Why Should I Love You?

Личные заметки

(доктор Дуглас Харпер)

Разрыв начал проявлять тревожные, агрессивные признаки. Из бездны стало выходить нечто живое: длинные извивающиеся лозы, словно порождение самой «тьмы» (метафорически, конечно). Они медленно, но уверенно выползали наружу, словно пытаясь схватить всё на своём пути. Произошло ужасное — лаборанта (Р.Хэтчинс) схватили эти зловещие щупальца. Его утащили внутрь, слишком быстро, чтобы мы смогли среагировать. Мы пытались сжечь эти лозы, разрубить их, но было поздно, субъект исчез в «разрыве» моментально. После этого мгновенно наступила тишина, будто ничего и не произошло, как будто сама «Изнанка» (название, которое подсказали коллеги) поглотила само это событие. Мой ужас не поддаётся описанию. Я чувствую смесь страха и неимоверного восторга. Эта опасность, эта неведомая сила… она манит меня словно магнит. Я не могу ничего с этим поделать. Мои чувства к этому явлению балансируют на грани безумия. Коллеги уже назвали меня сумасшедшим и собираются прекратить исследования, но я не могу позволить им это сделать. Не сейчас, когда мы стоим так близко к разгадке, когда истина так близка, что к ней можно протянуть руку. Я — единственный, кто может продолжить двигаться вперёд, несмотря на страх и сомнения. Если я остановлюсь сейчас… мы потеряем единственный шанс понять «Изнанку» и избежать катастрофы, которая может коснуться нас всех. Без знания — нет будущего.

