным. Напротив, вы, будучи сыном одного из моих лучших друзей и во всех отношениях приятным молодым человеком, глубоко мне симпатичны. Так же я далёк и от пустого тиранства: необходимость причинять страдания собственной дочери не доставляет мне ни малейшего удовольствия. Для полученного вами отказа есть более веская причина, чем личные антипатии или капризы престарелого отца.       Как вы, вероятно, знаете, моим дедом по отцовской линии является Амарэль, прозванный Огнеруким. Могущественный маг, отважный рыцарь, герой войны с полянами, один из тех, чьими чарами до сих пор подпитывается Ограда, в своё время он был весьма знаменит. Но теперь, пожалуй, никто уже не помнит, насколько сложным в общении человеком он являлся. Мой отец рассказывал, что дед и в молодости отличался вспыльчивостью, к старости же этот недостаток ничуть не сгладился, скорее напротив, сделался невыносимым для окружающих. В нашем замке деда боялись все, от мала до велика. К счастью, он редко покидал собственные покои, входить же в его башню без особого приглашения разрешалось лишь одному из слуг, бывшему денщику состарившегося рыцаря. Впрочем, мало ли у кого с возрастом портится характер? Беда заключалась в том, что магическая сила не покидала деда до самой его нелепой гибели. На сто восьмом круге жизни он повздорил с соседом, и результатом их ссоры стало превращение половины поместья Фламьер в выжженную пустошь. Сгорел до тла богатый город, несколько селений и замок Фламм, погибли люди. Узнав о происшествии, наместник Западной Загриды приказал препроводить виновного в Хорнборг для справедливого суда, однако старый маг и не подумал подчиниться. Предписание об аресте он съел на глазах у присланных за ним стражей, после чего заявил, что ответ им вынесут завтра поутру, в ночной вазе, и, сковав заклятьем, выставил людей наместника за ворота. Видимо, уже тогда старик был не в себе. За его выходкой последовала осада Ортнэ войском наместника, причём роль гарнизона мятежного замка исполнял один-единственный человек — сам Амарэль. Остальные обитатели Ортнэ оказались на положении пленников. Мне в ту пору уже минуло тринадцать кругов, так что я хорошо помню, как обстояли дела. В замке вскоре закончилась провизия, нечем стало топить. В камины пошла вся мебель, ради прокорма мы охотились на крыс. Деда сложившееся бедственное положение нисколько не трогало. Растрёпанный и тощий, похожий на призрак, Амарэль метался по стенам в лохмотьях, сыпал молниями и проклятьями, и никто понятия не имел, когда он успевает есть и спать. Попадаться ему на пути было смертельно опасно, в безумии он давно перестал различать своих и чужих. Неизвестно, чем бы закончилось противостояние, если бы сумасшедшего мага не подвёл его собственный склочный нрав. У него был обычай по нескольку раз за ночь выходить на стену и будить своих противников отборной бранью. Ему отвечали чаще вяло, без огонька, но однажды кто-то посмел огрызнуться. Давно уже не встречавший никакого отпора, старый маг принялся сыпать словечками, от которых покраснели бы и камни мостовой, сквернословец из лагеря наместника ответил тем же. В азарте перепалки с ним Амарэль слишком сильно высунулся из бойницы, потерял равновесие, упал со стены и разбился насмерть.       Так прискорбная случайность освободила мою семью от позора, но не от наказания за дела безумного Амарэля. Приказом наместника Западной Загриды роду Ортнэ было предписано из собственных средств оказать помощь оставшимся в живых погорельцам Фламьера, а укрепления замка Ортнэ срыть без права восстановления. Также особым распоряжением, сделанным на основании пророчества жреца храма Потаённого Огня, потомкам Амарэля впредь было запрещено вступать в браки с представителями семейств, в которых имеются проявления дара силы ближе четвёртого поколения. Моя дочь Амидэ попадает под действие этого распоряжения и потому не может стать женой мага, к тому же происходящего из рода, в каждом поколении имеющего яркие проявления дара силы.       