***

Джессика, вся в поту, медленно опустилась на пол, прислонившись головой к стене. Репетиция отнимала все силы: и моральные, и физические. Выматывала, зато с таким же успехом отвлекала от мрачных мыслей. К тому же, Хендерсон было приятно почувствовать себя «в обществе» хотя бы на какое-то время, так она была не одна и не могла снова загрузить себя очередными не самыми радужными размышлениями. Это создавало некую иллюзию нормальности, словно ничего вокруг и не происходило, всего лишь школьная жизнь, а единственные ее проблемы — это как исправить очередной неуд по математике и не подвести коллектив на сцене. — Вот, выпей, — сказал Питер, с заботой протягивая ей бутылку воды. — Тебе надо отдохнуть, восстановить силы. Джесс благодарно кивнула и одним глотком выпила почти всю бутылку. — Я помогу тебе с реквизитом чуть позже, ладно? Вуд закашлялся. — Не стоит. — он тепло улыбнулся, — Чарли уже все сделал и, к слову, радостно сбежал. — Не смог больше выносить Кевина? — Вроде того. Он и так довольно энергичный, а когда увлекается… это настоящий ураган. — Да, его немного заносит, — согласилась Джессика. — Но приятно видеть, что человек занимается делом, которое ему по душе. — А тебе нравится то, чем ты занимаешься? — вдруг спросила Джессика, пряча руки в карманы кофты. — Не хочу звучать слишком пафосно, но творчество — это моя жизнь. Я люблю создавать что-то новое, что-то свое, это… будто дает мне силы, вдохновляет. Иногда помогает справиться с эмоциями, понимаешь? Джесс кивнула. Она понимала. Приятно, что люди находят себя в чем-то, что им интересно. Раньше ей нравилось пение, потом фокус сменился в сторону журналистики, а сейчас… сейчас ей не удается ни то, ни другое. И в этом Джесс винила не только Изнанку, но и себя. — Когда-то в младшей школе я весь год рисовал комиксы. Учителя говорили, что это глупо, одноклассники меня дразнили, и мне было стыдно. Но теперь смотрю на те рисунки и почему-то улыбаюсь. Я просто понял, что эти рисунки, мои увлечения, все это делает меня — мной. Джессика ничего не сказала, снова просто кивнула. Ей было приятно видеть вокруг себя людей, которые были полностью поглощены своими интересами, работой. Это заряжало, вдохновляло ее и всех остальных, сразу же появлялось желание тоже заняться чем нибудь. Но у нее было ощущение, что она здесь лишняя, будто было неважно — есть она или нет, ничего не изменится. Пока Джесс задумалась, она накручивала кудряшку на палец, чувствуя неприятный холодок, пробежавший по спине. Гадкое ощущение, обычно означающее, что скоро должно что-то произойти. Питер внезапно спросил, отвлекая ее от собственных мыслей: — Ты меня совсем не помнишь? Джессика ошарашенно уставилась на него. — О чем ты? — До твоего переезда мы вместе учились. Ну, и продолжаем, в общем-то. Джессика задумалась, пытаясь вспомнить Питера из прошлого, но образы в голове отказывались восстанавливаться. Встречались ли они после уроков? Общались? На какие уроки ходили вместе? Может, они были лучшими друзьями, а у нее это вылетело из головы? Истязатель поглотил воспоминания? Нет, бред. Питера в ее жизни вообще никогда не было, это точно (если она, конечно, еще находилась в здравом уме). — Ничего не помню, — честно призналась Хендерсон. Питер рассмеялся и помотал головой, как бы говоря «это ничего». Он и не ждал другого ответа. — «Пугало», — внезапно сказал он. — Что? Джесс была сбита с толку. Какое еще пугало? — «Пугало», — снова повторил Питер, — так они меня называли. У нее будто заработали шестеренки и размытая картинка вдруг стала очень четкой. — Так вот в чем дело. Ей едва удалось скрыть удивление, и она сделала вид, будто вспомнила его путем логических размышлений и умозаключений, ведь ей не хотелось, чтобы Питер думал, что у Джессики получилось его вспомнить только благодаря этому нелицеприятному прозвищу. Питер Вуд. Раньше — «пугало» и «деревенщина», которого так мило окрестила шайка Харрингтона, а сейчас таких как он называют аутсайдерами, наркоманами, отродьями или еще как похуже. Она знала, что про Вуда и сейчас ходили не самые приятные слухи о том, что он не просто «деревенский дурачок», а реальный фрик, который «сошёл с ума» из-за изоляции на ферме, он агрессивен, непредсказуем и от него стоит держаться подальше. Но в это, конечно, верили только полные идиоты. И в старшей школе Хоукинса таких было немало. Джессика знала, что все эти истории — дурацкие выдумки тех, кому нечего делать или кто никак не может разобраться со своей собственной жизнью, вот и придумывает всякую чушь. И таких историй в школе было немало, даже про нее и про ее друзей. В груди неприятно кольнуло, и Джессике захотелось оградиться от воспоминаний о прошлом, будто они доставляли ей физическую боль. Джессика усмехнулась и сказала: — Знаешь, ты очень похож на меня. А ещё немного — на моего брата. Но Джессике удалось выбраться из статуса «козла отпущения», а вот Питера он преследовал до сих пор, однако не было похоже, что Вуда это хоть как-то волнует. — Спасибо, наверное? — Питер вдруг заметил, что Хендерсон помрачнела, — Джессика, тебе грустно? Из-за меня? Он закашлялся. Хендерсон отвела взгляд. Ей было неловко от того, что все ее мысли тут же отпечатывались на ее лице. А она еще смеялась над Стивом из-за этого. Сама не лучше. — Немного. Питер опустился рядом. — Знаешь, в школе надо мной издеваются, говорят, что я чудила с фермы, но я не злюсь и не обижаюсь. — Почему? Питер пожал плечами и с лёгкой улыбкой ответил: — А почему я должен злиться? Джесс в непонимании подняла брови. Что это значит? Конечно, он должен злиться! Должен злиться, давать отпор, ненавидеть. Это все то, что делала она. — Они ведь правы. Я чудила. — сказал Вуд, словно это никак его не трогало, — Но, знаешь, творческие люди, например, художники, они всегда были не как все, ты не замечала? Когда не нужно притворяться — можно просто быть собой. А люди пусть думают, что хотят. Джесс притянула ноги к себе и уткнулась носом в колени. — Необычная… точка зрения. — Ну а кто сказал, что обычное — это что-то хорошее? Хендерсон хмыкнула. Питер был верен своим убеждениям и каким-то образом ему удалось заставить поверить в них и Хендерсон. Питер был прав, творческие люди — странные, но в этом ведь всегда было что-то притягательное, интересное, завораживающее. Крисси, стоявшая неподалеку, болтала со своими друзьями. И увидев взгляд Джессики, она мило помахала ей рукой. Джесс просто кивнула в ответ. Хендерсон было завидно. Крисси была милой, очаровательной, умной, совершенно хорошенькой, у нее было много друзей, приличная семья. Парням такие нравятся, девушки такими восхищаются, таких как Крисси все любят. Она — идеал, тот самый образ, которому хочется подражать. А что же Джессика? Почему она не может быть на месте Крисси Каннингем? Почему ей досталось все, пока Хендерсон должна разбираться с кошмарами из Изнанки? Неужели она не заслужила быть сейчас в кругу друзей, семьи, быть окруженной людьми, которые ее любят, понимают, поддерживают? Крисси наверняка не знала как ей повезло. Джессика бы многое отдала для того, чтобы оказаться на ее месте. И пока Робин влюбленно смотрела на Тэмми Томпсон, которая находилась в компании Каннингем, Хлоя и Кевин спорили о том, какие костюмы нужно подобрать для мюзикла. — Нет, Хлоя, ты только подумай, только представь — все в неоновых цветах, ярко, броско. Надо, чтобы все с первого взгляда ахнули. — Боюсь, у них случится кислотный передоз от таких цветов. — И пускай. Это же мюзикл, а не выставка в музее. Хлоя продолжала жевать жвачку и делать в блокноте какие-то заметки, пока Кевин продолжал фонтанировать своими сумасбродными идеями. — Мы должны сделать что-то взрывное, что-то заметное, чтобы вся сцена светилась как диско-шар! Хлоя рассмеялась и жестом остановила Брауна. — Кевин, это слишком. Поубавь свой энтузиазм, у нас ни финансирования, ни терпения на твои идеи не хватит. Кевин цокнул языком и, отчаянно жестикулируя, попытался донести свою мысль: — Я хочу, чтобы у зрителей глаза горели от восторга! — Горели, а не выгорели. Кевин, да успокойся ты. Мне кажется важно не забывать про классику. Добавим немного ретро? Будет смешанный стиль. Очередная пометка в блокноте, очередной лопнутый пузырь из жвачки. — Мы должны завлечь публику, понимаешь? — взмолился Браун. — Завлечь, а не отпугнуть. Звуки почему-то медленно начали сливаться в одну какофонию, как будто пластинку вдруг заело, и Джесс тут же схватилась за голову. Питер аккуратно положил ей руку на плечо. — Ты в порядке? Джесс отмахнулась и кивнула. — Может, отменим нашу встречу сегодня? Ты неважно выглядишь. — Нет! — слишком резко воскликнула Джессика, отчего Питер слегка дернулся. Для Хендерсон это было очень важно. Питер жил на ферме, на той самой, о которой с таким остервенением и фанатизмом писали журналисты в газетах (все-таки в Хоукинсе редко происходило что-то действительно интересное — закроем глаза на пропажу ребенка, его липовые похороны, смерть старшеклассницы и ядовитые химикаты лаборатории — это все уже в прошлом, сейчас — новый год, новая жизнь, новые сенсации), и Джессике нужно было отчаянно узнать, что же там происходит. К тому же, Питер сам пару недель назад предложил нарисовать ее портрет для его портфолио в колледж, и Джесс согласилась. Это было отличный предлог, чтобы встретиться с Питером и подробно расспросить его обо всем, посмотреть на все своими глазами. Пускай это было не из самых бескорыстных побуждений, но расследование сейчас было в приоритете, и такой шанс нельзя было упускать. К тому же, Джесс из кожи вон вылезет, но не даст Харрингтону шататься по ферме в одиночку. Она сойдет с ума, если останется не у дел. Питер снова закашлялся. Он отвернулся, доставая платок. — Эй, Вуд. Может тебе стоит сначала подлечиться, а потом уже сюда приходить? — недовольно крикнула Кэрол. — Может и правда стоит. — Вуд неловко потупил взгляд. Кэрол подошла ближе, и Джессика сразу поняла, что это не сулит ничего хорошего, особенно когда у нее такое выражение лица. Для Хендерсон одно ее присутствие было пыткой, особенно когда их борьба переходила то из реального мира на сцену, то со сцены обратно. Кэрол смотрела на них сверху вниз. Она, чуть наклонившись, чтобы никто кроме Питера и Джессики не услышал, с презрением прошептала, больше обращаясь к Хендерсон: — Похоже, ты нашла себе нового дружка. Джесс даже не посмотрела в ее сторону. Бредни Кэрол — только ее проблемы. — Это не твое дело, — ответила Джессика холодно, стараясь держать себя в руках. Но в её голосе уже ощущалось нарастающее раздражение. — А где твои друзья? Почему они не пришли тебя поддержать? — продолжала допытываться Кэрол. Она театрально скорчила грустное выражение лица и ее нижняя губа задрожала. В её глазах заплясал едкий огонек. Ей явно было весело, словно она упивалась происходящим, находила в этом то ли какое-то особое, извращенное удовольствие, то ли «питалась» этим. — Что тебе нужно? Если ты не заметила, я не настроена разговаривать, запишись на другой день, — Джесс сжала кулаки. Её раздражение начало разрастаться, проникать в голову, огнем жечь грудь. — Да знаешь… просто интересно, чем же вы втроём там занимаетесь. Чем больше мужчин, тем лучше, да? Кэрол подмигнула, и Хендерсон встала, выходя к девушке вперед. Питер поджал губы, нервно теребя руки, пытаясь понять, как уладить накалившуюся ситуацию прежде, чем она выйдет из-под контроля. — Ой, подожди… — Кэрол наигранно рассмеялась, и её голос прозвучал словно звонкий колокольчик. — Ах да, они же голубые! — Следи за