Я понимаю, что слова мои — слабое утешение для того, кто молод и влюблён. Однако надеюсь, что со временем благоразумие возьмёт верх над страстью, и вы поймёте, что запрет этот имеет смысл.             С пожеланиями всяческих благ, ваш сосед Седрик Ортнэ. Ещё два коротких послания без конвертов гласили следующее:             Друг мой Итан! Пишу прямо, задуманное тобой — в высшей степени опасная блажь. Положим, тебе даже удастся выкрасть девчонку из монастыря. Но что вы станете делать дальше? Скрываться в Торме или в землях полян? Поверь мне на слово, Амидэ не из тех, кто согласится всю оставшуюся жизнь провести в обществе коз. Да и стоит ли эта ветреница подобных усилий? Оглянись вокруг: в Загриде полно хорошеньких барышень на выданье с куда более покладистым нравом. Так что извини, но участвовать в твоей прогулке я не стану, и тебе советую от неё отказаться.             Искренне твой, Арис Тревельян.             Господин Итан Стенгрейв, ваше поведение недостойно рыцаря. Мало того, оно порочит честь и доброе имя моей сестры. Мой отец попытался тактично разъяснить вам недопустимость ваших притязаний, но вы либо не расслышали его, либо нарочно пропустили его слова мимо ушей. Терпеть ваши выходки далее я не намерен, и потому предлагаю встретиться завтра на рассвете на лугу за храмом Подземного Огня. Возможно, сталь окажется убедительнее слов.             Дэрек Ортнэ Конверт с числом, соответствующим Щедрецу того же круга, оказался запечатан перстнем с гербом Нортвудов. На листке дорогой, плотной бумаги ровно посередине чёрной тушью идеальным почерком рукой матушки было выведено:             Ненавижу. Не смей появляться на пороге моего дома. После этого переписка между Итаном и Амидэ прекратилась на целых два круга. Первый после долгого перерыва конверт содержал послание, написанное уже привычным Венселю аккуратным и строгим почерком матушки на почтовой бумаге с вензелями Нортвудов:             Дорогой Итан. Пишу тебе ради того, чтобы попросить прощения. Надеюсь, ты будешь великодушен и сумеешь извинить горячность неопытной девушки. Отправляя тебе вздорное послание из замка моего мужа, я поступила опрометчиво и глупо. Меня несколько извиняет лишь то, что находилась я в полном смятении чувств. К тому же, скрытая от мира за монастырской стеной, я понятия не имела, что ты был ранен и находился в ту пору между жизнью и смертью. Не знала я и о жестоком решении отца. Мне казалось, ты предал меня, оставив на произвол судьбы. Однако забудем старое, нынче мы оба взрослые люди. Когда будешь в наших краях, не сочти за труд навестить замок Норт. Рон будет рад тебя видеть, ну а я постараюсь вновь заслужить твою дружбу.             С уважением, Амидэ Нортвуд. Видимо, встреча вскоре состоялась и примирение было достигнуто. Дальнейшие письма, довольно частые в течение пяти кругов, содержали приглашения в гости и короткие поздравления с праздниками. Лишь к одному, отправленному примерно за пол круга до появления на свет самого Венселя, матушкой была сделана приписка:             Ах, Итан, неужели ты находишь меня настолько легкомысленной особой? То, что ты предложил, недопустимо. Всё же я пока ещё жена уважаемого человека и мать троих детей. А кем сделаюсь, уехав с тобой? И на кого покину своих малюток? Да и подумай сам: к чему подвергать невинного ребёнка превратностям жизни в приграничье? Не будь столь слеп, пойми, что в Загриде куда больше возможностей для получения достойного образования и устройства дальнейшей судьбы, чем в диком Приоградье, где люди живут в землянках и кругами не моются, а по улицам бродят ракшасы. Будет к лучшему, если мы сохраним произошедшее в тайне и оставим всё, как есть. Так же мне кажется, что нам следует на некоторое