языком, Кэрол, пока я, блять, еще держусь. — Неужели они тебе разбили сердце? — с издевкой спросила Кэрол, словно пытаясь подлить масла в огонь. — Я угадала? Вы поэтому не общаетесь? Или они променяли тебя на ту чирлидершу? Питер тихо, умоляюще произнес: — Давайте все успокоимся. Джессика почувствовала, как слова Кэрол ее укололи. Она все-таки нашла лазейку и абсолютно нещадно воспользовалась этим, ударила совершенно безжалостно. Джесс было действительно больно, ведь именно друзей ей сейчас остро не хватало. Обычно они всегда боролись вместе, были против всего мира, а теперь она осталась одна. И каждый сражался в одиночку, ничего не зная о проблемах остальных. — Какое тебе дело до моей жизни? Я же не спрашиваю, на кого тебя променял твой поганый дружок? Кэрол на мгновение словно окаменела, её дерзкое выражение лица исказилось, словно Хендерсон ударила ее по лицу. И Джесс поняла точно: она совершенно случайно (ну, почти) нащупала, куда бить. И это была правда, которую Кэрол не хотела признавать, ни то, что Хендерсон задела ее, и уж тем более ни то, что именно Томми ушёл от неё. А ведь никто не смел с ней так поступать. Это могло быть с кем угодно, но точно, совершенно точно не с Кэрол. — Это я его бросила! — почти истерично воскликнула Кэрол. Она стыдливо поджала губу, будто пожалела о своих словах. Ей было важно, чтобы никто не подумал, что это Томми променял ее на свою новую пассию, но и оправдываться перед другими было для Кэрол слишком низко. Все в зале вдруг повернулись к ним. — Прекратите, пожалуйста, — взмолился Вуд. Напряжение в воздухе становилось осязаемым, как будто ещё мгновение — и всё взорвётся. Кэрол вдруг потеряла контроль над собой. Её обычно насмешливое, игривое лицо исказилось злостью. Её собственная игра все же обернулась против неё. Случайная фраза и неожиданное упоминание Томми ударило по самому больному месту, по ее самолюбию, по гордости. И дело было даже не в самом Томми, а в том, что Кэрол казалось, что все вокруг думали, что он нашел кого-то получше нее, а для нее это было невозможно, невыносимо. Джессика даже не ожидала, что у Кэрол будет такая реакция. Она в общем-то и понятия не имела, что Томми действительно ее бросил, Джесс ляпнула это просто так. Внутри Кэрол закипала ярость и обида, и та дерзкая маска, за которой она постоянно пряталась, рухнула, открывая всем ее уязвимость. — Его увела такая же шлюха, как и ты, — выплюнула Кэрол. Ее голос дрожал от ярости, глаза сверкали холодным огнём. Она выплескивала все накопленные эмоции наружу, словно долго этого ждала. Было видно, что для неё это не просто спор, а способ втоптать Хендерсон в грязь, показать ее место, доказать, что они не равны и никогда не были. Джесс открыла рот от удивления. Абсурд. — Какого хрена? — возмущенно воскликнула Джессика, её голос едва не сорвался. — Не строй из себя невинность, Джессика. — язвительно произнесла Кэрол, а рот ее искривился в гадкой усмешке. — Только вот скажи, как тебе не стыдно после всего, что ты устроила? — она протягивала каждое слово, неотрывно глядя на Хендерсон. — Что ты несешь? Кэрол выглядела так, словно готова была вцепиться Джессике в волосы. — Не притворяйся, все про тебя давно всё знают. — рыжеволосая обернулась ко всем присутствующим, а затем снова к Джесс, — Сначала ты крутила с Харгроувом, потом со своими дружками, а сейчас Харрингтона оприходовала. О, не смотри на меня так! Просто скажи, сколько ты берешь за ночь? Ты для этого с Питером встречаешься? — Ты отвратительна, Кэрол, тебе бы рот вымыть. Видимо, он много чего повидал. Кевин резко выкрикнул в их сторону: — Эй! Прекратите. Иначе вы все трое вылетите! Его голос прорезал спор, требуя внимания и заставляя всех на мгновение замереть. Питер внезапно резко закашлялся. Это был странный звук вперемешку с какими-то болезненными хрипами, будто кашель рвал его изнутри. Все вокруг моментально обратили внимание на Питера, притихли и перевели взгляды в его сторону. Кэрол скривилась от отвращения и сделала несколько шагов назад, будто Вуд был заразным больным. Питер, склонив голову, виновато смотрел в пол, стараясь не встречать чужих глаз. На уголках его губ блестела дорожка крови, и он машинально стер её рукавом. Джесс прищурилась, надеясь, что ей это показалось. Внезапно все звуки начали один за другим затухать, становясь всё тише и тише, будто что-то их поглощало. Шрам на плече снова заныл, отдаваясь тянущей болью, снова напоминая о себе. Она дернулась, опасливо оглядываясь по сторонам, чувствуя, как пространство вокруг начало сжиматься. Все, кто был в зале, начали подходить ближе, медленно, почти бесшумно. Толпа сливалась в плотное кольцо вокруг них троих, неотрывно глядя Хендерсон в глаза, и в груди у нее поселилось неприятное, холодное ощущение тревоги и безысходности. Питер медленно обернулся к Джессике и тихо, едва слышно, произнес: — Где твои друзья, Джессика? Хендерсон уставилась на него. — Что? — Они тебя бросили, — ответил Вуд за нее и пожал плечами, будто его слова ничего не значили, — И ты их бросила. Ты во всем виновата. Джессика стояла, охваченная растущим беспокойством. Она не понимала, что именно происходит вокруг. Она кружилась на месте, её глаза метались, опасливо оглядываясь по сторонам, словно пытаясь найти хоть какое-то объяснение происходящему. Джессика чувствовала, что начинает задыхаться, на нее снова накатывал страх, животный ужас. — Ч-что происходит? — в отчаянии воскликнула Хендерсон в толпу, повернувшись вокруг себя. Они стояли, образуя плотное кольцо. Джессика металась из стороны в сторону, словно загнанный зверёк, который отчаянно искал путь для побега, но кругом — лишь люди. Она чувствовала, как внутри что-то туго завязывается в узел, сжимаясь до боли. Это было похоже на видение с Барбарой, такое же искажение реальности. Джесс пыталась заглянуть каждому в глаза, будто там должен был быть какой-то ответ, хоть какая-то подсказка. — Зачем ты живешь, Джессика? — прозвучал мягкий голос Крисси. Он звучал совершенно обычно, так буднично, что Хендерсон не могла поверить, что эти слова выходили изо рта Крисси. — Родители тебя не любят. — просто сказала Хлоя, будто это было что-то совсем незначащее. — Ах, да, твоя мамочка же сдохла, — произнесла Кэрол и ее рот растянулся в ненормальной улыбке, — И это ты виновата. Холод, пронизывающий до самых костей, снова накатил волной. В этот миг Джессика стала пленницей своего тела, сознания, тревоги. Люди приближались, словно хищники, окружающие свою жертву. Она чувствовала, как ловушка захлопывается, на нее давили со всех сторон, не оставляя ни единого пути к отступлению. — Ты никого не успеешь спасти. — Что происходит? — Ты никого не спасёшь, Джессика. И это твоя вина. — Хватит! Она казалась пленницей невидимой тьмы, оказалась в ловушке собственного страха и боли, крича и плача, отчаянно пытаясь вырваться из этого охватывающего кошмара. — Они будут умирать… — Один за другим… — Хватит! — У тебя на глазах… — Пожалуйста! Лица людей начали искажаться в жутких усмешках, их глаза горели голодом, готовые целиком растворить, уничтожить, стереть ее, сожрать живьем. Поглотить. — Это все из-за тебя. — Прекратите! — Ты никому не нужна, Джессика. — Сдайся. — Заткнись! Голоса вокруг Джессики перестали быть отдельными, они все слились в одну неразборчивую какофонию, монотонный гул, который заполнил всё пространство. Она видела, как рты людей медленно, отвратительно раскрывались, но слова больше не принадлежали им. Казалось, что кто-то невидимый управлял ими, и голос раздавался чужой, будто это говорили не они, а нечто постороннее пробивалось через них и говорило от их лица. Вся эта марионеточная речь была бессмысленной, чуждой, холодной, и Джессика испытывала ужас, будто чужие мысли вырываются наружу через чужие тела, превращая их в безжизненные оболочки, которые потеряли свою сущность, свою человечность. — Тебе нужно сдаться. — Ты не сможешь им помочь. — Ты утащишь их на дно. — Заткнитесь все! Джессика обняла себя двумя руками и осела на пол. — Ты будешь смотреть, как они умирают. — Это все из-за тебя! — Бесполезная дрянь. — Ты не в силах их спасти. — Ты слишком слаба, тебе это не под силу. Лица людей расплывались в кошмарном водовороте. Их рты растягивались в ужасных, ненавистных улыбках, и эти улыбки ползли по коже, рвали губы, расползались дальше, искажали лица, превращая их в нечто нечеловеческое и отвратительное. Из глаз этих фигур хлестала густая, чёрная кровь, текла струями, стекала потоком по щекам и капала на пол. Всё вокруг погрузилось в кошмар, все сплелось в одно невыносимо ужасное видение, от которого Джессика сжалась в комок, желая только сбежать, закрыть глаза и не видеть этого ада. — Это ты виновата. — Это твоя вина! — Это ТЫ ВИНОВАТА! — ТЫ! — Я умру из-за тебя, — устало произнес чей-то очень знакомый голос, но Хендерсон не открыла глаз, не подняла головы, — Это ты виновата, Джессика. — Нет… — Мы все умрем… — Нет, нет, нет! — Медленно и мучительно… Руками она закрыла уши, пытаясь заглушить навязчивый звук, но, к своему ужасу, она продолжала слышать эти зловещие голоса даже в своей голове, словно они проникли внутрь, будто… это говорила она сама. От отчаяния она пронзительно закричала, пока по ее щекам текли слезы. — Оставьте меня в покое! — ВИНОВАТА! — ТВОЯ ВИНА, ДЖЕССИКА! — ТВОЯ! ТВОЯ ВИНА! Из носа вдруг потекла кровь, тут же закапала на пол. В глазах всё поплыло, смешение реальности и видения начало поглощать её. Сквозь расплывчатую толпу она увидела фигуру Кэрол, стоящую неподвижно и пристально глядящую прямо на неё. — Я вспорю тебе живот и выпущу кишки, и пусть все увидят, как ты слаба на самом деле. Джессика в ужасе уставилась на Кэрол, и в её груди заклокотал животный страх, примитивный, словно сигнал выживания. Все ощущения свелись к одной мысли: бежать, бежать, бежать как можно дальше и как можно быстрее. В голове не было места для рассуждений или логики, только паника, сдавливающая грудь и заставляющая сердце колотиться в бешеном ритме. Она чувствовала себя загнанной в угол, без шансов на спасение, и единственным выходом теперь была только эта непреодолимая жажда сбежать, исчезнуть, скрыться от всего, что окружало её здесь и сейчас. Джессика резко вздрогнула, когда кто-то отчаянно потряс ее за плечи, затем с силой дернул на себя. Джесс, рвано выдохнув, обернулась и увидела Робин — ее спасение. Вот только взгляд ее был наполнен ужасом и тревогой. Сердце Джессики колотилось так сильно, что казалось, его слышно всем присутствующим здесь. Она отпрянула от Робин в сторону, словно боясь, что все это — продолжение кошмара, но взгляд её охватил знакомую обстановку: люди вокруг — Кевин, Хлоя, Питер и остальные — стояли рядом с обеспокоенными лицами. Кевин быстро подал ей бутылку воды, Крисси, сидя на корточках, обмахивала ее листами (видимо, сценарием), Вики протянула носовой платок, чтобы вытереть слёзы и капающую на кофту кровь. Взгляд Джессики метался по кругу, будто она все еще не понимала, где она и что происходит. Она остановился на Кэрол. В её глазах читались одновременно ужас и удивление. Все, что происходило — громкие крики, кошмарные лица, искажённые голоса — всё это было лишь в её голове. Джесс вернулась в реальность, но уши будто заложило, звуки были непривычно приглушенными, она пыталась разобрать слова, но они казались отдалёнными, отрывистыми и бессмысленными. Джессика чувствовала, как реальный мир медленно пробивается сквозь туман страха, заставляя её бороться за контроль над собой и вернуться обратно из глубин ужаса.