время воздержаться от встреч. Поверь, подобное решение далось мне не легко. Но, принимая его, я забочусь прежде всего о благе нашего ребёнка. Из конверта, отправленного десть лун спустя, Венсель извлёк лист, на котором было написано рукою его отца:             Итан, дружище! Что-то ты совсем позабыл дорогу в наше захолустье: не приезжаешь погостить, и даже не пишешь… Я, конечно, слыхал, что тебе удалось попасть в милость к князю, и нынче всё твоё время занимает служба. Но неужели мой друг и сосед стал настолько важной птицей, что у него не найдётся и пары свободных дней? Приезжай непременно, охота в наших краях этой сушью изумительно хороша. Амидэ тоже будет рада тебя видеть. Да, кстати: мне нужен твой совет на её счёт. Четыре луны назад Амидэ подарила мне сына. Мальчишка растёт здоровым и крепким, но жена трясётся над ним без всякой меры и постоянно находит причины для всё новых беспокойств. Притом она совсем забросила и домашние дела, и развлечения, перестала следить за собой. Как думаешь, может ли это быть признаком душевного нездоровья? Со старшими детьми она так себя не вела. Напиши мне поскорее, а лучше — приезжай погостить и взгляни на неё сам. В тот же конверт была вложена записка от матушки:             Не подумай дурного. Ни я, ни малыш не нуждаемся в целителе. Следующее письмо от матушки мастер Итан получил только восемь кругов спустя, и, как видно, оно было ответом на его собственное послание.             Милый Итан! Я весьма тронута твоей заботой, но право, в ней нет ни малейшей необходимости. Малыш Венсель — самый обычный ребёнок, никаких признаков дара силы он не обнаруживает. Он, правда, отличается от сверстников излишней ранимостью и богатой фантазией, но в том, уверяю тебя, нет ничего чудесного. Малышка Амели в его кругах была не меньшей выдумщицей, с возрастом это пройдёт. Гораздо больше меня беспокоит неуклюжесть сына и его нежелание участвовать в активных забавах. Увы, Рон обвиняет меня в том, что я избаловала Венселя и ращу из него хилого трусишку. А ведь я всего лишь слежу, чтобы ребёнок был здоров. Не повлияешь ли ты как-нибудь на моего мужа? Восемь кругов — это слишком мало! Разве обязательно спешить с обучением мальчика фехтованию и верховой езде? Пусть сперва окрепнет и подрастёт.       Зато ты бы знал, как легко Венсель освоил буквы! Ещё немного, и он будет читать лучше, чем его старший брат. Беда только в том, что маленький проказник берёт без спросу книги в нашей библиотеке, залезая даже на самые верхние полки. Придётся приказать унести на чердак всё, что может смутить его невинный ум.       Так что не беспокойся, жизнь у нас идёт своим чередом. Нет никакой необходимости тебе срываться в дорогу ради того, чтобы побывать в нашей глуши. Не подумай, будто я избегаю встреч с тобой, просто мне кажется, что для твоего здоровья будет полезнее провести дни отпуска в тепле и покое, чем на горном перевале, в седле.             С наилучшими пожеланиями, твоя А. Новое письмо пришло из замка Норт спустя почти семь кругов. В нём матушка писала:             Любезный друг мой! Пишу к тебе, чтобы пожаловаться: утешь меня хоть парой добрых слов!       Как же быстро убегает время! Мой малыш, ещё недавно такой послушный и ласковый, стал вдруг скрытен и дерзок. Он дичится меня, не даёт ни обнять себя, ни поправить волосы. Стал сердиться, когда заглядываю к нему без стука. А ведь я всего лишь иной раз приходила полюбоваться тем, как он спит…       Представь себе: недавно Венсель вдруг без спросу перебрался жить на чердак, в каморку, куда я велела унести лишние книги. Запирается там изнутри на засов и категорически отказывается показать, что читает. Утверждает, будто я не пойму! Каково? Пришлось побывать у него тайком. Должна сказать, я до сих пор в ужасе от того посещения. В каморке такой беспорядок, столько лишних вещей! Запах пота хуже, чем на конюшне! Постель похожа на берлогу! Везде навалены книги, и какие! В его возрасте следовало бы увлекаться рассказами о подвигах и путешествиях, а он читает «Фортификацию», «Основы землеустройства», какое-то «Звездоведение», «Законы силодвижения»… А под подушкой у него я нашла сборник фривольных новелл!       