***

I'm not in love, so don't forget it.

It's just a silly phase I'm going through.

I like to see you, but then again,

That doesn't mean you mean that much to me.

Дилан сидел за столом в своей комнате и без конца дергал браслет на руке (подарок Райана для друзей), пока перед ним лежали два конверта. Жалкие клочки бумаги с печатью, которые могли изменить всю его дальнейшую жизнь. Его пальцы с осторожностью касались одного из конвертов. Письмо из колледжа, который выбрала его мать. Он располагался совсем рядом, где-то в Чикаго. Может быть, не самый престижный, может быть, совсем не соответствовал уровню знаний Дилана и его возможностям, но он был достаточно близко от Хоукинса. Достаточно близко для того, чтобы мать смогла продолжать контролировать его, заставляя снова и снова переживать стыд, усталость и напряжение от ее постоянного давления. Его мать сорвалась еще сильнее после того, как отец ушёл из семьи. Теперь вся её тревога и страхи сосредоточились вокруг сына, и она пыталась контролировать всё, что можно, чтобы не потерять и его. Она не давала расслабиться ни себе, ни уж тем более Дилану: — Ты не будешь таким, как он! Никогда не станешь таким же никчёмным и слабым! — Я буду следить за тобой, чтобы ты не повторил его ошибок! Ты не имеешь права подводить меня! — Ты для меня всё, и я не потерплю, чтобы ты повторил путь отца. Её опека становилась навязчивой, совсем удушающей, а страх потерять сына делал её ещё более жестокой и контролирующей. В каждом её предложении, в каждом слове звучала паника и желание защитить от всего на свете. И вместе с этим ощущалась агрессия, направленная на то, чтобы вырастить из Дилана «настоящего мужчину», вопреки всем трудностям и внутренним переживаниям сына. Дилан и сам сильно пострадал из-за того, что отец их бросил. Без поддержки и примера этого самого «настоящего мужчины» ему было очень тяжело. Именно поэтому над ним издевались в школе, он долгое время не мог найти друзей, чувствуя будто общество не принимает его и его некому защитить. Дилан испытывал не только бесконечную усталость от одиночества и давления матери, но и страх, почти животный страх, оказаться брошенным вновь. Появление Джессики и Райана стало для него настоящим спасением. Они были теми редкими людьми, с кем он мог быть собой и не бояться осуждения. А позже в его жизни появилась и Хизер, которая также стала для него важна. Дилан всегда был примерным мальчиком — послушным, ответственным, аккуратным. Мечта любого родителя, особенно гиперопекающего. Он неизменно занимал первые места на конкурсах и олимпиадах, был настоящим ботаником в очках: заучка, которого учителя хвалили, а одноклассники общались только для того, чтобы списать. В школе над ним издевались — за успехи в учёбе, за то, что он носит очки, из-за того, что у него нет отца, из-за того, что он был замкнутым ребенком, неприспособленным к привычным подростковым «нормам». Избавиться от этого образа оказалось почти невозможно, и постепенно он словно прирос к нему, сделал его частью себя, несмотря на всю боль и одиночество, которые шли в комплекте с клеймом «нерд». Однако друзья стали для него настоящей поддержкой. Они помогали Дилану выйти из своей скорлупы, увидеть в себе что-то большее, поверить, наконец, в себя. Но когда мать начала осознавать, что теряет контроль над сыном, в ход пошли истерики и манипуляции. Она обвиняла Дилана в безразличии к ней, к её желаниям. — Ты меня предаешь, милый, ты выбрал своих дружков вместо семьи. Семья для тебя ничего не значит? — Тебе всё равно, что я для тебя делала. Ты забыл, кто тебя воспитал? — Тебе плевать на мать и на родной дом. Ты не думаешь о том, как твои поступки ранят меня? — Забыл, кто всегда был с тобой, когда тебе было плохо? Ты эгоист, Дилан. Поводом для ссор становились и друзья. Мать запрещала Дилану общаться с ними, пытаясь удержать сына в тесных рамках своего собственного мира и не давая ему свободно дышать. — Эти твои дружки плохо на тебя влияют. Я не потерплю, чтобы ты общался с ними. — Они разрушают тебя! — Тебе друзья важнее семьи? Важнее матери? Все это только ещё сильнее усугубляло внутреннюю борьбу Дилана между его, как ему раньше казалось, долгом быть «пай мальчиком» и его стремлением к свободе. Второй конверт Дилан держал еще осторожнее, его пальцы чуть подрагивали то ли от страха, то ли от предвкушения. Это был ответ от Бостонского колледжа. Он был признан достаточно престижным, у него была хорошая репутация, пускай это не Оксфорд, но именно в этот колледж Дилан и мечтал попасть, чтобы наконец вырваться из этого затхлого города, из плена матери и получить шанс на новую жизнь. Смотря на эти два письма, Дилан ощущал какую-то усталость, словно тяжёлый груз давил на плечи. Казалось, что даже просто сидеть и смотреть на эти конверты было невыносимо. Он и правда устал от постоянной борьбы между ожиданиями матери и его собственными мечтами. Дилан метался в своих мыслях, он словно застрял между двумя мирами. С одной стороны, он не хотел расстраивать мать, которая всеми силами старалась удержать его рядом. Но выбрать Чикаго — значит предать себя, потерять свою последнюю частичку свободы, отдать контроль полностью в чужие руки, остаться в месте, где свобода — всего лишь иллюзия. С другой стороны в душе билось острое желание вырваться отсюда, убежать, открыть новую страницу своей жизни и пойти в колледж, который он выбрал сам. Это — символ надежды и перемен. Это — вызов. Вызов себе, матери, городу, да всему миру! Ещё у него была мысль о том, чтобы пойти в колледж вместе с Райаном, человеком близким и знакомым, который мог бы стать опорой в этой «новой жизни». Но… Дилан знал, что в Бостон Райан не поступит. Он даже не был уверен, что тот вообще пойдет в колледж. На него свалилось слишком многое. А у Митчелла своя жизнь, свой путь, и он, пожалуй, не должен его никому навязывать. А еще он не должен упускать свой шанс. И лучше ему сохранить это все в секрете. Но в душе у него росла тревога, чувство какой-то безысходности, будто любой его выбор будет стоить ему слишком дорого. Ошибаться было нельзя, на кону слишком многое. Он стоял на перепутье, где каждый выбор — это не просто шаг, это судьбоносное решение, от которого зависело всё. И самое страшное в этом — принимать решение без чьей-либо помощи, в одиночку. Любое действие — это только твоя ответственность и если ничего не получится — это только твоя вина. Будущее оставалось туманным и неопределённым. Дилан думал, размышлял, взвешивал, анализировал. А еще постоянно дергал за резинку браслета, которая больно врезалась ему в запястье. Несмотря на боль, он не останавливался, пока кожа не покрывалась красными, болезненными следами. Следами его скрытой борьбы. Боль постепенно становилась невыносимой, но именно в этом он каким-то образом находил облегчение. Для него причинение себе боли стало способом справиться с накопившимся стрессом и переживаниями, своеобразным «наказанием» за собственную слабость, за ощущение неспособности контролировать свою жизнь. Он тщательно прятал эту привычку от матери, и уж тем более от друзей, ото всех, боясь, что кто-то увидит его настоящий страх и уязвимость. Стоять в душе под горячей водой, почти кипятком, постоянно ковырять ногти, царапать кожу острыми предметами: булавками, иголками, иногда даже лезвиями от бритвы или канцелярского ножа, все это приносило ему странное облегчение. Не удовольствие, но облегчение точно. Чтобы избежать вопросов и подозрений, Дилан старался тщательно убирать следы: никогда не подавал вида, не демонстрировал повреждения, лезвия и аптечку прятал в «тайных» местах — в ящике с двойным дном или под половицей, которая очень легко отходила, если ее подковырнуть в правильном месте. Никто в его окружении не догадывался о том, через что он проходит, ведь Дилан тщательно маскировался. Скрывая свои раны, мысли, переживания, он оставался в полном одиночестве со своими внутренними демонами. Дилан всегда стремился к порядку — в жизни, на учебе, в доме, в мыслях, в голове, в жизни. Везде. Для него был важен чёткий распорядок, организованность и контроль над каждой мелочью. Он тщательно выстраивал свою собственную систему, которая помогала ему чувствовать себя в безопасности: аккуратные стопки книг, расписание дел на день, списки покупок, четкие границы в отношениях с людьми. Всё это создавало ощущение стабильности и давало ему то самое приятное ощущение спокойствия. Порядок для него был не просто привычкой, а своего рода «якорем» в мире, где было слишком много неопределённости. А неопределенность его пугала. Неопределенность вела к беспорядку. А Дилан его не любил. Боялся. И Дилан никогда не думал, что однажды его жизнь охватит полный хаос — тот самый, который нельзя контролировать, нельзя просчитать. И имя его — Райан Спенсер. Полная противоположность порядка. Райан жил по своим правилам, в постоянном движении. Он импульсивный, непредсказуемый, спонтанный. Он мало кого слушал и много чего делал только так, как хотел сам. В его жизни был хаос — в мыслях, действиях, окружении. Везде. Они были полными противоположностями. Но именно Райан стал катализатором перемен, встряхнув Дилана и заставив переосмыслить прежние устои, хоть поначалу это и вызвало у него отчаянное сопротивление.

I keep your picture upon the wall.

It hides a nasty stain that's lying there.

So don't you ask me to give it back.

I know you know it doesn't mean that much to me.

I'm not in love, no no, it's because…

Райан разрушал все преграды, границы, все стены, которые Дилан так долго и упорно выстраивал вокруг себя и за которыми так долго прятался. Дилан не мог точно вспомнить, когда впервые он начал что-то чувствовать. Это было что-то такое тонкое, неуловимое, словно тихая искра постепенно, медленно и аккуратно разгоралась. Возможно, всё началось в один из тех моментов, когда Райан побил того парня, который сломал Дилану очки; может, когда их вдвоем отлупили за школой, а Спенсер как в каком-то дурацком кино защищал его и дрался до последнего, закрывая собой; может когда он прямо в лицо его матери сказал, что жизнь Дилана принадлежит ему самому, и она не имеет права с ним так обращаться; а может когда Райан дразнил его по всякому, клянчил списать, доставал, выводил из себя, перечил, переговаривался, заботился, поддерживал… Но вместе с этим в душе рос и страх. С тех пор, как в его сердце закралась тень подозрения, что Джессика ближе Райану, мысли о друзьях начали отдавать горечью. А после того, как он подслушал их разговор в коридоре, Дилан вовсе попытался отдалиться и от Джессики, и от Райана. Ему было слишком неприятно, обидно. Еще больнее было то, что они оба скрывали это от него, а они ведь друзья! Чем сильнее были чувства, тем отчетливее Дилан понимал, что всё становится сложнее. Райан может не принять его, закрыться, посчитать противным, гадким, мерзким, каким он сам себя считал. Поэтому все, что ему оставалось — это отдалиться самому, скрыться ото всех, скрыть свои чувства, затолкать их поглубже, аккуратненько (а как иначе?) засыпать землей, похоронить и навсегда избавиться. Хотя бы сделать вид. Дилан хорошо понимал, что в обществе это считалось чем-то ненормальным, чуждым, неприемлемым, совершенно диким. Он не раз слышал как мать, смотря какие-то передачи по телевизору, вечно твердила: — Опять «эти», это всё пропаганда с телевизора! — Это болезнь, с этим надо бороться! Они ненормальные! — Это не люди, им не место в нашем обществе. Он отчётливо знал, что если бы мать когда-нибудь узнала о нем, её реакция была бы непредсказуемой и совершенно безжалостной. Она могла бы просто вышвырнуть его из дома, сказав, что он для неё больше не сын. Либо она просто впала бы в истерику и сошла с ума. Ну, или во имя «исцеления», она попыталась бы «вылечить» его, прибегая к народным методам, сомнительным сеансам с гадалками и знахарями. В худшем (но это как посмотреть) случае, она могла бы отправить его в психиатрическую больницу, умоляя сделать ему лоботомию. Неважно, что с ним было бы потом, главное — исправить «дефект». Дилан сильно похудел за последнее время. Лицо его стало измождённым, кожа приобрела бледный, как у Джессики, почти болезненный оттенок. Мать заметила это и решила снова взять всё под контроль: начала пичкать его какими-то витаминами и добавками, записала к нескольким врачам, чтобы убедиться, что с ним точно всё в порядке, стала готовить для него огромные порции еды, настаивая, чтобы он не отказывался и наконец набрал вес. Она была убеждена, что его состояние связано с переутомлением и стрессом. Из-за этого мать категорически запретила ему продолжать работать в редакции, настояв, чтобы он забыл о ней, запретила помогать Кевину с мюзиклом, и убеждала сосредоточиться только на своем здоровье, не доводя себя до полного истощения и не перерабатывая. Она была непреклонна, ведь для неё главным было самочувствие сына, и она использовала все, чтобы защитить его, даже если он не хотел этого. Дилан уронил голову на стол и посмотрел на свое предплечье. Руки были покрыты следами — ссадинами, царапинами и отметинами. Все же, несмотря на старания матери, его тело рассказывало историю, которой он не мог или не хотел делиться вслух. И как бы она не старалась уберечь сына, защитить его от самого себя не смогла. Это ей было не под силу. Снизу зазвонил телефон. Дилан натянул рукав кофты обратно, глубоко вздохнул, будто к чему-то морально готовился, и спустился вниз, чтобы взять трубку. Мать сидела у телевизора и, не отрывая взгляда, спросила с подозрением: — Кто это? Дилан закатил глаза. — Не знаю, я же ещё не взял. Мать прищурилась и язвительно проворчала: — Это что, та девчонка из секты? — Какой еще секты? Мам, Сан-Диего — это город, а не название культа. — Или твой взбалмошный дружок? — Он нормальный. — Я же тебе говорила — не общайся с ними. «Хорошо, что ты хоть про Хизер не знаешь» Дилан схватил трубку, помолчал минуту, выслушивая просьбы на том конце провода и резко выкрикнул: — Я вам что, почтальон? И