Учитель тоже им недоволен: мальчишка зевает на уроках, спорит по любому поводу и допекает старика непочтительными шутками. Вдобавок кухарка недавно шепнула мне, что Венсель подглядывает за горничными! Я посетовала на это Рону, но тот только посмеялся и сказал, что пора отдать парня в науку к какой-нибудь ловкой служанке. Ах, уж лучше бы он объяснил сыну, что вести себя так не подобает! Однако, ждать от него помощи — напрасная трата времени, придётся мне побеседовать с Венселем самой.       Надеюсь только на то, что всё это — сложности временные, и, повзрослев немного, мой мальчик поймёт, как глупо себя вёл. Но всё же напиши мне, будь любезен, нет ли какого-нибудь средства ему помочь? Может, следует подавать ребёнку успокоительных трав?             Надеюсь на скорый ответ, твоя А. Ещё два письма из Нортвуда пришли луны за две до бала, так сильно изменившего жизнь Венселя. Одно из них было написано отцом.             Приветствую самого занятого мага по ту сторону Грид. Надеюсь, ты уделишь хоть немного своего драгоценного времени старому другу? В конце суши у моей жены день рождения, и в честь него мы собираемся устроить в замке Норт небольшой бал. Будь у нас всенепременно. Если ты опять не приедешь, я, право же, обижусь.             Рон Письмо матушки гласило:             Милостивый государь! Если вы равнодушны к чувствам матери, то хотя бы просто поимейте совесть! То, что вы с Ронуальдом задумали, возмутительно! Какая служба? Какой гарнизон? Мальчик слаб здоровьем! Я не удивляюсь на Рона, он всего лишь грубый солдат. Но вы, целитель! Неужели в вас нет ни капли жалости? В любом случае, услышьте меня, Итан: я запрещаю вам приближаться к Венселю и морочить ему голову, внушая несбыточные мечты. И повторяю вам ответственно, уж в который раз: у мальчика нет ни тени намёка на дар силы!             С уважением, А. Последний конверт был запечатан, но не надписан и не имел почтовых оттисков. Вскрыв его, Венсель обнаружил внутри два письма. Одно предназначалось представителю торгового дома «Велерин и сыновья» и содержало распоряжения Итана о передаче его доли Венселю без права изъятия её из дела. Другое было адресовано ему самому. Венсель бережно расправил листок, исписанный знакомым почерком наставника и прочёл следующее.             Любезный Венсель. Если ты держишь в руках это письмо, значит, у меня так и не хватило духу поговорить с тобой начистоту. Надеюсь, ты не будешь излишне строг ко мне и сумеешь простить за то, сколь мало я принимал в тебе участия. Можно, конечно, тешиться мыслью, что у меня были к тому веские причины, но надо ли лукавить? Я сперва повёл себя опрометчиво, а затем предоставил твоей матушке нести всю тяжесть последствий нашей ошибки. Сохранённые мною письма многое тебе объяснят. Возможно, после всего случившегося я не в праве давать кому-либо советы, но пусть история наших с Амидэ отношений послужит тебе уроком. Твори свою жизнь сам. Не жди, чтобы это сделал за тебя кто-то другой, и не сожалей о том, что уже сделано. Каждое мгновение жизни слишком драгоценно, чтобы тратить его на пустые ожидания и сожаления о несбывшемся. Но, сотворяя себе вероятности, старайся быть в разуме. Следование страстям выглядит привлекательно лишь со стороны, на деле же этот путь приводит к пеплу и золе. Отложив в сторонку оба последних письма, Венсель собрал остальное в кучку и со вздохом сгрузил в камин. «Подобные истории, конечно, весьма поучительны и занятны, — думал он, помешивая угли кочергой, — Но будет лучше, если обо всём вот этом никто, кроме меня, не узнает.»