нет, я не дам тебе его номер телефона, Энни, пока! И не звони сюда больше. Дилан раздраженно повесил трубку. — Кто это был, милый? — спросила мать. Дилан снова закатил глаза, не зная, что мать его не видит. — Ошиблись номером. Не отрываясь от экрана, она снова спросила: — Ты сделал уроки? — Да. — Ты покушал? — Да. — Ты хочешь кушать? — Нет. — Ты принял витамины? — Те, что в белой упаковке? — Да. — Да, принял. — А в зеленой? — Тоже. Небольшая ежедневная проверка — пройдена. Телевизор в комнате гудел новостями, а мать, не сводя глаз с экрана, продолжала говорить, как в трансе, сама с собой, с сыном и с телевизором одновременно: — Матерь божья, что творится! Дилан, милый, ты только посмотри, — она ткнула пальцем в экран, — Не вздумай там шататься, там вон что творится. А то твои придурошные друзья опять тебя туда потащат и, не дай бог, втянут в неприятности. — Мам, хватит. — Вон послушай, что говорят! Дилан цокнул языком и уставился в экран телевизора, где шел какой-то специальный репортаж. В кадре брали интервью у местных жителей, которые делились своими тревогами и опасениями. На экране появилась женщина средних лет, рядом с ней подпись: «Мария Томпсон, обеспокоенная жительница Хоукинса». Она с укором и страхом в голосе говорила: — Власти ничего не делают, мэр молчит, а шериф вообще покрывает этот беспредел! Мы боимся выходить на улицу. Куда смотрит эта система? Почему никто не отвечает за нашу безопасность? — Какой бардак творится! Ни власти, ни порядка. Кому теперь можно доверять? — причитала мать Дилана. Журналистка продолжала повествование, пока в кадре показывали размытое нечто, похожее на тушу достаточно крупного животного, изрядно изуродованную следами зубов и когтей. — Это олень, который был найден в лесу неподалеку. Местные жители обеспокоены: кто-то или даже что-то нападает на животных в этих краях. Сейчас охота здесь запрещена, чтобы не усугублять ситуацию и не провоцировать хищников. Люди продолжают задавать вопросы, но дождутся ли они ответов? Это была Эллен Миллер, «Известия Хоукинса». Женщина переключила канал. — Ох… Главное, чтоб ты опять никуда не вляпался. — Что значит «опять»? — Может, мне тебя забирать из школы? — Не стоит, мам. Я все равно никогда не хожу через этот лес. Мы вообще в центре живем. Женщина задумалась, будто Митчелл открыл ей какую-то невероятную правду. — Да, ты прав. Но той дорогой иногда ходил Райан, чтобы сократить путь от работы до дома. Дилан подумал, что стоит его предупредить. Мало ли что. Дилану было всё равно на фермеров, шерифа, животных, его мысли были заполнены до краев своими собственными переживаниями. Ему это было важнее, чем новости с экрана. Он окинул комнату взглядом. Все было привычное, знакомое, приевшееся. Все было как всегда. В его голове прокручивались одни и те же слова, почти как мантра: «Милый, ты поел… милый, ты не заболел…а ты принял лекарства? А ты…а ты, а ты, а ты…» Собравшись с духом, он тихо, почти беззвучно, вернулся в свою комнату. Взяв один из конвертов, он долго смотрел на него, а затем, решительно, даже не распечатывая, выбросил в мусорку.

***

Личные заметки

(доктор Дуглас Харпер)

Двоe добровольцев (Э.Джонс, Дж.Смит), которых я тщательно отобрал для «экспедиции», вошли внутрь. Однако мы так и не получили от них никакой связи — ни слова, ни признака жизни. Вылазка оказалась безуспешной, никаких отчетов, никаких результатов. Казалось бы, можно было бы списать это на простое несчастье или технический сбой. Но теперь я понимаю: здесь всё гораздо сложнее. Это пространство — не просто бездушная пустота. Очевидно, у него есть свои, непонятные для нас, законы и… собственное сознание. Кажется, оно реагирует. Оно наблюдает. Несмотря на ужас и неопределенность, у меня нет другого пути. Я понимаю, что в один момент шагнуть туда придётся и мне. Страх и сомнения гложут меня, но предвкушение — ещё сильнее. Эта тьма таит в себе безумный потенциал, и я — единственный, кто готов рискнуть ради того, чтобы раскрыть её тайны. Я не виню своих коллег и не считаю себя «особенным», но меня не покидает ощущение, что все в моей жизни вело к этому моменту. Все, чего я достиг, через что прошел, все, что совершил — это все нужно было для того, чтобы я сейчас оказался здесь. Сегодняшние события в очередной раз напомнили мне, почему наука это не просто моя профессия, а смысл моей жизни. Ради истинного знания неизбежно приходится идти на крайние меры, даже если они выходят за пределы обычной морали и человеческих сомнений. Эти меры вынужденные, однако безальтернативные. Только так можно понять природу нашего мира и попытаться контролировать дальнейшие события. Время не на нашей стороне. Нужно собраться и действовать решительно. Без знания — нет будущего.